Цеппелин летел над Москвою. И за стеклами воздушной каюты Капитан качал головою, Рассматривая сердце смуты. «Не опускайте оконной рамы, Чтоб не задохнуться от испарений муки…» …Стоя на коленях, храмы Протягивали к небу руки. Лазарь и дочь Иаира Звали — «Воскресни, воскресни»… Бронзовой грустью мира Пушкин вздыхал над Пресней. — Кренился корабль под нагрузкой Призывов, надежд и боли. Внизу, на равнине русской, Угрюмо молчало поле. …Пассажирам под утро снится: Ветер северный кружит хлопья. России черная колесница Красный гроб везет по Европе. И смотрят в стеклянные дверцы Мертвые, синие веки. Громыхая, железное сердце Переходит горы и реки. — Ревели ветры в просторе Ужасом ночных симфоний. Но наутро все увидели море И вишневые берега Японии. «Воля России». 1930. № 11-12 СМЕРТЬ МИКАДО
Пароходы везли в тумане Тяжелые, сытые трюмы. Пел по ночам в океане Вечности голос угрюмый. Во дворце умирал Микадо Осенним вечером хмурым. Трепетали деревья сада И бредили — Порт-Артуром. Старый мастер вздыхал и плакал, Курил смолу от удушья, Рисуя аистов — лаком, И землю — матовой тушью. Тогда всеблагой и светлейший Будда с рубиновым оком Вышел из домика гейши В порту, за английским доком. Моряки, не узнавши, кричали Хриплые, дымные шутки. На тяжких крыльях печали Кружили вторые сутки. И когда душа, вырываясь, Расплескала лекарство с ложки — Голубой королевский аист Стукнул красным клювом в окошко… И Будда, отвернувшись, плакал. И плакали в небе души Над черным траурным флагом, Нарисованным мертвой тушью… «Воля России». 1930. № 11-12 ЭКСПЕДИЦИЯ НА СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС
Спрятавшись зайцем в капитанскую рубку, Весна приплывала на советском ледоколе. Он курил в снегах голубую трубку И, кряхтя, ломал ледяное поле. Весна перед зеркалом надевала серьги, Мазала губы парижским «ружем» И прыгала с палубы на Шпицберген, В белую воронку ночи и стужи. …По снегу кружили хвостами скунсы. Через горы шли медведь за медведем. Уснувшим спутникам белый Амундсен Подымаясь кричал — Вставайте! Едем!.. Все ниже и ниже спускались медведи. Шарили ветры в раскрытом чуме. Полярное солнце, краснее меди, Смотрело кровавым оком бездумья. Снега засыпали весну и розы. Весна отступала на ледоколе. — Амундсен тихо засыпал под наркозом, И врач ему сердце вырезал без боли… Прага 1929. «Воля России». 1930. № 11-12 ЦВЕТЫ МАРГАРИТЫ
— Цветы, ароматы разлейте! Цветы, вы ею забыты… Детскими голосами флейты Поют в саду Маргариты. Вы чувствуете? — пахнет раем. Вы видите: у нас крылья… Мы взлетим, мы взлетим, мы взлетаем… Мы весь зал синим ветром раскрыли. Мы над звездами ищем забвенья, Мы на землю нисходим — для муки. Мы ложимся легчайшей тенью На закате предсмертной разлуки. Только отблеск — мы чувствуем пламя. И к морям истекаем, как реки. Ты проходишь над жизнью, но с нами, И останешься с нами — навеки… Ночь восходит все выше и выше. Подымается Гость по перилам. Но и в голосе лживом ты слышишь Только отзвуки вечного пенья… 1930 БЕЛЫЙ СЛОН
Над закатом, над смертью, над всем — Золотые медузьи глаза На пастуший глядят Вифлеем, Смотрят слишком далеко назад. И тогда без числа и без мер, Гробный камень отбросив сам, — Из тебя, из гробниц, из пещер Я везде восхожу к небесам. Я расту на эстрадах дождей, Я врываюсь в оркестр городов, И с тобой в неизбывной вражде, Отдаю тебе сеть и улов. Но ты плачешь, что мой небосклон Покрывает и сумрак, и ложь. Но ты плачешь, ты видишь сквозь сон, Что и ты, как звезда, упадешь. 1930 НЕБО ПОЛУНОЧИ
По небу полуночи ангел летел. М. Лермонтов Поживи, посмотри и подумай: За границею хмурь и осень. Корабли нагружают трюмы. Умирают по парсам лоси. Да и ты голубеешь и молкнешь, В красной шапочке бродишь в лесу. Этот серый безжалостный волк нам Держит счастье твое на весу. Ты приходишь, ты просишь, ты молишь, Закрываешь руками закаты. Ты разводишь мосты, для того лишь, Чтоб проплыть твоим телом крылатым. — Над зарею — дыхание стужи. Вой оркестра в стенах зоопарка. Над зарею все выше и уже Триумфальная черная арка… Это ночь возникает из глуби. Ты подносишь свой кубок ко рту. И летишь, и серебряно трубишь Над эскадрами в гулком порту. 1930 РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПАРАД
Покрикивал сиплым альтом Горячий клубок машин, Колесами по асфальту Печатая елочки шин. Вот и Рождество для бедных, Бедное Рождество! Трубы народов медных Кричали: «Ваше-ство!»… Старый, обрюзгший герцог Сползал на луку седла. …Птица вырывалась из сердца И вырваться не могла. И все казалось — из строя Шагнет и повалится труп. И шлем улыбку откроет, Замолкших на Марне губ. И ветер опустит бархат Изъеденных газом знамен Под копыта коня монарха, Под пяту проходящих времен… — Дети собирали елки, Оставшиеся от шин. В лесах завывали волки Осипшим альтом машин. Под ветром лохматые птицы, Ныряя, летели вбок. Обугленные страницы Листал над полями Бог… «Воля России». 1931. № 5-6 БИБЛЕЙСКИЙ ЛИФТ
Вчера и сегодня, прикован навек, От стойки в подвале, от гнева и рюмок, Вскипая покорной печалью Ревекк, Как песнь эмигранта взлетает из трюма. Гудя подымается трубкою ртуть — Под вечер термометр домов лихорадит, Выкачивая тепловатую муть Ночных кабаре на садовой эстраде. И вот фонарем посветив в вестибюль, Где скучно, где мрачно, где звери и птицы, Где с улиц промасленный, синий июль Войдет как монтер и в кабинку садится, — Ты всходишь, плывешь и сквозь волны времен Почтительно скалишь скафандр водолаза И, крякнув, извергнешь десяток Ион, На берег контор вознеся по заказу. И вновь, наяву или только во сне, — Не вспомнить, не вспомнить… — но сон одинаков: С земли до небес и белее, чем снег, Воздушную лестницу видит Иаков… Так к пристани ж! к небу — и благослови! И я возношусь над пространством и страстью Поющим святым ослепленной любви Над прошлым, над тьмою, над львиной пастью… …А к утру опять сквозь туманы и плач У рамп революций веселое соло: Над городом черной рукою палач Подымет за волосы мертвую голову… «Воля России». 1931. № 5-6 ЗВЕЗДНАЯ СИМФОНИЯ
Крылатый лев, подняв крыло, как парус, Въезжает в мир, в зал, в зрителей, в меня. И беглый отблеск черного огня Взлетает вверх, во тьму, на третий ярус. …Я встаю, я готов помочь. Укротитель, ты сердце плавишь! Ты душу сжигаешь, как ночь, На белом рассвете клавиш. И мир воскрешая как звук, Ты ширишься траурным эхом Над мертвою бездной разлук — Небесная весть и утеха… — А в дверь колотя кулаком, Задыхаясь, шипел как пена Пришелец в плаще голубом: «Впустите! Я — тень Шопена! Скорее, симфония звезд Пружиною бьется в ухе! Я должен, пока еще мост Не поднят и бродят духи»… И плащ на куски изорвав, Рыдал и грозился чертом… А лакей во фраке потертом Убеждал: «Уходите, граф…» «Воля России». 1931. № 5-6 ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕЛЛЬ
В лощину, где дымный отель Клеймо на снегах выжег, Ледник, словно Вильгельм Телль, Съезжал, по ночам на лыжах И в окна стрелял, как в цель… Падала в пропасть альпийская серна. Блуждая, дрожали во льдах закаты. Плыли в пространствах, легки и безмерны, Магнетических бурь голубые раскаты. Стрельчатый бархат рос на окне. Мисс кутались в соболя. Весна приходила — и нет как нет. Сегодня — тридцать ниже нуля, И серна жарится на огне. — Часы в вестибюле ходили вразвалку. Чернели стрелы, вонзившись в «три». Горы смотрели — им было не жалко: Люби, ненавидь, живи иль умри. Но для любви одной жизни — мало, И много — для ненависти. Замерзай! — Ночь шевелила змеиным жалом И наводила слепые глаза. Ветры крутили бумажный кораблик. Взлетела ракета у входа в тир. — Разве руки твои не озябли Держать на ладонях яблочный мир?.. Засыпала, нахохлившись, черною птицей Тень, как орел на песке арены. — Ты видишь — призрак любви двоится И плачет в пространствах призывом сирены. Телль пускался за нею в путь. А в спальнях мурлыкал газ. Укрывшись, дремали постели. И всю ночь, не смыкая глаз, Смотрели сквозь стекла ели На твою голубиную грудь, В крови от стрелы Телля… «Воля России». 1931. № 5-6 ЮБИЛЕЙ РЕСПУБЛИКИ
Сегодня на улицах свято. Голуби клевали прямо из руки. Сегодня на могилу Неизвестного Солдата Известные люди несли венки. Кроткий полицейский в перчатках и шлеме Играл на перекрестке благородную роль. На углах с часов улыбалось Время, Как в парламенте улыбается король. — А день был ясный, день был жаркий. Текла, как из сердца, кровь знамен. Сегодня даже в Луна-парке Негр из оркестра был влюблен… Он пел и плакал на эстраде. Черную розу ловя в бокал, — Счастье! Счастье… — А счастье сзади Уже гремело прибоем у скал. …Вечер был дальний, сквозной и гулкий. На пробковом поясе зорь и роз Любовь выплывала в переулки, Меняясь — до и после слез. И всем казалось, что просто даром, Без лент и венков над головой. Стоял на посту у ворот казармы Солдат с ружьем — и еще живой. 1929–1931 ДОЖДЬ НА ФРИДРИХШТРАССЕ
Уж краток день. И за окном — прохлада. Студеный меч пронзает сердце мне. Был долог миг, пока я в вечность падал, Летя ко тьме с тобою наравне… …А в городе я выходил из дому, Брал кепи, светр[1] и черный, ломкий плащ И кланялся — мне было так знакомо Все: вечер, дождь и нудный, детский плач. Блестел асфальт на мокром Фридрихсштрассе. И кузов лоснился. Я ночь держал в руке. Алмаз дождя чертил стекло у кассы, Прожектор гас — и луч шипел в реке. Я выходил и речь держал к пространству На кафедрах пустынных площадей. Ты из морей вела свой звездный транспорт, Подняв соски серебряных грудей. И SOS приняв на телеграфе, В наушниках — в пространствах был мороз — Ты, не доплыв, сошла на пристань И шла в тени сквозь душный воздух роз. По белым плитам ломкий стук сандалий Проворно крался за тобой как вор. Ты шла сквозь память. И над черной далью, Зазеленев, качнулся семафор… 1930. «Воля России». 1932. № 4-6 НОЧНОЙ ПРИЛИВ
Голубые шары[2], просветленно светясь, Изливали больничную нежность трамваям И за окнами пели: — о принц, о мой князь!.. Как сердца, от высокой любви истлевая… Но огромная ночь подходила горой, Возложив небеса на покатые плечи, И стояла над миром, как древний герой, И тушила дрожащие скрипки, как свечи. …Истлевали сердца фосфорично светясь. Подымались со дна студенистые звезды. Дикий сумрак морей над крылом твоим, страсть, Колебал отягченный и траурный воздух. И поломанный веер встопорщенных крыл Волоча за собой и хромая от злости, По песку вдоль шумящих морей проходил Бледный призрак в студеном декабрьском норд-осте. Наступает зима на полуночный край. И, чернея в снегах, ты разбит и низринут. И опять ослепляющий огненный рай. Повернувшись, плывет ювелирной витриной. Замерзает над пальмами сальный отель. Заметает проспект черный ветер Кавказа. Жарко дышит, меха раздувая, метель Над прозрачною тенью закрытого глаза. Прогоняя зевотой полночную дрожь, В автоматах, над пивом, над скукой и тленьем, Ты украдкой шершавую руку кладешь На горячий и матовый бархат коленей. И гранеными кружками стукая враз, По столам проливая тяжелое пиво, Всё глядят сотней пар обезумевших глаз На внезапно возникнувший грохот прилива… Раскрываются недра под черным крылом, Тухнут скрипки оркестра и сыпятся стены. И сквозь окна и двери шагнув напролом, Ночь выходит на сцену из бури и пены… — А в воронках смерчей опускаясь, горя, Корабли отпускают надежду на волю. С ней ты двинулась, ночь. И грохочут моря, Обдавая чугунными брызгами полюс… 1930. «Воля России». 1932. № 4-6 ГОСТИНИЦА ПРИВИДЕНИЙ
Недвижное пламя пустынной зари Стояло в осеннем и диком проспекте. И, кажется, нас утешало: — умри. Усни, улыбнись — жить не стоит, и негде… В осеннем проспекте отчаливал мир. Вертелись волчком турникеты гостиниц, Где с желтого воска полов, как вампир, Мертвый воздух вдруг когти протянет и кинется… Мне душно… Мне душно!.. — А вы тоже так Томились и бились на черной планете? И вы задыхались от ветра атак? И вы? — Но вы вечны, вы — воздух столетья… Какою свистящей и горькой стрелой, От края до края — все сердце навылет — И вы пронзены на подушке ночной, Трепещете жизнью и смертью — не вы ли? — За окнами сад под дождем трепетал. Летели сквозь ночь голубые экспрессы. Плыл танго хрустальный и медленный вал Над сном, над курортом, над сердцем и лесом. На станции в дебрях кассир, как скворец Клевал из окошка: — «Откуда? Из Рима?»… — Шел дождь привидений. Надеждам — конец. Но вера, но жизнь — это неистребимо. Томитесь, рыдайте, — но разве не вы Восходите к небу над каждым столетьем. Смотрите — над вами, вокруг головы, Колеблется воздух в мерцающем свете… Века — но все то же! Века — и опять, Ступая все выше, мы — вместе, мы — вместе, Тяжелый багаж вероломства и мести Привыкнув по станциям — забывать… Приезжий, смотри же, ты — тонешь, ты — в море. Гостиница светится смертной тоской. И только любовь в погребальном уборе Глядит из-за стекол — и машет рукой… 1931. «Воля России». 1932. № 4-6 ВЫШЕ НЕБОСКРЕБОВ
Как жаль, что в Европе нет небоскребов, Чтобы моя душа Могла развеваться, как флаг созидания, На самой верхней балке конструкции, Приветствуя поступь надзвездных судеб, Идущих облачно над тобой. Ты бы закрыла пустые впадины Окон, ослепших от копоти и мелочности, — Легкими складками торжества. Ведь ты, как Адам на рассвете рая, Должна назвать миллионы вещей, Чтоб они жили в прозрачной вечности, Светясь твоим разреженным светом, Так, чтоб лебедки портов и построек, Распевая в дыму лебединые песни, Отлетали бы стаями — в бессмертье. И только ты, оставаясь на пристани, Будешь подымать фонари отплытия Своей желтеющей, человеческой рукой… «Скит». I. 1933 ЗВЕЗДА АТЛАНТИДЫ
В ночь после смерти дымился в свечах Эдиссон. Звезды летели над яблочным садом в Тамбове. Над горизонтом широкий полуночный сон Шел, наклоняясь, как ангел, сраженный любовью. Ангел мой! Ты ли вдруг в поезд, мерцая, входил На остановке в последнем рабочем квартале. В радио пел. И в кино с полотна говорил. В аэроплане летел — и крылья на солнце пылали… О, пропылай надо мной еще тысячу пышных веков! Веет бессмертьем торжественный веер заката. Видишь, как жизнь отягчает твой бедный улов, О рыболов мой! Ужель и за это — расплата? Чем ты заплатишь, откуда возьмешь ты обол? — В сети антенн бьет прибой вневременного гуда. Вихри хрипят. А в конторах, подпрыгнув на стол, Бегут, рассыпаясь, сухие персты Ундервуда. Эти ль персты, разыграв — как концерт — бюллетень, Вдруг запоют, зарыдают, что жизнь всё короче, В горло, как в скрипку, вонзясь за утраченный день Перед лицом неожиданно-глянувшей ночи. Может быть, ночью и я на разливе взволнованных лет, Трепеща, как святой, и прощая земные обиды, Ринусь в темный простор по шумящей дороге комет От последней горы потонувшей в морях Атлантиды… «Скит». I. 1933 НЕУЗНАННЫЙ ГОЛОС
Непонятен, дик и непорочен, Словно флагом огненным обвит, Над густым амфитеатром ночи Бродит голос праведной любви. Он проснулся, ничего не помня, В первый раз увидев ночь — и свет На полу огромных черных комнат, Серебром упавший на паркет. Встал и вышел. Мир был пуст и ясен. И, раскинув крылья над кино, Он запел, бессмыслен и прекрасен, И стучался лапами в окно. …И всю ночь он плыл. Не умолкая, И об стены бился, как слепой. Голубей разбуженная стая Крыльями плескалась над толпой. И всю ночь сквозь грохот ресторана Жизнь он звал, он звал любовь мою. И, охрипнув к утру, у фонтана Жадно пил холодную струю. Дикий и взъерошенный, как заяц, На заре он вымок и продрог. Так ушел, домов едва касаясь. И никто его узнать не смог. 1933 ВОЗВРАЩЕНИЕ ДУШИ
Наполовину климат отменив — Пустынь и зорь, остолбенев с вокзала, Душа проявит черный негатив И выставит в небесных окнах зала. И влажный день, как пестрое яйцо, Весь в крапинках сырых вороньих криков, Дохнет весной и жалостью в лицо, К сиренам труб мечтательно привыкнув. С полей апрель проходит налегке Растапливать разряженные парки. Он руку протянул ей, а в руке — Твой первый день, блистательный и яркий. Прохожим был невнятен тот язык, Но явственным — ответ и возвращенье. И радости, которым птичий крик На целый век надпишет посвященье. БЕЛЫЙ КРЕСТ
Тусе(неразб.)
Ты плачешь ночью во сне — И другая жизнь тяжела. В этой первой твоей весне Ты так тихо и сонно жила. А вокруг поезда бегут, В небесах самолеты гудят. Все тебя — и сквозь сон — зовут, Чтобы ты вернулась назад. — Помнишь музыку по вечерам, Лунный город и Древний мост? Помнишь, помнишь? Останься там, Под охраною верных звезд… Ходят в мире любовь и труд, Метят двери белым крестом. Перед дверью руки растут, Закрывая от бури дом. И ветвятся руки твои, Чтоб коснуться, закрыть, помочь… Ослепленные соловьи В них поют целый день и ночь. Ты им вторишь в полночный час И, проснувшись, расскажешь мне, Как закат пламенел и гас, И не мог догореть в огне. Видишь, в горе бессмертней жизнь! Не жалей же, что счастья нет. Над тобой эта древняя высь Проливает безбрежный свет. Полотно окружных дорог, Как змея, обползает наш дом. — Я для жизни тебя сберег И отметил белым крестом. ПИСЬМА РАЗЛУКИ
Вокзалы гремели, как землетрясение, И воздух был душен от слез и разлук. Солдаты из Армии Спасения Пели псалмы и теснились в круг. Мы расставались и уезжали. За бледными стеклами рос восход. Теплое облако нашей печали На окнах купе обращалось в лед. И леденея, и холодея, Звездный экспресс замерзал в пути. Мы уходили, уже не надеясь Когда-нибудь снова на встречу прийти. — Но ты упрямствуешь, повторяя О вечности жизни у врат крематория. Но ты колеблешь ограду рая Внезапным прибоем земного горя. И, изнемогая, всё просишь упрямо Хоть отзвука, эха любви и веры, Пока столетье топталось, как мамонт, У первобытной твоей пещеры. И только пьяный тапер в трактире, Все письма разлуки сыграв без нот, Под утро тебя убедил, что в мире Любовь под рояльною крышкой живет… «Скит». II. 1934 ПОЛУДЕННОЕ СИЯНИЕ
Ты чертишь планы торпеды, Регуляторы и тормоза, В нестерпимом сияньи победы Закрывая щитком глаза. Воспаленное солнце вокзала Гремело всю ночь без сна. Над тобой звезда дрожала И плыла над тобой — весна! Ты вставал в лихорадочной дрожи Над пространством, над дымом планет. Ты кричал, что еще не прожит Ряд твоих журавлиных лет… — В портах, трепеща под рукой коменданта, О море, о счастьи просил телефон. Это вскипевшая жизнь эмигранта Пела из трюмов с тобой в унисон. …О, ты иссякнешь, как скудный родник. Тенью по полдню проходит твой жребий. Только на миг ты из бездны возник — И вот растворяешься в блещущем небе… Но столько сияний и столько звуков Колеблет воздух твоих дорог, Что ты, постигая восторг и муку, Больше бы их вместить не смог. «Скит». II. 1934 СИНЯЯ БОРОДА
— Сто душ, сто форм. И вечный рай, Благоухай и отдыхай, Но только жизни не коснись и Всегда, Во сне и наяву, Жди — я вернусь и позову Шумящим ветром в синей выси… ………………………………………. Но жизнь, но голос, песнь твою Не удержать в пустом раю, В благоухающей темнице. Ночь и день — вечный плен. Голос вырос выше стен, Озирает даль и высь. Сердце, сердце — обернись! Кто томится? Кто томится?.. — Друг мой, друг мой — это ты? Слышишь зов из темноты? Кто там? — ангел, зверь иль птица?.. …В поле темный шелест трав. И, палец кровью запятнав, Ты отворяешь дверь темницы. Кто же прав? Это желтый дынный склад, Это желтый дынный дым По рукам течет твоим, Душно липнет на губах… Нет… Ах! Это головы лежат!.. Дверью — хлоп, и назад. ……………………………….. Все прекрасно и безмолвно. В дальнем море ходят волны, Веет ветер в вышине Над мостами, над домами О прекрасной светлой даме, О тебе и обо мне. Небо смотрит в окно, Рай и свет — это ложь? Все равно — Палец свой не ототрешь. Как здесь душно, как темно! Целый мир с подвалом схож. Все равно — Палец свой не ототрешь! Тонешь, падаешь на дно. Слышишь сердце? — Ни одно… Столько лап, столько рож… Что ж, Все равно: Палец свой не ототрешь! Палец свой не ототрешь… Палец свой не ототрешь И умрешь. «Скит». IV. 1937 СКАЗ О БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЕ
Ходила медведица по полю, Искала своих медвежат. От Варшавы прошла к Тарнополью, Все по лесу да по полю Косматые лапы топали. Все искала… И видит ряд в ряд На чужой стороне лежат. Все с крестами, С оторванными головами, С расстрелянными сердцами. Жалко стало мохнатой маме. Завыла, пошла по полю От Варшавы до Тарнополя. Чем жить, кого ласкать? Эх ты, косматая мать… Плохо детей сторожила. Ходила медведица, ходила. Выла медведица, выла, Ломала зубы в Беловежьи — Тяжелы следы медвежьи. И сжалился над ней Бог. Взял се с лесных дорог — В тот день, знать, во гневе не был — И поднял ее на небо. «Сияй, своим горем светися, Смотри, говорит, с небесной выси За своими медвежатами, За норами и за хатами, За полями, за пущей лесной. За конными и за пешими, За измученною страной. А я твое горе взвешу». Так и стало с тех пор: По земле пройдет Никола, Покрестит зреющее семя. По небу Илья проедется, Покропит, где пусто и голо, А над всеми — Над полями И над лесами, Над покосившимися крестами, Глубже рек и превыше гор Сияет Большая Медведица, Смотрит за русской землею… ПРОЛОГ
Лето сгорало в дыму сентября. Пепел был ветром по крышам развеян. И неподвижно стояла заря Над ледниками прозрачных кофеен. — О, пожалей не любовь, не себя — Эту поющую вечность над нами, Мелким смычком напоказ теребя Медленным сном нисходящее пламя. Мир твой поет и гудит вокруг. С этой незримой улыбкою звездной Ты воскресаешь, мой вечный друг, Бледные руки подняв над бездной. — Крылья мне! Крылья… Полуночный сон Дышит изменой над кровлями хижин. И, высоко в небеса вознесен, Черный твой лёт над бульварами выжжен. Но засыпая у лунной груди, В тихом затменьи полуночной грусти, Любовь моя, жизнь моя, — о, погоди, Верить таинственным знакам предчувствий. Сложены крылья к ногам твоим. Мир переполнен лязгом оружья. Видишь, за окнами ночь и дым. Слышишь — их голос грозит снаружи… Свищет стрела. Летит копье. Полночь выходит и видит развязку: Это страшное тело твое Молча снимает любовь, как маску… «Современные записки». 1938. Т. 66 СЕРЕНАДА
Жгучий голос трепещет на копьях ограды, И аллеи, как чаши, полны Черным блеском горячей твоей серенады И серебряным ливнем луны. О, Певец! О, испытанный голос коварства! Пощади эту жизнь и любовь пощади! Ты приходишь, как враг, разрушающий царства, И, как Демон, поешь и томишься в груди. Вот ты назван. Но ты не боишься названья. Этот миг, этот вечер — он больше не мой! Ты протянешь мне руку, и жар расставанья Ляжет пеплом на сад и пустой, и немой. Я его не узнаю — всё мелко, всё низко… Как здесь жить, как здесь петь, как любить навсегда? А над этой пустыней так ясно, так близко, Так пронзительно сладко сияет звезда… «Современные записки». 1938. Т. 66 НЕСОСТОЯВШАЯСЯ БУРЯ
Стучался дождь. Я говорил — Войдите. А он стоял, прозрачный и слепой, Стеклянною, струящейся толпой Подкладку туч насквозь прошивших нитей. И все не двигался за рамой, как портрет, И бледный лик слегка кривил и хмурил. Как будто ждал — а бури нет и нет, И с нею радости от пережитой бури. Когда сквозь сетку разоренных гнезд Ты видишь мир и слышишь шелест звезд, Чтобы с волненьем счастья и испугом Войти на зов и стать бессменным другом. «Меч». 22.V.1938 ВЕСЫ АВЕЛЯ
Ты отступаешь в тень своей судьбы, Ты умолкаешь, бедный брат мой Авель. Слабеет день и гаснет без борьбы. И дождь идет, по трубам шепелявя. Ты остаешься в комнате, без сна. Костер времен еще горит над крышей И бледная столичная весна Еще цветет, еще дрожит и дышит. О, как легки часы любви твоей! А в ветре был гортанный голос юга. Он предлагал щемящий сок ветвей, Лазурь небес, покой и руку друга. Но жизнь тебе дана не для утех. И тень весов скользит на небосводе, Пока, синея, дым твой выше всех Над утренними трубами восходит. «Современные записки». 1938. Т. 67 НОЖНИЦЫ ДАЛИЛЫ
С полями — в дружбе, с городом — в родстве, Ряды домов, асфальт и тощий ясень, Где ветры тайно шепчутся в листве О том, что мир — огромен и прекрасен, О том, что страшно жить так много лет В одном квартале и в одной квартире, Где нет ни отблеска, ни отзвука в ответ На вихрь и свет, давно идущий в мире. С экватора иль с полюса — Бог весть, Но легкий гул, как дым плывет над крышей И говорит — Один ответ лишь есть: Идти на зов, когда ты зов тот слышишь. Где волосы твои, Самсон, Самсон! Полночный ветер веет на могилы. Ты упоен. Ты спишь и видишь сон: Лязг ножниц и запястия Далилы. КОМАНДОР ПРОТЯГИВАЕТ РУКУ
За окном — полночных лип Вещий шелест и тревога. Половиц иссохших скрип Замирает у порога. Ночь угрюма и пуста, Дорогая, тухнут свечи. Тсс… — Закрой рукой уста… Видишь каменные плечи? Бледный свет дрожит у лба И скользит всё выше, выше. Это звездная судьба Смотрит в окна через крыши. Это ропот мертвых душ, Это стран надзвездных холод, Это — скука, тьма и глушь, Это — жажда, это — голод. Это — памятник тому, Что в гробу лишь множит муку, Что теперь идет сквозь тьму И протягивает руку… ПОПЫКА ВСПОМИНАНИЯ
Открыв окно и сердце в ночь, Все двери распахнувши настежь, Я так хотел помочь — Войти под кровлю от ненастья, Из раковин, где голос бурь Гудит таинственно над ухом И шепчет мне — глаза зажмурь, Живи лишь памятью и слухом… Ты слышишь? — Сердце без конца Стучит немую телеграмму И видит бледный нимб лица, Стеклом оттиснутый за раму, За расставанье, за черту Извне веденную годами. «е память вспомнит — но не ту, Что в снах беседовала с нами… А теплый ветер на висках Шуршит ночным хрустящим шелком И скажет — шах, давая мат, И ничего не вспомнит толком… НОЧНОЙ ПОЛЕТ
Ночью глухо гудела высь. — Любовь моя, счастье, проснись, проснись! Ты слышишь? Из окон, сквозь пол, со стен Льется и крушится голос сирен. Голос, как в ветре согнутая ветвь, Голос, пронзительнее, чем смерть, Без сожалений и без пощад, Голос, из рая зовущий в ад. — Любовь моя, счастье, бежим, бежим, Через огонь и через дым, Через всю муку двух тысяч лет, Безмолвно глядящих за нами вслед. Из этого мира, где тяжкий гром Падает смертью в наш тихий дом. Любовь моя, верь мне — смерти нет. Это лишь только — мерцающий свет. Медленным звуком колеблемый слух. Смерть — это наш раздвоенный дух. 1944 ВСТРЕЧА
Бензином пахла мостовая И за решеткой гаснул сад. Весенний вечер, остывая, Был весь от солнца полосат. То свет, то мрак. Лучи и тени. Их было жаль топтать ногой. Они, как пестрые ступени, Вели из мира в мир другой, Такой зеркально-непохожий, Сквозной и зыбкий, как весы, Где ты, бродя, быть может, тоже Украдкой смотришь на часы, Такой же странно-человечий В потоках света и тепла. И ждешь сто лет той самой встречи, Что здесь быть встречей не могла. МРАЧНЫЙ БЕРЕГ
Многое в жизни видали мы, И все-таки может присниться: Море, солнце, пальмы И нежное небо Ниццы. На набережной гром карнавала. Музыки скрежет и визги. Плеск набежавшего вала, Его изумрудные брызги. Прожили мы в жизни много. И все-таки жалко отчасти, Что всё было сумрачно, строго И вовсе не было счастья. Что долг обернулся изменой И вера изверилась вскоре. И только прекрасной, нетленной Осталась торжественность моря. ГОЛЫЙ ГОСТЬ
Ночь — всех призраков пора, С грустью в сердце вспомнишь это. Ходит в гости до утра Призрак вечности к поэту. Обезглавленный, босой, Робеспьер или Людовик, Он размахивал косой, Уж заржавленной от крови. И садился на кровать, И дышал темно и глухо. Ах, как трудно умирать! — Наклонясь, шептал мне в ухо. Ах, как трудно из тюрьмы, Где решетки, цепи, звенья, Выйти к свету, как из тьмы, Не зажмурясь на мгновенье. На мгновенье ослеплен, На мгновенье полон страха — Это сон или не сон: Это люди, это плаха… И потонет в ночь и мглу След, оставленный любовью: Капли крови на полу, Капли слез на изголовьи… ЧАЙКИ
На речке — зыбкий смерч волны, Метут метелью белой хлопья. Мы этой сутолкой больны На сонной пристани в Европе. Летя, шумит круговорот. О, сколько крыльев, сосчитай-ка! Дрожит, шумит, блестит, растет Их белый круг — летают чайки. Для сердобольных горожан, Бросающих кусочки хлеба, Сквозь желтый утренний туман Их легкой бурей пахнет небо. То поднимаясь в высоту, То вниз скользя с воздушной горки, Хватают чайки налету Им в воздух брошенные корки. Родных морей покинув даль, Чтобы спастись от непогоды, Они в реке найдут едва ль Свой призрак счастья и свободы. Но ветер грузно и темно Им машет факелом огромным, Как будто им, как всем бездомным, Еще вернуться суждено… ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА («Любовь моя, сестра труда…»)
Любовь моя, сестра труда И счастья кроткая подруга! Кто нас с тобой позвал сюда, Как мы нашли с тобой друг друга? Средь тысяч солнечных систем Крутились вихри синей пыли. И всё, что было перед тем, Мы, улыбнувшись, позабыли. Моя далекая звезда! Еще не время! Голос птичий В пути тревожит поезда Ночным серебряным величьем. Еще не время… Столько лет Не изменило хоть бы частью Теченья бурь, путей планет И ливней с радугою счастья. Послушай этот водопад! Тебе так много нужно силы, Чтоб сердце, с жизнью невпопад, Опять о прошлом не просило. ПОЕЗДКА НА МОТОЦИКЛЕ
Птицы к вольности привыкли, Птица вьется и поет. Хорошо на мотоцикле Целый день лететь вперед! Дай свободу быстрым коням! Заметает пылью след. Верь, и счастье мы догоним, Или счастья больше нет… Чешет ветра длинный гребень Золотые волоса. Это в поле или в небе Славят скорость голоса? Это — жизни взблеск мгновенный Над распутьями дорог. Это взвихренный и пенный, Самый юный, светлый бог! …Отступая, никнет лето. Путь уходит всё вперед. Не догонишь… Видно, где-то Счастье село в самолет… АРИОН
Разукрашенный, блестящий, Всем наскучивший вполне, Запевала, птица-ящик, На трехметровой волне. И в волненьи, но без страха, Залетев за океан, Начинает фугу Баха Душный, трепетный Милан. Начинает петь незримо В тесной клетке у меня Хор слепых детей из Рима, Колокольчиком звеня. Голос счастья чист и женствен, На волне летя крутой. Может, нужно для блаженства Сердце ранить слепотой? Будет мучить этим птица, Раскрывая жаркий клюв. Будет плакать и молиться, До рассвета не уснув. МОРЕ
Смотри, не оно ли Блестит из-за леса, Простора и воли Раздвинув завесу? Дыша, словно птица, Свободой и страстью, Подносит напиться Ветров и ненастья Бурлящую нашу, Навек без измены, Хрустальную чашу Тумана и пены. Иди ж на мой берег, Сядь к волнам и слушай, Земные потери Оставив на суше. Я — вечность! Я — море! И гулом прибоя И в счастье, и в горе Тебя успокою. ЮЖНАЯ ПЕСНЯ
Как проста, светла, хороша Тишина твоего досуга, Когда в небе плывут, шурша, Золотые созвездья юга. Эту прихоть души не тронь — В ней есть нежность и есть забота, Как зеленый и красный огонь На ночном крыле самолета. Год сомнений еще не изжит И томится душа недаром: Это южная песня, как щит, Прикрывает ее от удара. Помоги же мне, звездный юг! Я ищу у тебя опоры, Чтоб разбилась погоня вьюг О, твои голубые горы. ВОСКРЕСЕНЬЕ
Висело Божье тело, Иссохнув на могиле, Где высота блестела Во всей безмерной силе. Клонилась немощь тихо, И кладбище томилось. Угрюмая грачиха Клевала Божью милость. Дробится тело клювом И пучится дождями. Дыханьем стеклодува Растет в растущей яме. Растет корнями в стебли, Растет, подъемля венчик. Дожди в пути ослепли, И путь их — переменчив. И вот на мертвой глине, Где мира блеск искрошен, Таинственный и синий Танцует дождь горошин. Таинственный и белый, Как дверь распахнут камень. — Всем миром стало тело И никого нет в яме! НА ПЕРЕВАЛЕ
Гудел, как шмель, электровоз, Ведя состав на перевале. А ветви сосен и берез Им вслед так дружески кивали, Прощаясь, словно в первый раз, С летящим за вагоном ветром, На широте раскрытых глаз, На высоте двух тысяч метров. Еще последний поворот — И солнце справа светит низко В прорыв меж скал, как из ворот, На белый камень обелиска. «Европа — Азия». Рубеж. Урал не знает сна и лени. Нигде на свете не найдешь Так много блеска и стремленья! Скрипит пыль вечности во рту. Как миф, глядит орел с откоса. Край мира. Грань. — Но за черту Уже продвинулись колеса. Поет заливисто свисток. Монета повернулась решкой. Глядит с чуть видимой усмешкой. И путь широкий на восток. СУМАСШЕДШИЕ
Говорила узница узнице, И странной была та речь: «Я слышала — ночью в кузнице Ковали огромный меч…» А узник спрашивал узника, Был странным его вопрос: «Узнал? По тропинке узенькой Прошел за окном — Христос!..» Мы все путем неизведанным Идем через странный свет. И нет на вопросы ответа нам, И смысла в вопросах — нет… ВОКЗАЛЬНОЕ РОЖДЕСТВО
На вокзале Рождество Выпито как с блюдца. Здесь не встретишь никого — Здесь лишь расстаются! Только руку жмут — прощай! — Перед дверкой узкой. Только пьют холодный чай С ветренной закуской. Рождество скрипит на льду В звездный хруст полозьев. Разве я тебя найду При таком морозе? Я хожу — который год? — Всё тебя встречаю, Ночь промучась напролет Над стаканом чая. И под утро вспомню вдруг, Чай разлив с испуга: Он за дверью, старый друг, — Северная вьюга! ВАРИАЦИИ
Запираются двери На скрипящий замок. До свидания, Мери! Я хотел все потери Сосчитать — и не смог… Раз возникшему звуку Нужно длиться сто лет. Как собрату и внуку, Дай на счастье мне руку, Замолчавший поэт! Крепок всех лицемерий Заколдованный круг. Словно в старом примере — Пью за здравие Мери, Как поэт и как друг! СТЕПНОЙ РАЗЪЕЗД
Последний поезд отошел Сто лет тому назад. И золотой вечерний шелк Повешен на закат. И тишина. И ни души. Звенят коростели. Сон в примечанье запиши И бурку расстели. Средь синих звезд зажегся вдруг Зеленый семафор, Родной, как самый близкий друг Среди далеких гор. Он был звездой для поездов: У всех — своя звезда! С ночных разъездов на Ростов Уходят поезда. И ночь разводит звездный путь Из позабытых мест. Не лучше ль лечь здесь и уснуть, В твоем саду, разъезд! Лиловый, темный, вдовий шелк Повешен на закат. Последний поезд отошел И не придет назад. ПОДАРОК ИЗ ПАРИЖА
От простого солдата Вот подарок — снеси ей! Той, что звали когда-то Мы великой Россией… Для подарка — немного, Хоть и много заботы: Деревянную ногу Европейской работы. Воевал без отказа, Как и надо гвардейцу, Что теперь по приказу На отставку надеется. На великую милость — Место на тротуаре, Где бы лучше просилось С бывшим шулером в паре. Буду жить пребогато Среди статуй и арок! А умру — от солдата Дай ей этот подарок… ЦЕЛЬ ОПРАВДЫВАЕТ СРЕДСТВА
Нет, не оправдывает, бросьте! Не цель блаженна, а добро. Дождями вымытые кости Блестят в песке, как серебро. Те кости — наши, человечьи, Из всех истлевших наших тел, Сгоревших в воздухе как свечи, Кто и хотел, и не хотел… Равно для всех. И это — средство. Цель неизвестна никому. Как оправдать вам жалкий бред свой: Вверх, к свету!.. Нет, из тьмы — во тьму… Всплеск рыбы. И, прозрев, мгновенно, Вся в блеске с головы до ног, Цель из морской выходит пены, Саморожденная, как бог! ВОЛОСЫ МЕДУЗЫ
Занавеску рукой теребя, Оправляя всю ночь изголовье, Я не знал, как мне жить без тебя, Я не знал, что мне делать с любовью. За окном шла беззвездная ночь. Растворив все угрюмые шлюзы, Мне деревья хотели помочь, Шелестя волосами Медузы. Их таинственный шорох дрожал Как созвучье бездонному лету. И шипение тысячи жал Угрожало всю ночь до рассвета. Буду жить, затаив в глубине Все разлуки, все боли и дрожи. Я уснул. И привиделось мне, Что и ты на Медузу похожа… НЕПРАВДОПОДОБНАЯ ИСТОРИЯ
