Война. Апрель 1942 г. - март 1943 г.

«Когда мы вступили в деревню Яшичи, мы увидали на дереве два трупа. Это были русские. Их повесили солдаты из полка „Великая Германия“. Вешать — это специальность эсэсовцев. Мы не вешаем, мы расстреливаем.

В деревне Яшичи наш взвод расположился в школе. Мы там пробыли месяц — в ноябре — декабре 1941 года. Когда мы пришли в Яшичи, лейтенант Хехт приказал старосте собрать все население. Около 20 человек мы расстреляли. У нас была формула: „Идем в комендатуру“ — это мы говорили всякому, чье лицо нам не нравилось. Были тут и женщины, и старики, и дети. Задержанных обычно до комендатуры не доводили, их расстреливали в лесу возле деревни. Всего за месяц мы расстреляли в Яшичах свыше ста человек.

Лейтенант Фриц Гаан убивал, людей хладнокровно. Если он кого-нибудь замечал, бедняге приходилось плохо: „Идем в комендатуру“, выводил за деревню и расстреливал. Он убивал сразу. А вот ефрейтор Ганс Экснер любил издеваться над жертвой. В Рогачеве он избивал людей прикладом карабина, иногда палкой. Люди падали, а Экснер их бил. В Яшичах он расстреливал медленно: сначала прострелит одну руку, потом другую, потом выстрелит в спину и не спешит с последним выстрелом — в голову.

Обер-ефрейтор Ганс Пенкалла рассказывал, что он находит удовлетворение в расстрелах. Он хвастался числом расстрелянных и, возвращаясь после экзекуции, облегченно вздыхал: „Ну, вот, еще одного прикончил“.

Как-то в трех километрах от деревни Яшичи мы зашли в дом. Там была женщина лет тридцати пяти и ее дочка лет пятнадцати. Мы обыскали дом, но ничего не нашли. Однако лейтенант Хехт сказал, что эта русская может быть связана с партизанами. Мы повели женщину и ее дочку к яме, расстреляли и зарыли. В ту же ночь мы убили ещё девять человек.

— Когда мы стояли в районе Стародуба, нам указали на один дом. В доме жила женщина-врач. Ее мы расстреляли.

С июля по октябрь 1942 года мы пробыли в Людинове. Там мы делали то же, что и в Яшичах: придя, собрали всех и стали расстреливать».

Спокойно, обстоятельно созидатели «нового порядка» говорят о своих трудах. Они строго разделяют функции. Вальтер, Вирт и Георг Фишер возмущены мыслью, что они вешали. Нет, вешали эсэсовцы. А солдаты 221-й дивизии только расстреливали. Обер-ефрейторы подчеркивают «гуманизм» лейтенанта Фрица Гаана, который убивал женщин и детей сразу, в то время, как другой носитель «нового порядка», ефрейтор Ганс Экснер, растягивая наслаждение, расстреливал человека в несколько приемов.

Они вешают. Они пытают. Они бьют умирающих детей. Они медленно расстреливают старух. Пытки их пьянят. Ганс Пенкалла еще может обойтись без шнапса. Но он не может обойтись без детской крови. Замучив невинного, он, как выражаются его коллеги, «облегчение вздыхает».

Им мало и этого. Они топчут тела русских. Они хотят вытоптать души. Гнусным колбасникам мало убить — они жаждут унизить. В освобожденном селе Покровское Орловской области найден приказ бургомистра за номером 3 от 23 октября 1942 года:

«Цивильное население обязано приветствовать офицеров и солдат германской армии снятием головного убора и наклонением головы до пояса, произнося при этом приветственные слова на русском языке или с правильным произношением на немецком языке».

Женщины Яшичей, у которых немцы убили дочерей, должны кланяться в пояс своим палачам. Они должны говорить «доброе утро» убийце ведь утром этот немец застрелил десять русских. Старик из Стародуба должен «с правильным произношением» восклицать «хайль Гитлер» — ведь мимо него идет немец, который только что убил женщину. Шапки ломать должны русские люди перед проклятыми колбасниками, сгибаться до земли перед, кровожадными карлушками. Идет «новый порядок», идет ефрейтор с опушки леса, где он пытал невинных, — дорогу ему, кланяйтесь в пояс, приветствуйте палача.

Мы знаем судьбу наших близких, которые попали в лапы немцев. Мы знаем, что пережил Харьков. Мы знаем, что ему еще суждено пережить. День и ночь перед нашими глазами муки невинных. Мы знаем, что значит потерять город. Мы знаем, что значит освободить город. Не о кружке на карте мы думаем — о близких. О ребенке, попавшемся на глаза Гаану. О девушке, которую тащит в лес Экснер. Нет нам отдыха, нет нам сна, нет передышки — пока не скажем: освободили их от немцев, спасли. В нашем сердце незаживающая рана: боль за родину. В нашем сердце негасимый огонь: ненависть. На этом огне сгорели немцы, дошедшие до Сталинграда. Этот огонь не задуют ветры, его не погасят дожди. Он очистит нашу землю.

19 марта 1943 г.

Палач в истерике

Немцы любят прикидываться «мощными варварами». Эти захолустные ницшеанцы говорят, что они — сверхчеловеки. На самом деле это — истерические людишки. Они не жалеют других, но себя они жалеют до слез. Они издеваются над беззащитными, но когда их берут за шиворот, они визжат.

Два месяца тому назад Германия упивалась победами. Тылу перепала толика кубанской поживы. Немцы думали, что это — закуска. Это были последние крохи. Настала зима, и Германия увидела, что победы нет. Победы и не предвидится. На Кавказе немцев бьют. Сталинград не взят. Роммель покрыл в десять дней тысячу километров. В Тунисе — американцы. Сверхчеловекам не по себе.

Редактору газеты «Дас шварце кор» предложили успокоить ницшеанцев, которые явно нервничают. «Дас шварце кор» — газета не для немецких институток. Это центральный орган эсэсовцев. Казалось бы, у палачей крепкие нервы. Однако палачи бьются в истерике. Передовая «Дас шварце кор» от 29 октября 1942 года должна приободрить немцев, объяснить им, почему победа отложена на неопределенный срок.

Автор признается, что немцы «разочарованы», что их смущают «продолжительность боев в Сталинграде и медленное продвижение на Кавказе». Эсэсовец пишет: «Большевистское командование никогда не прекращает борьбы по каким-либо возвышенным соображениям, нет, большевики наступают до полного истощения и обороняются до последнего патрона… Их солдаты сражаются иногда в исключительной обстановке, когда по человеческим понятиям это невозможно. Тяжело раненные стреляют в немцев из горы трупов несколько часов спустя после окончания боя. Ежедневно случается, что пленные в глубоком тылу, раздобыв оружие, подымают его против немцев и жертвуют своей жизнью. Сражение за Сталинград — небывалое сражение… В завоеванных кварталах, давно находящихся позади линии фронта, постоянно вспыхивают новые бои… Никто не мог думать, что подобные твари способны на такие подвиги. Ни количество, людей, ни гигантский потенциал вооружения, не объясняют силы большевистского сопротивления. Другой противник не перенес бы сражений 1941 года, даже при равном количестве людей и вооружения».

Вряд ли, прочитав это, немцы успокоятся. Они увидят, что даже палачей знобит от страха. Они поймут, что немецким колбасникам никогда не одолеть России: умирающие и те стреляют в захватчиков. Немцы поймут, что завоеванные кварталы Сталинграда не завоеваны: там продолжаются бои. Об этом говорят не русские, об этом говорит орган эсэсовцев. Перепуганный палач ругается: он называет героев «тварями». Но ругань в его устах — похвала: это визг раненого хищника.

Мы читаем дальше: «На востоке происходит ужасный танец смерти большевистского зверья. Это — зверская сила природы, освобожденная большевиками. Это — держава освобожденных неполноценных людей. Перед нами непостижимое явление: до сих пор народы сражались с народами, солдаты с солдатами, а здесь мы имеем дело не с людьми, но с проявлением темных инстинктов… Это уж не война, это — катастрофа природы».

Пожалуй, ознакомившись с передовой «Дас шварце кор», немецкие колбасники ударятся в мистицизм: «Танец смерти… катастрофа природы…» Колбасник привык воевать так: в шесть часов утра немцы бомбят город, где нет зениток, в двенадцать часов город капитулирует, в шесть часов отходит первый поезд с награбленным добром, а в полночь немцы устанавливают первую виселицу. Это «нормальная война» — «солдаты сражаются с солдатами». А защита Сталинграда — это «катастрофа природы». Сверхчеловеки, перепуганные до того, что они теряют способность членораздельно изъясняться, называют защитников Сталинграда «недочеловеками». А журналист продолжает стращать: «Мы боремся против загадочных сил природы… Самая тупая, самая некультурная масса строит величайшие заводы, изготовляет самое большое количество тракторов, танков и самолетов, владеет утонченным механизмом радиосвязи…»

У колбасника пот на лбу. Он больше ничего не понимает: тупая масса и величайшие заводы! Видимо, русские заключили пакт с нечистой силой. И колбаснику неуютно. Но «Дас шварце кор» не унимается: «Наши солдаты сейчас решают вопрос — не закончится ли новый подъем нордической Европы резким диссонансом, не приблизились ли мы к пропасти, не свалимся ли мы снова в небытие?»

Когда в селе Буденновка Фридрих Шмидт терзал девушек и детей, это было «подъемом нордической расы». Когда сородич названного Шмидта в другом селе, Белополье, обогатил человечество новым изобретением — двухэтажной виселицей, это тоже было «подъемом нордической Европы». Так они «подымались» — по пожарищам по трупам, и вот они — на краю пропасти. Они боятся «диссонансов». Ведь до сих пор все разыгрывалось по нотам: плакали дети, танки давили беженцев, автоматчики стреляли в старух, Гитлер лаял, и эсэсовцы вопили «хайль». В эту дивную для немецкого уха мелодию вмешался диссонанс: Сталинград.

У редактора «Дас шварце кор» плохие нервы. Нюх у него хороший. Он воет: «Нас ждет небытие». Палач изволит выражаться чересчур возвышенно: фрицев ждет мусорная яма истории. Откуда вышли эти ницшеанцы с кошелками для сала, эти висельники, снабженные докторскими дипломами? Из небытия? Нет, из грязи, из навоза, из мусора, Туда им дорога.

22 ноября 1942 г.

Взвешено. Подсчитано. Отмерено

Десять лет тому назад, 30 января 1933 года, тирольский шпик стал властелином Германии. Десять лет тому назад в мутный январский вечер бесноватый Гитлер с балкона приветствовал берлинскую чернь. Он сулил немцам счастье. Он сулил Им жирные окорока, тихие садики с сиренью, парчевые туфли для престарелой ведьмы и золотую соску для новорожденного фрица.

Сегодня бесноватому придется выступить с очередной речью. Волк снова залает. Но никогда еще Гитлеру не было так трудно разговаривать с немцами. Праздник людоедов сорвался. Десятилетие превратилось в панихиду по мертвым дивизиям. Богини мщения, эринии, уже проходят по улицам немецких городов. Они подсовывают под двери конверты: это письма фрицев… Эринии несут весть о разгроме немецких армий на Волге, на Дону, на Кубани, на Неве. Где то счастье, которое сулил бесноватый немцам? Десять лет он царил и правил. Пришел день ответа.

Маленький человек с усиками приказчика и с повадками кликуши взойдет на трибуну, как на эшафот. Конечно, его еще охраняют верные эсэсовцы. Конечно, крикуны еще орут «хайль». Конечно, ему еще аплодируют все воры Германии и его еще обожают, все ведьмы Брокена. Но бесноватый кончится: к своим именинам он получил вместо пирога с десятью свечками десять поражений.

Он снова пролает: «Мы — немцы. Я — солдат. Большевики оказались сильнее, чем мы думали. Но мы — немцы. Но я — солдат. Зима оказалась страшнее, чем мы думали. Но мы — немцы. Но я — солдат. У меня еще есть резервы. Весной я еще наскребу дивизии. Я хочу победить». И чернь в ответ заревет «хайль».

Он продулся, этот шулер с усиками приказчика и с душой людоеда. Он промотал Германию. Он раскидал свои дивизии под Сталинградом, на горах Кавказа, в степях Калмыкии. Все, что немки породили, он способен проиграть за одну ночь. Он ведь не ест котлет, этот вегетарианец: ему нужны каждый день тысячи трупов. Он ведь не пьет вина, этот трезвенник: ему нужны каждый день тонны человеческой крови. Он ведь не курит, этот любитель чистого воздуха: ему нужны каждый день сожженные города.

Десять лет фрицы и гретхен превозносили Гитлера. Десять лет вместе с ним они убивали и грабили. Вместо кадильниц — пепелища. Вместо вина — кровь. Они жгли книги. Они травили мысль. Они придумывали новые казни. Они изобретали новые пытки. Они глумились над человеком, над добром, над свободой, над светом простой человеческой жизни. Десять лет. Теперь идет год расплаты.

Есть библейское предание. Когда тиран Вавилона, поработивший окрестные народы, пировал в своем дворце, незримая рука написала на стене три слова: «Мене. Текел. Фарес» — «Взвешено. Подсчитано. Отмерено». В тот час армия мщения уже шли к Вавилону. Грехи тирана были взвешены. Его преступления подсчитаны. Возмездье отмерено.

Еще немцы топчут Европу. Еще немцы в Ростове, в Харькове, в Орле. Еще семь миллионов чужеземных рабов томятся в новом Вавилоне. Но уже на стенах дворца где немецкий людоед запивает морковку бочками человеческой крови, рука истории пишет роковые слева: «Мене. Текел. Фарес».

Разбойников, которые забрались в Сталинград, бесноватый нагло называет «защитниками Сталинграда». Он пробует поднять на пьедестал палачей, которые лихо убивали беззащитных женщин Сталинграда и которые теперь срывая с себя грязные подштанники, выкидывают белые флаги. Гитлер уверяет, что фрицы «героически сопротивлялись». Гитлер не говорит, что фон Паулюс грозил убить жен и матерей всех немцев, которые сдадутся в плен. Гитлер не говорит, что фрицы боятся сдаваться в плен, потому что фрицы никогда не видали людей: звери, они жили, среди зверей. Один из окруженных фрицев по имени Вебер 22 декабря писал своей жене: «Вчера издан новый приказ — ни одного русского не брать в плен». Другой фриц, ефрейтор Хаман, 14 ноября доносил своей самке: «Пленных мы теперь не берем. Это звучит жестоко, но поверь мне — здесь приходится быть твердым». Вот разгадка немецкого «героизма»: они не верят, что могут быть на свете солдаты, которые не бьют лежачего. Но голод не тетка, — и голод не Гитлер. Доев последних собак и кошек, фрицы все же подымают руки. Заикаясь, они лопочут: «Гитлер капут». Вот подарок фюреру к его десятилетию: стада немецких пленных с генералами за козлов и фрицами за баранов.

«Мене. Текел. Фарес» — эти роковые слова слышит сейчас вся Германия. Гитлер уже не может скрыть от немцев происшедшего. Наступление Красной Армии с каждым днем ширится. Растут валы. И немцы знают, что один из них будет девятым. Они пришли в Сталинград. Оттуда они не вышли. Они пришли на Кубань. Теперь они там мечутся. Они пришли в Воронеж. Тогда Касторное для них было только этапом. Теперь пускай ищут дорогу.

Гитлер пролает, что у него еще много резервов. Но почему он снимает дивизии из Франции, из Голландии, из Норвегии и шлет их на восток? Не от богатства тирольский Тришка латает свой кафтан. Почему немецкие самолеты, еще десять дней тому назад находившиеся в Сицилии, оказались над Сталинградом? Фриц обкрадывает другого фрица. А фон Паултюс обкрадывает фон Роммеля. Обнажен западный бок гитлерии. А весна не за горами, и вряд ли жители Южной и Западной Германии с большим восторгом думают об этой весне.

Ефрейтор 578-го полка 305-й германской дивизии записал в дневнике: «Я совершенно отчаялся. Долго ли это будет продолжаться? Раненых не уносят, они рядом. Как ужасна жизнь! Что плохого я сделал, что я теперь так наказан? Разве можно пережить такое? Ах, если бы можно было мирно жить! Я еще не могу примириться с мыслью о смерти». Это хорошая речь к десятилетию Гитлера. Ее нужно передать по всем волнам Германии. Ее нужно вывесить на всех стенах Берлина. Фриц взвыл: «Что он плохого сделал?» Он не говорил этого прежде. Нет прежде он жил припеваючи во Франции. Он убивал французских беженцев, мародерствовал, измывался над людьми. Потом его послали в Россию. Девятнадцать месяцев он спокойно убивал, грабил и вешал. Теперь он взвыл: «За что?»

За то, что в Кисловодске мы нашли пятилетнюю девочку со вспоротым животом. За то, что в Калаче мы нашли трехлетнего мальчика с отрезанными ушами. За то, что в каждом городе немцы убивают невинных. За все казни. За все виселицы. Фриц воет: «Если бы можно было мирно жить!» Поздно вспомнил, проклятый. Кто тебя звал на нашу землю? Ты мог сидеть у себя с женой. Десять лет тому назад ты выбрал Гитлера. Ты пошел за людоедом. Ты пошел во Францию. Ты пошел к вам. Ты думал 30 января, получив двойную порцию шнапса, вешать русских. Ты встретишь этот день в могиле.

Десять лет людоеда. Немцам не до плошек, не до флагов. Они угрюмо слушают, как по снегу ступают воины и судьи. Скользят на лыжах эринии. Горят ракетами в небе роковые слова. На штыках Красной Армии, как огонь в ночи, горит и разгорается жизнь.

30 января 1943 г.

Судьба шакалов

Петушиные перья

Немецкие офицеры острят: «В 1943 году мы будем на Миссисипи, а Рим передаст очередную сводку: „Вчера мы в трехтысячный раз храбро бомбили Мальту“. Итальянские офицеры отвечают на это следующим анекдотом: „Фюрер недавно позвонил дуче: „Почему вы так долго не берете Мальту?“ Дуче ответил: „Ничего не поделаешь — Мальта тоже остров…““».

Нанимая Муссолини, Гитлер, конечно, знал, кого он нанимает: память о Гвадалахаре была еще свежей. Италия объявила войну Франции за четыре дня до падения Парижа, когда французская армия была разгромлена, но тщетно солдаты Муссолини пытались прорваться к Шамберн и к Ницце. Им удалось всего-навсего занять пограничный городок Ментону. После этой воистину эпической «победы» итальянцы долго отдыхали. Гитлер торопил, но Муссолини отнекивался. Наконец сорокамиллионная Италия двинулась на крохотную Грецию. Мир увидел поучительное зрелище:, необученные, плохо подготовленные к войне греки били итальянские дивизии. Гитлеру пришлось притти на выручку итальянцам.

Легко догадаться, как расценивают немцы доблесть своих союзников. Вот письмо из Мальхова (Мекленбург) одного крупного инженера, выражающего оценку гитлеровской интеллигенции: «Я не понимаю, где все-таки итальянские солдаты? Итальянцы могли бы нам помочь большими контингентами, но они нам не помогают. В Германии все настроены против итальянцев. Они только и глядят, где бы им чем-нибудь попользоваться. Нам приходится делать хорошую мину при плохой игре. Но после войны мы им предъявим счет». Вот другое письмо, судовладельца из Бремена: «Как долго Роммель продержится в Африке — это вопрос подвоза. Если с целью концентрации всех наших сил на восточном фронте мы откажемся от африканского театра военных действий, это будет для дуче горькой пилюлей. Тогда Англия сможет предложить Италии сепаратный мир на выгодных условиях, чтобы отколоть ее от нас. Единственное место, где Италия хорошо укреплена и трудно уязвима, — это Бреннер… А вы знаете, что такое „реальная политика“…»

Отзывы об итальянских частях немецких офицеров и солдат, взятых в плен на Украине, красочны. Офицеры говорят: «Итальянцы годны только для тыловой службы… они не выдерживают артиллерийского огня… Они неизменно требуют от нас помощи»… Немецкие солдаты презрительно называют итальянцев «макаронщиками», а один немецкий ефрейтор заявил: «По-моему, итальянцы хуже румын, а уж румыны дерутся, как опытные зайцы…»

Однако пренебрежение к итальянской армии кажется Гитлеру недопустимым. Есть немецкая пословица: «Каков барин, таков и слуга». Позор чернорубашечников не придает лавров их немецким господам. И Гитлер решил прославить итальянский экспедиционный корпус, находящийся на Украине, — барин хочет доказать, что у него хороший слуга… Газета «Дейче Альгемейне цейтунт» опубликовала апологию итальянской армии: «Дивизии, отправленные в советскую Россию, носят славные имена: „Торино“, „Посубио“, „Челере“. Дивизия „Пасубио“ прокладывала путь германским танкам и отражала вражеские атаки… Зимой, во время сильных морозов, бероальеры и чернорубашечники вместе с германской пехотой отражали ожесточенные атаки…»

Слуга польщен похвалой барина. Итальянцы теперь издают газету на немецком языке «Италиен беобахтер». В этом органе полковник Каневари пишет: «Сначала наш экспедиционный корпус находился в армейской группе генерала фая Макензена, затем перешел в бронетанковую армию фон Клейста. Вспоминается приказ генерала фон Макензена, выражающий глубокое восхищение блестящим поведением дивизии „Торино“… Фюрер отметил примерное поведение экспедиционного корпуса, наградив генерала Мессе рыцарским орденом Железного креста».

Орден Гитлер выдал — это правда. Но такие же «рыцарские ордена» Гитлер пожаловал и другим битым «рыцарям», например Антонеску. Так что гордиться орденом не приходится. Сам генерал Мессе отнюдь не высокого мнения о своих солдатах. В одном из приказов он откровенно говорит, что берсальеры и чернорубашечники занимаются на Украине спекуляцией. В экспедиционном корпусе нет интендантства: итальянцы пущены на подножный корм. Они научились грабить на славу. Жители освобожденных сел рассказывают: «Немец не нашел картошку, а пришел итальянец, понюхал и сразу стал копать…» Берсальеры ходят в шляпах с петушиными перьями; несмотря на это их смертельно боятся все украинские куры: итальянцы в куроедстве превзошли даже немцев. Они исправно несут полицейскую службу: реквизируют, арестовывают, расстреливают, но в бою они показали себя классически трусливыми — это родные братья фашистов, терявших штаны у Гвадалахары, в Ливии, под Корчей.

Итальянцев красноармейцы начали бить еще в октябре. Первой получила по носу дивизия «Челере». Два ее кавалерийских полка, «Савойя» и «Наварра», на подступах к городу Сталино были разгромлены. Из 1300 человек свыше 500 были выведены из строя. Оба полка пришлось отвести в тыл. В ноябре дивизию «Челере» направили к Горловке. Ей придали 63-й легион чернорубашечников. Но легионеры запоздали на один день. Дивизию «Челере» вторично разбили. Ее 3-й полк береальеров потерял убитыми 500 человек и был обращен в бегство.

Затем пришел черед дивизии «Посубио». Ее 80-й полк, находившийся возле Горловки, был атакован нашими бойцами с тыла. Командование дивизии послало на выручку два батальона 79-го полка и две роты противотанковые пушек. Подкрепление… заблудилось. Солдаты 79-го полка были частью уничтожены, частью взяты в плен, а 80-й полк был разбит.

Не пощадили наши бойцы и дивизию «Торино»: ее 81-й полк был окружен и разгромлен. В декабре в районе Волынцево наши части разбили 82-й полк дивизии «Торино». Его должен был выручить 63-й легион чернорубашечников. На этот раз чернорубашечники не опоздали и не заблудились: их разбили под Ново-Орловкой.

С января итальянцы занимались грабежом и преследованием своих дезертиров. Лейтенант Леандро Коделуппи заявил: «Нашим солдатам опасно показывать противника, — как только они видят русских, они тотчас сдаются в плен». Очевидно, после этого Муссолини и выдал генералу Мессе крест «Савойского ордена», объявив: «Генерал Джованни Мессе дал новое подтверждение духа самопожертвования итальянского народа».

Плохие у немецкого барина слуга — правды не кроешь. Ордена орденами, синяки синяками. Петушиные перья на шляпах итальянских куроедов выглядят достаточно плачевно.

Итальянцы не трусы. В свое время «красные рубашки» Гарибальди поразили мир своей отвагой. Почему же итальянцы удирали в Ливии? Почему они опешили перед греками? Почему показали себя столь малодушными на Украине? Да потому, что итальянскому народу не по душе быть слугой немецкого барина. Муссолини, тот искренно служит Гитлеру: судьбы этих двух людей тесно связаны, — когда загорится господский дом, не спастись и дуче в его лакейской. Но итальянский народ — это не Муссолини. Рабочие Милана и Пьемонта, крестьяне Тосканы, Калабрии, Сицилии, виноделы и рыбаки, каменщики и штукатуры, трудолюбивые, веселые, простодушные люди Италии не хотят умирать за чужое и черное дело фашизма.

Что принес им Муссолини? Сначала парады, балаганные речи, жизнь впроголодь, а потом, беспрерывные войны.

Уже девятый год, как Италия истекает кровью. Полтораста граммов хлеба в день — вот ее трофеи. Где былые макароны с маслом? Их едят прусские помещики и баварские пивовары. А итальянцы, забыли, как выглядят макароны. Фашистская верхушка наживается на войне. Муссолини, хлопая себя по тучному брюху, еще рычит: «Мы боремся против плутократии!» Но Италия стала вотчиной плутократов, разжиревших на войне. Газета Муссолини «Пололо д'Италиа» пишет: «Мы ввели фашистов в правление акционерных обществ, этим мы связали прошлое с будущим. Вместо того чтобы фашизировать акционерные общества, мы превратили фашизм в крупное акционерное общество». Сказано достаточно ясно. Зачем же сицилийскому пастуху умирать, за акционерное общество, именуемое фашизмом?

Самые крупные акционеры этого общества — немцы. Они хозяйничают в Италии, как в завоеванной стране: вывозят оливковое масло, вывозят рабочий скот — итальянских рабочих, вывозят пушечное мясо — все эти «Торино» и «Челере». Все чаще и чаще слышится в Италии клич эпохи освободительной войны: «Вон немцев!» Эти слова доходят и до итальянских горемык, привезенных немцами в Россию.

12 апреля 1942 г.

Венгерский кур

В Будапеште торжественно провожали новую партию пушечного мяса. «Мясо» молчало. Говорил один из холопов Гитлера, венгерский министр Каллаи. Он сказал:

«Перед вами стоит задача, которая еще ни разу не стояла перед венгерским народом. За тысячелетия своего существования венгерский народ много раз воевал с врагами, подступавшими к границам Венгрии. Теперь, впервые в нашей истории, вам придется воевать далеко от родины».

Да, но раз приходилось венграм воевать против немцев: защищать свою родину. Теперь они превратились в жалких наемников: их посылают за тридевять земель добывать для Гитлера нефть, а для обер-лейтенантов — сало.

Венгрия, страна золотой пшеницы и тенистых дубрав, стала страной горя. Люди боятся уснуть. Они прислушиваются к каждому шороху: уж не за мной ли пришли?.. Рабочий Енэ пишет брату на фронт: «Мобилизация у нас не прекращается. Даже не знаешь, что делать. Я не решаюсь жениться, так как меня могут забрать в свадебную ночь. Это уже приключилось со многими…»

Когда венгры сражались за свою независимость, они пели мужественные песни. Теперь они умирают в России, как скот на бойне, и перед смертью они поют песни отчаянья. Вот песня венгерских гонведов, ее записал; солдат Кочиш Жигмонд:

В Эгереете, в Эгереете останавливается поезд. Там велят входить в вагон венгерским парням. Вхожу я, вхожу в вагон. Поезд может отправляться. Плачет навзрыд паровоз, Плачет старушка-мать. На Украине, на Украине останавливается поезд, Там велят венгерским парням выходить из вагона, Выхожу я, выхожу из вагона, И болит мое сердце-сирота. Если умру, если умру, Кто будет по мне убиваться? Кто склонится над моей могилой? Ржавый заступ будет по мне убиваться, Над моей могилой склонится крапива.

Министр Каллаи в Будапеште прославляет «воинские доблести венгерской армии, сражающейся против России». Однако на месте виднее, и командир 3-го батальона 33-го венгерского стрелкового полка придерживается другого мнения. В своем рапорте этот командир пишет:

«В 16.00 батальон ушел в село Лукашенково под прикрытием 9-й роты. На ночлег в Лукашенково не останавливались. В 20.00 вышли в село Почаровку и расположились на отдых. Солдаты отказываются воевать. Есть нечего. Фуража для лошадей нет, дорога плохая; надо ехать назад, а лошади не везут. Партизаны сильно обстреливают. Шестнадцать солдат остались без винтовок. Была пушка и много снарядов. Когда мы возвращались, снаряды исчезли. Солдаты не сознались, куда они дели снаряды. Венгерские солдаты здесь не могут воевать, так как они не знакомы с местностью. Среди солдат много убитых и раненых, а у партизан, видимо, нет потерь».

Воистину, такое приключается раз в тысячелетие, как сказал министр Каллаи. Оказывается, что воевать гонведы не могут, так как не изучили местности.

Солдаты теряют снаряды, как носовые платки. Лошади и те бастуют…

Каллаи соблазнили хорошим кушем. Немцы пробуют соблазнить и венгерских солдат. В записной книжке одного венгерского унтера я нашел украинский перевод некоторых особенно необходимых слов:

«Дайте. Гусь. Курочка. Куда пошел? Красивая девушка… Напрасно вы просите. Иди со мной спать. Молоко. Живей! Яйца. Иди туда, куда я скажу».

Этот гонвед сильно смахивает на обыкновенного фрица. Но венграм теперь не до гусей и не до девушек. Перед ними Красная Армия. Позади партизаны. Песнями делу не поможешь. Снаряды улетают, а красивые девушки идут на гонведов с вилами и с цепами.

Напрасно мадьярский унтер мечтал о курочке. Фрицы покрепче венгров, но даже фрицы забыли дорогу в курятник. Куда везут новые эшелоны венгров? На убой. Эти даже не поют. Эти молчат.

Глупый гонвед, ты тоже мечтал о курочке? Попал ты в Россию, как кур во щи.

19 мая 1942 г.

Гад

В Финляндии женщинам запрещено носить траур. Но траур носит в сердце вся Финляндия — по солдатам, погибшим за Гитлера. Когда-то в Финляндии жили люди. Теперь, ней нет людей: осталось пушечное мясо. Когда-то Финляндия была маленькой страной. Теперь она стала большой немецкой скотобойней. В Финляндии голод, вдовы солдат мечтают об восьмушке хлеба. Едят в Финляндии только лакеи Гитлера: этим бросают кости с немецкого стола. И финские лакеи, наевшись в пустой и голодной стране, мечтают.

Финский фашист Кар Гадолин рассказал нам, о чем именно мечтают лакеи. Вот цитата, из «сочинения» этого немецкого холопа, озаглавленного «Новый порядок и восток», изданного «Дагенсбеккер»:

«Предстоит объединение Европы под знаком германизма… Мы надеемся, что русская государственная традиция будет уничтожена. В Россию надо послать многочисленный руководящий слой немцев… Восточную Карелию нужно присоединить к Финляндии. Архангельская область должна быть присоединена к Германии как колония. Украина должна быть присоединена к великогерманскому государству… Крым станет популярным европейско-немецким курортом… Северный Кавказ, как мы надеемся, станет европейской колонией Германии. Остается — важная деталь — Ленинград. Финляндия хотела бы, чтобы он был полностью разрушен, но вряд ли такое искусственное разрушение осуществимо… Скорей всего Ленинград будет „вольным“ портом, вроде Данцига или Шанхая, под немецким контролем. Преобладающим языком в Ленинграде будет, конечно, немецкий. От Урала до Москвы будет простираться своего рода, русское генерал-губернаторство под германским управлением… Москва потеряет право на существование в качестве большого города… Германская администрация может избрать как резиденцию Горький или Рязань. Вокруг Казани и Астрахани возможно образование вассальных единиц. Сибирь постепенно будет оккупирована германскими войсками… Для обеспечения прочности нового порядка Германия должна будет наводнить немцами всю территорию между Финским заливом и Черным морем, германизировать все, вплоть до Волхова и верховьев Волги и Днепра…».

Пышно мечтает лакей. На бумаге он лихо кроит Россию. Финские солдаты умирают в Карелии. А бойкий Карл Гадолин уже подносит Гитлеру и Северный Кавказ и Сибирь. Поднести на бумаге нетрудно, только вряд ли такая щедрость особенно обрадует немцев. Они, пожалуй, прикрикнут на размечтавшегося лакея: «Чем писать книги о превращении Сибири в немецкую колонию, иди лучше воевать!..»

Финский холоп понимает, что даже в самых дерзких мечтах нужно все отдавать барину, а себе вымаливать крохи. Карл Гадолин отдаст немцам Россию, а себе просит только Восточную Карелию. И мимоходом мелкий гад Гадолин признается: хорошо бы уничтожить Ленинград.

Никогда не бывали в Ленинграде чужеземные войска, а из Петербурга русские диктовали мирные условия побежденному Берлину. За Ленинград сражается вся наша страна: и Сибирь, и Волга, и Кавказ, и Украина. Защитники Ленинграда, которые бьют каждый день немцев, не обойдут меткой пулей и финских холопов Гитлера. Они вспомнят о мечтах гада Гадолина, и с особенной яростью они бросятся на финскую челядь:

— Ты хотел снести с земли Ленинград? Получай!

А немцы действительно заселят пространство от Финского залива до Черного моря, но не на земле, а под землей.

16 июня 1942 г.

Тайны мадридского двора

В начале войны немцы выписали из Испании «Голубую дивизию». Она состояла из породистых бездельников, безработных чистильщиков сапог и воришек. Наши части благополучно истребили свыше половины дивизии. Несколько тысяч окончательно разложившихся гидальго пришлось отправить в Испанию. Командующий дивизией генерал Муньос Гранде получил из рук Гитлера высший орден. Однако немцы требовали в Мадриде новых «добровольцев». Шли длинные разговоры. Наконец в августе этого года двенадцать тысяч наемников были отправлены из Ируна в Новгород.

Легко понять, почему Гитлеру нужны гидальго. Труднее догадаться, почему пылким фалангистам захотелось воевать в России. Мы не говорим о чистильщиках сапог Я о воришках: эти ищут — кто буханку солдатского хлеба, кто «трофеев». Но зачем понадобилось изнеженным испанским бездельникам мерзнуть среди снежных сугробов?

Разгадку мы находим в трех письмах, захваченных нашими разведчиками. Эти письма адресованы другу генерала Муньоса Гранде, графу Энрике Мальгару Гонсалесу. Как все испанские аристократы, названный граф страдает рассеянностью: он не спрятал в надежное место откровенные письма двух своих приятелей — дона Сальвадора и дона Альберта.

Дон Сальвадор лежит раненый в госпитале. Главное счастье дона Сальвадора — чесотка. Несмотря на голубую кровь, дон Сальвадор завшивел, как самый вульгарный фриц. Он пишет сиятельному дону Энрике: «Ужасная экзема — следствие завшивленности и отсутствия всякого ухода в предыдущие дни — покрыла меня струпьями и грязью».

Однако дон Сальвадор не только чешется. Он занят важными политическими вопросами. Дон Сальвадор, как и дон Альберт, встревожен одним: испанская дивизия находится на фронте и несет потери. А по замыслу мадридских стратегов, дивизия должна находиться на фронте и не иметь потерь. Это кажется парадоксальным, однако для гидальго это яснее ясного. Дивизия поехала в Россию не для того, чтобы воевать, а чтобы сделать себе рекламу. Фалангисты думали об артистическом турне испанского танца, а немцы не поняли этих тонкостей и послали гидальго на передний край, как самых заурядных фрицев. Дон Сальвадор пишет: «Поскольку фаланга создала такую значительную и трагическую силу, как эта дивизия, для достижения своих политических целей, мне кажется неправильным расходовать свою кровь… Эту силу необходимо сохранить, расходуя ее минимально, только постольку, поскольку это требуется хорошими взаимоотношениями… Надо ограничиваться самым необходимым, не увлекаясь веселой перспективой импровизированных боев, которая сейчас, видимо, соблазняет генерала».

Очевидно, зима, проведенная в России, остудила сердце завшивевшего дона Сальвадора. Он возмущен «воинственной трескотней» генерала Муньоса Гранде. Он говорит, что «цель заслоняется средствами». Какова же цель фалангистов? Ее формулирует дон Альберт: «Имея за собой отдаленную славу русской кампании, дать в Испании широкое удовлетворение всем нашим фалангистским желаниям». Гидальго метят высоко. Дон Сальвадор мечтает: «Мы должны стать поставщиками раздора для заседаний совета министров».

Они хотят воевать, не воюя. Дон Сальвадор пишет: «Необходимо потребовать перевода на более спокойные позиции, добиться этого любым дипломатическим путем, а там ждать событий». Дон Сальвадор пишет далее, что генерал Муньос Гранде, беседуя с Гитлером, «не поставил важных вопросов», а именно: не указал, что гидальго для немцев только пушечное мясо. Все свои надежды дон Сальвадор возлагает на переговоры Франко с фюрером.

Впрочем, оба фалангиста не убеждены, что Гитлер окажется сговорчивым. Дон Сальвадор предлагает саботировать военные действия: «Этого можно достичь, только создав различного рода препятствия при вербовке новых добровольцев в Испании. Тогда наша дивизия, истощив свои небольшие резервы, станет небоеспособной дли серьезного участка фронта».

Наконец дон Сальвадор откровенно говорит, что «боевое упрямство» генерала Муньоса Гранде, который хочет воевать не за страх, а за совесть, ставит фалангистов в «смешное положение»: «Ты сам понимаешь, что значит подмоченная репутация. Нас могут счесть оригиналами, способными умирать ни за что, ни про что. А за это немцы нам ничего больше не дадут. Это ты сам знаешь». Дон Альберт предвидит неудачу: «Мы вернемся в Испанию увенчанные славой, с ранцами, полными икон, но только с этим и с удрученным сердцем… Удобный случай будет упущен».

В последнем письме дон Сальвадор решительно протестует против посылки в дивизию пополнения. Он считает, что возвращение в Испанию мелкими группами невыгодно. Он хочет, чтобы вся дивизия отправилась домой: может быть, «удобный случай» еще не упущен? Вместе с тем дон Сальвадор понимает, что решает дело не граф Энрике Мальгар Гонсалес, а Гитлер: «Эту зиму нам придется провести здесь. Видимо, это уже наверно…»

Вторая зима чесоточному гидальго кажется весьма неутешительной. Он предлагает все же использовать зиму для рекламы: «Создать себе авторитет посредством ряда корреспонденции из Берлина». Он видит, что в Испании на «добровольцев» плюют даже фалангисты. Он заклинает: «Надо приблизиться к партии, поскольку она не приближается к нам».