Граница нормальности

Я посмотрел на Ватсона. Тот снова сухо и коротко кивнул. От этого я почему-то слегка успокоился.

— Это просто его долг, — продолжил боксер. — Как врача.

Ватсон гавкнул и вышел из комнаты.

— Юмор, — сказал боксер. Он подошел к полке, стал на задние лапы и вытащил оттуда за ремешок небольшой бинокль. Положил аккуратно на пол. Затем сдернул с кресла маленькую подушку и положил ее на подоконник, усыпанный стеклом и листьями. После этого взял бинокль и умостил его на подушке, неловко помогая себе лапами. В конце концов он засунул обе передние лапы под подушку, наклонил ее вперед и уставился в окуляры.

— Пора, — сказал он. Бинокль соскользнул и крепко стукнулся сначала об подоконник, затем об пол. Я вздрогнул.

— Ничего страшного, — сказал боксер. — Не впервой.

Появился Ватсон. В зубах он тащил бутылку коньяку.

Это было уже слишком.

Дог, осторожно ступая среди осколков, подошел ко мне, поставил бутылку прямо перед моим носом и гавкнул.

— Ватсон просит вас помочь ему открыть бутылку, — сказал боксер. — Если вы ее подержите, то он выдернет пробку.

Ага! Одной рукой я покрепче схватился за бутылку, дог ловко ухватил зубами пробку и вытащил ее.

Коньяк.

Бухло.

Аааааааааааа.

— С-спасибо, — сказал я, осушив бутылку почти на треть. — Правда, спасибо.

Обе собаки сидели рядышком, наблюдая за мной.

— Я бы на вашем месте не торопился с выводами, — заметил боксер. — Этот коньяк вовсе не жест доброй воли. Это анестезия.

Я замер — хотя и до этого не сказать чтобы уж прямо сильно шевелился. Что значит — анестезия?

— Ватсон, прошу вас, — сказал боксер. На меня он не смотрел.

Дог подошел ко мне и, схватив зубами за брючной ремень, перевернул на живот. Я орал как резаный — и рассчитывая на то, что кто-нибудь услышит, и от дикой боли в спине и боку. Затем Ватсон встал на меня двумя передними лапами, одну он поставил на ногу, а вторую на спину — я заорал еще отчаяннее. Нечеловеческим усилием вывернув шею, я увидел, как аккуратным и хирургически точным движением проклятая тварь лишила меня половины задницы.

Ненавижу Англию, подумал я.

И потерял сознание.

* * *

Огромная и какая-то особенно круглая луна висела над летним городом. Возле подъезда дома разгорался скандал. Его могло и не быть, если бы милиция и фельдшер с медбратьями были порасторопнее и укатили бы чуть пораньше, но несколько соседей уже покинули свои постели и вовсе не собирались туда возвращаться без того, чтобы высказать свои претензии.

Боксёр и Ватсон чинно сидели на балконе. Перед ними было множество раскрытых журналов. Собаки, одинаково наклонив головы, прислушивались к шуму снизу. Как обычно, соседи прекрасно справлялись с врагами и без них. Голоса утихали — милиция вслед за скорой покинула двор.

Ватсон, шкрябнув когтями по глянцевой бумаге, перелистнул журнал и внимательно уставился на следующую страницу. Боксер смотрел на луну и изредка что-то шептал в лежащий на табурете диктофон.

* * *

Бессмертные

(В.Карпов)

Мы с тобою там и тут Светлы. Наши шеи не берут Петли. Шиты головы к телам Прочно, Но без эшафота нам Скучно. На работу каждый день Слепо. Мы уже забыли цвет Неба. Кто-то едет отдыхать В Ниццу. А у нас одна беда — Спиться! Кто ведет меня с тобой В пропасть? Это точно не любовь, Просто Слишком страшно не писать Песен. А для целой жизни я Тесен. …И со скукой смертной нет Сладу. А спокойствие, оно Рядом. Только дайте нам любовь Срочно. Мы бессмертные с тобой, Точно!

Волк-убийца

Вообще говоря, волк пока что не был убийцей. Но очень хотел им стать. Так часто бывает: подростковый максимализм, гормональный шторм, и вот юное существо даёт себе клятву ни-в-чём-ни-в-чём не походить на своих родителей, и определённое время это (не походить на родителей) ему (юному существу любого пола, вида и семейства) даже удаётся. Некоторые в этом состоянии умудряются ожениться, наплодить детей и благополучно умереть в счастливом осознании того, что Клятва В Углу Коленями На Горохе выполнена на все сто.

Но основная масса через энное время начинает маяться.

Волк-убийца маялся.

— Чего ты маешься, — говорил ему его друг, олень. — Пойдем лучше кору жрать ивовую.

Волк с плачем бросал в изящного тупицу смерзшимся снегом. Олень, хмыкая, убегал к реке и ивам. Он, в отличие от волка, жил в полной гармонии с собой — был мощен, красив, рогат, жрал мох, кору и подъедал хомячьи запасы, потому что стояла зима и было не до церемоний. Дружба же с волком у него не вызывала никакого диссонанса, потому что олень был туп, как и любой веган.

Расставим же декорации, обрисуем ситуасьон, в общем, закрутим короткую, но тугую пружину нашего рассказа. Волк, в принципе, жил бы не тужил, если бы злосчастный волчий фатум регулярно не подкидывал ему испытаний его убийцевости. Вот и сейчас волк услышал, затем почуял, а затем и увидел, пробежавшись чуток на запах, двоих детишек, что попёрлись за каким-то лешим в лес зимой. После чего, естественно, заплутали и теперь жгли костёр под небольшим холмиком, предположительно в ожидании помощи. Волк и олень сидели, урбанистически выражаясь, за углом этого холма, и ждали неизвестно чего. Волк тосковал; вот он, шанс стать убийцей, а он опять его прошляпит. Прошляпит-прошляпит, сомнений нет. Олень же всячески старался его подбодрить.

— Давай я их убью, — сказал он. — Забодаю нафиг, как весной. А всем скажем, что это ты.

— Пшёл вон, — тоскливо сказал волк. Дым тревожил его ноздри. Слышен был детский смех — старший дитё развлекал младшего прыжками через костер.

— Или давай я на них дерево обрушу, — олень его не слушал. — А всем скажем…

— Тихо, — сказал волк.

Олень поднял уши, затем выдохнул.

— Дурак ты, волчара, и шутки у тебя дурацкие.

— Показалось, — мрачно ответил волк.

Ему и правда показалось чего-то, какой-то шум на границе слышимости — то бишь километрах в семи-десяти отсюда.

— Там в силке у людского места опять заяц, — сказал олень. — Сходим? Пожрёшь. Жирный.

Волк покачал головой.

Помолчали.

Олень впал в задумчивое настроение.

— Да как вообще так получилось-то, а, волчара?

Это был любимый вопрос дурака оленя.

Волк прикрыл глаза.

— Блин, отвали, а, — сказал он плаксиво. — Сто раз ведь рассказывал.

— Рассказывал, но не объяснял, — веско сказал олень. — Ну?

— Я видел, как мама загрызла выводок рысят, — сказал волк. — Рысята маленькие были, а она их рраз, рраз, рраз — одного за другим. Я убежал и не вернулся домой. Вот здесь теперь и живу. И убивать не могу. А надо.

— Детёнышей убивать нельзя, — важно сказал олень. Это тоже стало почти ритуальной фразой. — Мы вот даже больных не убиваем. Мы их оставляем чуть в стороне от стада, и их кто-нибудь другой убивает. Мудро? Мудро.

— Ага, — саркастически ответил волк. Олень подскочил вдруг:

— Слу-ушай! А что если их тоже оставили? А? А? Чтоб ты их, значит, того?

— Совсем плохой? — сказал волк. — Люди, они детей не убивают. Даже вот так.

— Не вижу, почему бы им не убивать вот так, — сказал олень.

Волк выглянул из-за укрытия. Дети с хохотом играли в снежки, снег взметался искристым туманом.

— Да они здоровые, — сказал он тоскливо.

Волку надо было кого-нибудь убить. Зима кончалась, в тайге и окрестностях уже стоял март, и даже, кажется, понедельник. Соответственно волк был крайне голодным, отощавшим и ослабевшим. О том, чтобы волку сожрать оленя, и речи быть не могло. Во-первых, друг, а друзей не жрут. Во-вторых, он его одним левым задним копытом. Не глядя. Мимоходом. На хомячьих харчах и ивовой коре олень даже, кажется, раздобрел, скотина рогатая.

— Нечего на меня таращиться, — сказал олень. — Раньше надо было думать. Осенью. Когда я был дурак и влюблён.

— А сейчас ты не влюблён? — коварно спросил волк.

— Нет, — простодушно ответил олень. — Сейчас я не влюблён.

Как всегда, этот ответ поверг волка в пучину веселья. Он опрокинулся на спину и залаял от смеха, болтая в воздухе всеми четырьмя лапами.

У костра старший замер.

— Тихо, — сказал он младшему.

— Мама идёт? — спросил тот.

Старший хлопнул его по шапке и прислушался.

— Собаки, что ли?

— Сам ты собака, — заметил волк из укрытия. — Ужо я вам.

И лёг обратно, думать.

— Нору копают, — заметил олень через некоторое время.

Волк приподнялся посмотреть.

Дети, взяв в руки широкие таёжные лыжи, раскапывали снег, углубляясь в холм. Шишки-иголки, подумал волк, да они же ночевать здесь собрались. Ночевать, на полном серьёзе.

— Откуда они знают про пещеру? — подумал олень вслух.

Ну за что мне такое наказание, подумал волк.

— Ы, — сказал он.

— Придумал? — спросил олень.

— Придумал, — соврал волк. И начал взбираться на холм, зачем — и сам не зная. Олень за ним не пошёл, боясь провалиться в наст и повредить ноги; он стал обходить холм, держа волка в поле зрения.

На вершине обнаружился огромный камень. Камень был покрыт мохом, снегом и льдом. Волка осенило.

— Как ты толкаешь, — закричал олень снизу. — Надо отойти и с разгону лбом.

— Ага, щас, — сказал волк, пыхтя. — Чтоб таким же дураком всю оставшуюся жизнь…

Камень не поддавался.

Дети тем временем наломали лапника и соорудили защиту от ветра, аккуратно перенесли костер в укрытие, и теперь сидели прямо под ногами у волка. Идея с камнем на глазах обретала проблески гениальности.

— Иди сюда, — сказал волк оленю. Тот сделал вид, будто не слышит, отвернулся и начал обгрызать ближайшую сосну.

— Иди сюда, кому говорят, — прикрикнул волк.

Олень начал гордо удаляться.

— Скотина, — произнёс волк с чувством.

Постоял, повёл носом.

И, клацнув зубами, шарахнулся в сторону и вниз.

— Резкий, сволочь, волчара, — удовлетворённо сказал медведь.

Он был уже старый, поэтому ему и выпало в этом году быть шатуном. Свои обязанности он исполнял исправно, задрал уже двух коров, терроризировал соболятников, доводил до белого каления высланных на его поимку охотоведов. Охотоведы все как один жили в Усолье, приезжали сюда, в тайгу, крайне неохотно, и по первому же поводу — например, отсутствию командировочных — уезжали обратно.

— А ты б ещё дольше копался, — хладнокровно ответил волк. — Супружница твоя, мяса и ягод ей на небесах, в спячку и то шустрей ворочалась, чем ты тут лапами разводишь, коровник старый.

Это было точным ударом. Несмотря на свою полную отмороженность, медведь-шатун покойную свою медведицу любил — по-своему, конечно, по-медвежьи. И теперь засопел от злобы, встал на задние лапы, заревел в голос.