Эмпириомонизм

Затем, в дальнейшем развитии опыта, «человек» оказывается для себя и для других физическим телом в ряду других физических тел. Это тело связано с остальными телами и вообще со всем «физическим миром» определенной объективной закономерностью; оно при определенных условиях возникает, некоторое время непрерывно существует, подвергается определенному, объективно обусловленному, циклу изменений и наконец завершает этот цикл тем, что разрушается. Это также комплекс зрительных, тактильных и прочих элементов, очень сходный с двумя предыдущими фазами, вполне «параллельный» им, по выражению Маха, но выступающий в иной связи опыта: человек как объективный физиологический процесс.

Наконец, благодаря тому, что люди взаимно «понимают» друг друга в своих «высказываниях», человек и для других становится координацией непосредственных переживаний, «психическим процессом». Такое представление, присоединяясь к предыдущему, составляет с ним вместе обычный дуалистический образ человека, причем дело довершается «интроекцией»: переживания вкладываются в физиологический организм, и получается наиболее распространенное, вульгарно-синтетическое представление «человека». Человек является тогда себе и другим людям как сочетание «тела» и находящейся внутри него «души» — сочетание по меньшей мере не особенно гармоничное.

Таков ряд различных понятий о «человеке», с которыми имеет дело познание. Возникает задача — оставаясь всецело на почве опыта, свести все эти понятия к познавательному единству. Другими словами, надо свести их взаимную связь к простейшим, постоянным и всеобщим отношениям опыта. Так должен быть поставлен вопрос с точки зрения эмпириомонизма.

Исходной точкой исследования для нас естественно принять первое из указанных понятий — «человек» как комплекс непосредственных переживаний или, говоря общее, — «жизнь» в ее непосредственном осуществлении. Каждое отдельное переживание есть уже более или менее сложная группировка элементов опыта, на которые оно и может быть разложено; жизненный процесс есть организованное единство целого ряда таких группировок, взаимно связанных то в более, то в менее прочные и устойчивые координации. Развитие жизни, при таком ее понимании, представляется как прогрессивная организация элементов опыта во все более широкие и стройные единства.

Этот организующий процесс на различных его стадиях образует жизненные комплексы самых различных типов строения, различные по количеству элементов и по степени гармоничности их объединения. Но для познания, монистически организующего опыт, между всеми комплексами немыслимы принципиальные различия, различия по существу, и отношения между ними не могут быть принципиально иные, чем между всякими вообще комплексами опыта. Таким образом, жизненные комплексы, комплексы переживаний взаимно действуют друг на друга, прямо или косвенно, — взаимно изменяют друг друга, взаимно отражаются один в другом, совершенно аналогично тому, как всякие комбинации элементов, с которыми имеет дело познание.

Но как вообще «отражаются» одни в других комплексы опыта? При всем разнообразии этих отношений они существенно сходны для всей области опыта, как «физического», так и «психического», и легко обобщаются в одной формуле. Что касается мира «физического», то мы, например, знаем, как «отражается» форма предметов в физико-химическом строении светочувствительной пластинки фотографического аппарата, как «отражаются колебания» воздушного давления в движении стрелки анероида, изменения естественной среды растительного или животного организма — в изменениях структуры его тканей и органов и т. д. Совершенно аналогичным образом происходит дело и с «психическими» комплексами. Возникший в психике образ с особенно сильной аффекциональной окраской удовольствия или страдания «отражается» во всех других образах, встречающихся с ним в поле сознания, налагая на них свой отпечаток, делая их яркими, живыми, светлыми или, наоборот, тусклыми, бледными, мрачными. Новая идея, возникшая в сознании, «отражается» обыкновенно во многих частных представлениях, вступающих в связь с нею. Так, с того момента как человек усвоил себе общее представление о строении и функциях живых организмов, изменяются шаг за шагом все его частные представления о том или другом человеке, животном, растении, которые вступали в поле его опыта: общая биологическая идея «отражается» во всех этих представлениях, усложняя и обогащая их содержание новыми отношениями и элементами. Новая философская концепция, проникшая в мировоззрение человека, может «отразиться» во всех частных комбинациях, из которых слагается это мировоззрение; например, монистическая идея существенно преобразует строение всех образов сознания, сформированных раньше по дуалистическому типу, сглаживая резкие границы, создавая между группировками такие переходы и связи, которых раньше не было.

Подобных иллюстраций можно было бы привести бесконечное множество, но и приведенных вполне достаточно, чтобы вывести общую формулировку, которая должна быть приблизительно такова: комплекс А, прямо или косвенно отражаясь в комплексе В, воспроизводится в нем не в своем непосредственном виде, но в виде определенного ряда изменений этого второго комплекса, изменений, связанных с содержанием и строением первого комплекса функциональной зависимостью.

Очевидно, что эта формула выражает все случаи взаимного влияния («взаимодействия») комплексов опыта. В своих различных модификациях она соответствует различным исторически развивающимся формам понимания «причинности» явлений[45]. И эта формула является также вполне достаточной, чтобы монистически выразить связь различных «параллельных сторон» жизни или, что то же, «объяснить» их параллелизм.

Первое понятие «жизни», то, к которому привела нас критика психического опыта, как мы указали, сводится к следующему. Жизненный процесс, взятый в его непосредственном содержании («жизнь an sich»), есть комплекс переживаний, в различной мере объединяемых организующей связью в одно целое. Комплекс этот может прямо или косвенно «отражаться» в других аналогичных комплексах, но, согласно всеобщей формуле отношений опыта, он «отражается» в них не как таковой, не в своем непосредственном виде, а в виде такого или иного ряда изменений этих комплексов, в виде входящей в них новой группировки элементов, усложняющей их «внутренние» отношения. Эта новая группировка и есть «восприятие» данного жизненного процесса в другом подобном процессе, например восприятие «человека» (как организма), выступающее в ряду переживаний другого человека. Это «восприятие», как всякое вообще «отражение», отнюдь не есть прямая копия «отражаемого», но связано с ним лишь определенной, в различных случаях различной, функциональной зависимостью. И, как мы знаем, такая функциональная зависимость между переживаниями одного живого существа и восприятием этого существа в опыте другого имеется в действительности; на ней основано всякое общение живых существ, их взаимное «понимание».

Здесь очень важно еще одно обстоятельство. Взаимодействие «живых существ» не совершается прямо и непосредственно: переживания одного не лежат в поле опыта другого. Один жизненный процесс «отражается» в другом лишь косвенно, а именно при посредстве «среды». Но что такое «среда»?

Понятие это имеет смысл только в противопоставлении тому, что имеет свою «среду», т. е. в данном случае — жизненному процессу. Если мы рассматриваем жизненный процесс как комплекс непосредственных переживаний, то «среда» будет все, что не входит в этот комплекс. Если же это та «среда», при посредстве которой одни жизненные процессы «отражаются» в других, то она должна представлять из себя совокупность элементов, не входящих в организованные комплексы переживаний, — совокупность неорганизованных элементов, хаос элементов в собственном смысле этого слова. Это то, что в восприятии и в познании выступает для нас как «неорганический мир».

Тут надо устранить возможные недоразумения. В нашем опыте неорганический мир не есть хаос элементов, а ряд определенных пространственно-временных группировок; в нашем познании он превращается даже в стройную систему, объединенную непрерывной закономерностью отношений. Но «в опыте» и «в познании» — это значит в чьих-либо переживаниях; единство и стройность, непрерывность и закономерность принадлежат именно переживаниям, как организованным комплексам элементов; взятый независимо от этой организованности, взятый «an sich», неорганический мир есть именно хаос элементов, полное или почти полное безразличие. Это отнюдь не метафизика, это только выражение того факта, что неорганический мир не есть жизнь, и той основной монистической идеи, что неорганический мир отличается от живой природы не своим материалом (те же «элементы», что и элементы опыта), а своей неорганизованностью (точнее, вероятно, низшей организованностью).

Если неорганизованная «среда» является промежуточным звеном во взаимодействии жизненных процессов, если при посредстве ее комплексы переживаний «отражаются» один в другом, то не представляет ничего нового и странного тот факт, что при посредстве ее же данный жизненный комплекс «отражается» и в себе самом. Комплекс А, воздействуя на комплекс В, может при посредстве его оказать влияние на комплекс С, но также и на комплекс А, т. е. на самого себя. Так, в сетчатке глаза, при посредстве световой среды получается не только изображение других предметов, например чужого глаза, но также, при определенной комбинации условий, изображение этого самого глаза; живой организм, изменяя свою жизненную среду, косвенно изменяет себя самого, так как эта измененная среда в свою очередь воздействует на него. С этой точки зрения совершенно понятно, что живое существо может иметь «внешнее восприятие» себя самого, может видеть, осязать, слышать себя и т. д., т. е. может в ряду своих переживаний находить такие, которые представляют косвенное (при посредстве «среды») отражение этого же самого ряда. Естественно также, что это «восприятие» окажется в значительной мере сходно с «восприятием» данного жизненного процесса другими аналогично организованными живыми существами, но отчасти также будет от него отличаться, в силу не вполне одинаковых отношений к «среде», составляющей промежуточное звено между жизненным процессом и его «восприятием». Например, зрительное восприятие лица А у него самого во многом не такое, как у других окружающих его людей — В, С и т. д.; но это различие того же порядка, как различие восприятия А в психике другого лица В в зависимости от расстояния, взаимного положения того и другого, от освещения, от места, занимаемого разными предметами среды, и пр. Словом, отношение «жизни» и ее «внешнего восприятия» и здесь ничем принципиально не отличается от обычных отношений между каким-либо комплексом опыта и его «отражением».

Остается, наконец, еще одна и последняя из основных фаз понимания «жизни» — ее объективная концепция: жизнь как объективно закономерный процесс в ряду других процессов объективного, «физического» мира. С точки зрения индивидуалистической психологии эта фаза всецело выводится из ассоциаций личного опыта: координируя свои восприятия и представления, психика вырабатывает для них пространственно-временной порядок; тесно объединяя в этой системе восприятия и представления, взаимно сходные по элементам, строению и по отношению с другими комплексами, психика образует из них «тела» и «процессы» объективного мира.

Так, с этой точки зрения, объективно существующее «тело» человека является, в опыте его самого и каждого из других людей, результатом простой индивидуальной координации (в пространственно-временном порядке) различных «восприятий» этого «тела» в данной психике. Но для нас такое понимание дела представляется весьма недостаточным.

Мы не будем подробно излагать здесь наши воззрения по этому вопросу, так как это выполнено в предыдущей нашей статье — «Идеал познания»; мы ограничимся тем, что сжато резюмируем свою точку зрения. Она такова. Характеристикой «физического» мира со всеми его «телами» или «процессами» является его «объективность», т. е. общезначимость. Принимая «объективный» опыт с его связью и закономерностью, человек принимает тем самым, что этот опыт, эта связь и закономерность не только для него и в данное время, но для всякого познающего существа и во всякое время имеют одинаковое познавательное значение. Такое отношение к опыту не может сложиться исключительно на почве опыта индивидуального; оно является результатом взаимного понимания живых существ в их высказываниях, и взаимного согласования, взаимной гармонизации «высказываемых» переживаний; словом, оно возникает путем коллективной организации опыта.

Всего легче и яснее это можно показать на всеобщих формах «объективности» опыта, каковы «чистое» или «арифметическое» время, «чистое» или «геометрическое» пространство и причинность. Арифметическое время и геометрическое пространство характеризуются своей полной однородностью, непрерывностью и безграничностью; для всех этих основных черт нет почвы в индивидуальном опыте, в котором вырабатывается только «физиологическое» время и «физиологическое» пространство, неоднородные в своих частях, лишенные непрерывности и конечные по своей величине. Точно так же в индивидуальном опыте нет почвы для всеобщих объективных отношений причинности, а могут сложиться только привычные отношения последовательности явлений, отношения частного характера.

Таким образом, формы «объективности» опыта суть формы его социальной координации, а «объективный опыт», вообще, опыт социально-организованный[46]. Всякие «объективно существующие» тела и процессы являются продуктом социального согласования восприятии и представлении, «переживаемых» отдельными людьми и «выражаемых» высказываниями. Таковы и «живые тела» — физиологические процессы, то, что называется «физиологической стороной» жизни. Как видим, тут нет никакой особой «стороны» жизненного процесса, а только особый тип группировки того же материала, какой имеется в предыдущих двух фазах понятия жизни (жизнь во «внешнем восприятии» различных живых существ и, конечно, в соответствующем их «представлении»). Это результат коллективной гармонизации тех бесчисленных «отражений», которые порождаются одними жизненными комплексами в других.

Благодаря этой гармонизации достигается то, что «объективное» представление жизни (как физиологического процесса) все в большей мере начинает соответствовать ее действительному, непосредственному содержанию. Психоэнергетика впервые создает настоящий познавательный параллелизм между жизнью, как комплексом переживаний, и ее отражением в социально-организованном опыте[47]. В то же время отношение между жизнью в ее непосредственном содержании и между жизнью, объективированной для познания, оказывается принципиально то же, что между каким бы то ни было комплексом опыта и его отражением в другом комплексе. Тут не остается места никакому дуализму. Это точка зрения эмпириомонизма.

С этой точки зрения как нельзя более просто и понятно, каким образом для каждого человека, кроме его собственного непосредственно психического опыта, существует также психический опыт других людей, и вообще других живых существ. Этот чужой опыт, как мы знаем, конструируется на основании высказываний. Воспроизводя чужое «сознание», психика действует по типу фонографа. Воспринятые вами высказывания других людей представляют своеобразное «отражение» их переживаний, отражение очень «непохожее», но функционально зависимое от «отражаемого», — точно так же, как черточки на валике фонографа «не похожи» на отразившуюся в них мелодию, но функционально зависимы от ее строения. И как эти черточки при движении фонографа служат исходной точкой «воспроизведения» мелодии, т. е. собственно второго ее отражения, более с ней сходного, чем первое, так чужие высказывания при ассоциативной деятельности сознания служат исходной точкой «воспроизведения» чужих переживаний, т. е. второго их отражения, более с ними сходного, чем первое. Чужой психический опыт в нашем познании есть отраженное отражение непосредственных переживаний других существ.

В предыдущем мы показали, что стройная и гармоническая концепция опыта возможна только в том случае, если мы за всякой физиологической организацией жизни будем принимать «ассоциативную» организацию переживаний — если признаем полный параллелизм жизни в «объективных» и «субъективных» ее проявлениях. Другими словами, всякий «физиологический» процесс должен рассматриваться как обнаружение, «высказывание» ассоциативных, непосредственных комплексов (мы назвали бы их «психическими», если бы с этим термином не соединялось обыкновенно представление об известной сложности переживаний).

Не следует ли распространить этот принцип, кроме живой природы, также на всю «мертвую», неорганическую? Для последовательного монистического мышления это неизбежно, но только как познавательная тенденция; конкретно же осуществить ее мы в настоящее время почти не в силах. Фонограф только тогда может правильно воспроизвести мелодию, когда игла его движется в среде, достаточно сходной с тою, в которой мелодия была воспринята (т. е. с атмосферою). Поместите фонограф в воду или в безвоздушное пространство — и воспроизведение записанных фонографом мелодий в прежней их форме не удастся ни в каком случае. То же относится и к «фонографической» деятельности психики. Наша психика тем менее точно воссоздает переживания другого существа, чем менее сходна она с психикой этого существа: несходство психической среды переживаний препятствует «пониманию» чужих высказываний. Нам удается еще до известной степени воспроизводить в своей психике различные переживания высших животных, и это познавательно полезно, так как помогает нам предвидеть их действия. Но уже по отношению к низшим животным сравнительно редко удается стать на точку зрения их психики, обыкновенно мы не «понимаем» их высказываний настолько, чтобы предвидеть что-либо на этом основании. Таким образом, уже здесь чаще приходится подставлять «физиологическое» вместо «психического», чем наоборот. По отношению к растениям самое понятие «высказываний» становится почти бесполезным; тем более бесполезно оно по отношению к неорганическому миру. Ассоциативные комплексы — это комплексы, определенным образом организованные; каким образом можем мы их подставить под неорганические явления, в которых вообще не находим организованности? Хаос элементов — вот в каком виде приходится нам представлять неорганический мир «в самом себе».

Первобытный анимист и современный поэт отнюдь не выходят за пределы законных приемов познавательного творчества, когда они «одушевляют» всю природу. Но научное познание из бесчисленных применений этих приемов выбирает только то, что может послужить к расширению человеческого «предвидения», т. е. в конце концов к возрастанию власти человека над природою.

III

Та элементарно простая и понятная концепция жизни, которую мы приняли, неминуемо должна встретить ряд возражений, с которыми мы и должны, по мере возможности, считаться заранее. Мы не обязаны, конечно, принимать во внимание те бесчисленные недоумения и противоречия, которые будут исходить из привычных дуалистических концепций или из метафизических оснований: первые потому, что дело идет как раз об устранении всякого дуализма, вторые — потому, что наша задача отнюдь не выходит за пределы гармонизации возможного опыта и, следовательно, не имеет к метэмпирии никакого отношения. Но явятся и такие возражения, которые будут стоять всецело на эмпирической почве; легко предвидеть те из них, которые должны представляться наиболее очевидными и естественными.

Прежде всего, может показаться странным, до какой степени велико в нашей концепции несходство между «отражением» и «отражаемым». Если «восприятие» живого существа А в сознании другого существа В есть отражение всего комплекса переживаний A в комплексе В, то это как будто слишком уж незначительное и непохожее отражение: колоссальный комплекс переживаний, охватывающий целый мир индивидуального опыта, с одной стороны, и незначительная зрительно-тактильно-акустическая комбинация элементов — с другой: что здесь общего? Ответить легко: общее здесь то, что всегда имеется общего между «отражаемым» и «отражением», насколько известна нам связь опыта; это общее — функциональная зависимость «отражения» и «отражаемого». Зависимость эта достаточно определенна и полна, чтобы существо В, на основании своего восприятия А, могло «понимать» А, т. е. представлять себе, с приблизительной верностью, его непосредственные переживания и их изменения, нередко даже очень незначительные. Иного «сходства» мы и ожидать не можем. Какое «сходство» между переменой погоды и между движением ртутных столбиков барометра и термометра? Между тем для метеоролога это достаточно ясные «отражения». И притом здесь еще скорее можно было бы ожидать некоторого непосредственного сходства между отражаемым и отражением, потому что дело идет о влиянии одного неорганизованного комплекса элементов — атмосфера — на другой, также неорганизованный — ртутный столбик: неорганизованные комплексы должны «отражать» друг друга с наименьшим, так сказать, сопротивлением. Напротив, комплексы организованные, т. е. стройные, устойчивые, сохранявшиеся под различными влияниями, должны «отражать» эти влияния в наиболее «измененном» виде. Сложившаяся организация жизни отнюдь не простое зеркало для ее среды.

Но, скажет читатель, даже для чисто функциональной зависимости тут дано слишком мало. Человек живет, положим, страшно интенсивной жизнью; за самое короткое время его психика испытывает целые перевороты, вся деятельность сознания меняет свое направление и характер, а «восприятие» этого человека, т. е. отражение его переживаний в психике другого, остается приблизительно таким же, как и прежде. Отчего оно не меняется столь же радикально, как и то, чего «отражением» оно является?

Но такой аргумент основан на недоразумении. Тот организованный комплекс переживаний, который составляет данное «существо», вовсе не подвергается в своем целом таким «переворотам», какие происходят в сфере «сознания», не подвергается никогда, кроме разве случая дезорганизации, т. е. смерти. В предыдущем было достаточно выяснено, что действительная сумма переживаний, соответствующая данному физиологическому организму, неизмеримо шире того, что в данный момент имеется в поле сознания. Даже область собственно «психического опыта», считая в ней всю совокупность переживаний, сохраняющихся в сфере «памяти» и возобновляющихся в сознании при наличности известных условий, даже эта область почти бесконечно превосходит по своим размерам всякое данное поле сознания: в этом поле выступают, главным образом, текущие жизненно важные изменения в системе психического опыта. С какой бы быстротой и интенсивностью ни совершалась работа сознания, она не может внести больших перемен в самую обширную область опыта — область прошлого и в самые главные его группировки — общие формы координации, выработанные этим прошлым опытом. Но и вся сфера психического опыта составляет только часть и, можно думать, незначительную часть той суммы переживаний, которая в действительности соответствует данному «организму»: психический опыт есть только главная координация этих переживаний; но кроме нее, как мы видели, существует еще множество побочных, находящихся с ней в связи, но и в то же время относительно независимых координаций, более узких и менее организованных; всякой живой клетке соответствует, с нашей точки зрения, некоторый хотя бы незначительный комплекс переживаний, и эти бесчисленные комплексы лишь в ничтожном меньшинстве случаев попадают в сферу непосредственного психического опыта. Такое живое существо, как человек, — это целый мир переживаний, и все «перевороты», происходящие в сознании, преобразуют каждый раз лишь ничтожную часть этого мира. Поэтому нет ничего странного в том, что и «внешнее восприятие», которое является «отражением» этого мира в другом подобном мире, лишь незначительно изменяется при кажущихся переворотах психики[48]. И все же оно изменяется настолько, что в большинстве случаев достаточно «выражает» подобные перевороты, иначе они не могли бы быть замечены и поняты другими живыми существами при помощи высказываний.

Но простое «восприятие» одного живого существа в опыте другого (или его самого) есть только низшая фаза «отражения» жизненного комплекса в других таких комплексах (или в нем самом). На дальнейших стадиях развития из таких «восприятий» создаются «тела» и «процессы» объективного мира. Это происходит путем накопления индивидуального опыта, с одной стороны, и путем социального общения — с другой. В личном опыте однородные восприятия и представления объединяются в прочные комплексы; взаимная передача переживаний при обмене особей высказываниями ведет к тому, что однородные комплексы, сложившиеся в опыте различных особей, взаимно дополняются и гармонизируются, приобретая характер общезначимости или объективности, становясь комплексами социально-организованного опыта. Так получаются «физические тела» и «процессы». В ряду их выступают и «живые организмы», объективные физиологические координации — отражение индивидуальной жизни в социально-организующемся опыте, отражение неизмеримо более сложное и полное, чем отдельное «восприятие» живого организма в опыте другого.

Непрерывно расширяющийся коллективный опыт, принимающий в жизни культурного человечества форму опыта научного, основанного на планомерном исследовании, вносит все новые и новые черты в понятие о физиологическом процессе, обогащает представление об организме новыми и новыми элементами. В результате «отражение» начинает все точнее соответствовать «отражаемому», функциональная связь того и другого становится все более прямой и отчетливой. Имея перед собою те или иные «непосредственные переживания», люди сознательно ищут прямо соответствующие им физиологические процессы, и наоборот. При этом все различные степени и формы организации непосредственных переживаний находят себе объективное отражение в различных степенях и формах организации физиологической. Это психофизиологический параллелизм жизни, но не в дуалистическом, а в строго монистическом его значении: параллелизм не двух атрибутов одной субстанции, не двух сторон одной реальности, а параллелизм отражаемого с его отражением, такой же, какой наблюдается при взаимодействии всех возможных комплексов опыта, когда одни комплексы «отражаются» в других и обратно.

Путь, которым мы пришли к принятой нами точке зрения, в основных чертах таков. Вслед за большинством современных психологов мы признали, как факт, психофизиологический параллелизм жизни, или, говоря общее, функциональную зависимость между жизнью физиологической и непосредственными переживаниями. Объяснения этой связи мы считали возможным искать только в действительных соотношениях опыта, не пытаясь выйти за его пределы. В опыте параллелизм, или однозначащая функциональная зависимость, выступает как постоянное отношение именно там, где дело идет об «отражении» одного комплекса в другом или, выражаясь точнее и отчетливее, о результатах влияния одного комплекса на другой. Конечно, параллельны не только «отражение» с «отражаемым», но также и два «отражения» одного и того же третьего; однако так как в опыте мы не находим ничего третьего, «отражением» чего могли бы быть одновременно и физиологический процесс, и поток непосредственных переживаний, а за пределы опыта мы не умели и не желали выходить, то мы должны были принять, что из двух последних одно является «отражаемым», а другое «отражением». Но так как история психического развития показывает, что объективный опыт с его нервной связью и стройной закономерностью есть результат долгого развития и лишь шаг за шагом кристаллизуется из потока непосредственных переживаний, то нам оставалось только принять, что объективный физиологический процесс есть «отражение» комплекса непосредственных переживаний, а не наоборот. Дальше оставался вопрос: если «отражение», то в чем же именно? Ответ мы дали сообразно с принятой нами социально-монистической концепцией опыта. Признавая общезначимость объективного опыта за выражение его социальной организованности, мы пришли к следующему эмпириомонистическому выводу: жизнь физиологическая есть результат коллективной гармонизации «внешних восприятий» живого организма, из которых каждое является отражением одного комплекса переживаний в другом (или в нем самом). Другими словами: физиологическая жизнь есть отражение жизни непосредственной в социально-организованном опыте живых существ.

Universum

(Эмпириомонизм отдельного и непрерывного)

Эмпириомонистическая точка зрения на жизнь и мир ставит нас лицом к лицу с новым вопросом, с новой загадкой. Если различные координации ассоциативного характера могут «отражаться» одна в другой, т. е. вызывать одна в другой изменения по типу причинной связи, то они должны находиться в некотором «общем поле», быть не вполне «отдельными» одна от другой. Для дуализма в этом пункте особых трудностей не возникает. Он принимает, что все «тела» находятся в одном, непрерывном общем поле — в «природе физической», и понятно, что там они могут «воздействовать» одно на другое; психика же «воздействует» на другую психику при посредстве тел, а не прямо; поэтому для двух психик и не требуется непосредственно «общего поля» (хотя, конечно, требуется другое «общее поле» — для каждой психики с соответственным ей «телом»). Но мы признали, что сама «физическая природа» есть производное от комплексов непосредственного характера (к числу которых принадлежат и «психические» координации), что она есть отражение таких комплексов в других, им аналогичных, только самого сложного типа (в социально-организованном опыте живых существ). Таким образом, сделать «физический мир» посредником между отдельными непосредственными координациями, например психикой человека А и человека В, оказывается невозможно. Для них требуется иное всеобщее поле, иная система непрерывных связей, которой непосредственный опыт, однако, не дает. Каким образом чужое сознание, находясь, несомненно, вне моего, может порождать в нем изменения по закону причинности, который выражает соотношения непрерывного характера? Каким образом мои собственные «бессознательные переживания» одновременно являются и жизненно связанными с главной координацией — «сознанием», как части одной и той же «психической системы», и отдельными от этой координации — «недоступными сознанию»? Вообще, если познание стремится установить непрерывность всего, что познается, то каким образом оно может допустить отдельность различных явлений, как мирится оно с тем фактом, что различные комплексы выступают не в одном поле, не сливаются в один непосредственный παν — комплекс?

Этот же вопрос можно выразить как задачу об «индивидуальном» и «универсальном», как требование охватить одной стройной познавательной концепцией самостоятельность «частного» и единство «всеобщего». Фатальный для философии вопрос о «я» и «не-я» представляет собой только часть, только известную сторону этой задачи и разрешается вместе с ней.

Познание не может создать точной картины опыта, если в ней не найдут себе места всевозможные перерывы опыта. Но картина не будет монистической, если эти перерывы останутся простыми нарушениями непрерывности. Вопрос, следовательно, заключается в том, чтобы свести их к тем же объединяющим формам, которые вообще создают познавательную непрерывность «реального», подобно тому как перерыв между «организмом» и «психикой» мы свели к объединяющей непрерывности причинной связи. Если бы это не удалось, то мы пришли бы только к новой форме дуализма или, пожалуй, к плюрализму «непрерывностей, разделенных перерывами». Здесь — решающее испытание для эмпириомонистической точки зрения.

I

Исследование нашей задачи удобнее всего начать с вопроса о реальном единстве психической системы — о жизненной связи «сознания» и «бессознательного» в рамках такой системы.

Принимая полный параллелизм физиологических процессов с непосредственными переживаниями, принимая, что первые представляют определенное «отражение» вторых, мы приобрели для своего анализа большое методологическое преимущество: возможность вместо одной «стороны» жизни подставлять по мере надобности другую. Одни особенности жизненных комплексов легче проследить и систематизировать с «физиологической» точки зрения, другие — с «психической». Вопрос о реальном единстве живого существа, очевидно, целесообразнее рассматривать сначала «физиологически», потому что физиология дает нам это единство и в наиболее наглядной, и в наиболее понятной форме как единство «живого тела». Опираясь на все приобретения физиологического анализа, гораздо легче преодолеть трудности анализа «непосредственных переживаний».

Физиологически живое существо представляется как непрерывный, пространственно ограниченный комплекс физико-химических процессов. Процессы эти познаются энергетически как усвоение и затрата энергии в том или другом «месте» организма. «Непосредственные переживания» соответствуют тем случаям, когда усвоение и затрата взаимно не уравновешиваются, когда возникает «жизнеразность». В сферу «психического опыта» входят лишь те из непосредственных переживаний, которые соответствуют жизнеразностям центрального нервного аппарата наиболее развитой, наиболее связной из физиологических систем организма. Но и эти переживания еще далеко не все протекают в пределах психического опыта: когда в различных уголках центральной нервной системы «жизнеразности» протекают изолированно, не сливаясь с общим потоком жизнеразностей объединяющих, «высших» центров, то соответственные переживания остаются «вне сознания». Где прерывается связь жизнеразностей, там прерывается и связь непосредственных переживаний[49].

Итак, «общее поле сознания» существует постольку, поскольку жизнеразности центрального органа взаимно связываются в непрерывный ряд.

Предполагать, что для других, внесознательных координаций дело обстоит иначе, мы, очевидно, не имеем никаких оснований. Получается такой вывод: непосредственные переживания выступают в одном поле (т. е. в непосредственной связи) в тех же случаях, когда физиологические жизнеразности непосредственно соединяются между собой; непосредственные переживания протекают в различном поле, когда жизнеразности физиологически разъединены, не образуют непрерывной цепи в физиологической системе.

Предположим, что в двух частях физиологической системы, в А и в С, возникают жизнеразности. Обе эти части жизненно связываются между собой при посредстве комплекса клеток и тканей В. Если и В находится в состоянии жизнеразности, которая непосредственно переходит в жизнеразности А и С, то переживания, соответствующие всем этим жизнеразностям, выступают в одной координации, в одном поле: если В находится в состоянии жизненного равновесия, так что жизнеразности A и С разъединены между собой, то непосредственные переживания, соответствующие обеим жизнеразностям, протекают в различных, взаимно отдельных координациях, являются в различных «полях переживаний». Например, одно из них «сознается», а другое остается «вне сознания».

Жизненное усвоение и жизненная затрата энергии — процессы непрерывные и взаимно противоположные. При жизненном равновесии оба эти процесса не прекращаются, а только взаимно нейтрализуются. Процесс усвоения, если его рассматривать отдельно, есть непрерывная положительная жизнеразность, процесс затраты энергии — непрерывная жизнеразность отрицательная. Следовательно, жизненное равновесие представляет собой определенный случай интерференции жизнеразностей* — случай взаимного уничтожения противоположных жизнеразностей.

Как мы уже знаем, жизненное равновесие соответствует «нулевым» переживаниям — отсутствию непосредственных переживаний. Если жизнеразность сменяется равновесием, переживание исчезает — прерывается. Таким образом, мы получаем следующий, очень важный для нашего анализа вывод: перерывы переживаний соответствуют полной интерференции противоположных жизнеразностей[50].

Теперь постараемся выяснить, какие следствия вытекают из этого положения для эмпириомонистической концепции психического опыта.

II

Жизнеразность не есть величина просто алгебраическая — это энергетическая величина жизненных процессов. Она обладает определенной «формой», более простой или более сложной, и форма эта соответствует определенному типу и комбинации элементов «непосредственно переживаемого»[51].

Предположим, что в известных нервных центрах имеется жизнеразность +А, «форма» которой нам дана, и знак тоже, именно плюс — перевес усвоения над затратой энергии. Этой жизнеразности соответствует в сфере «непосредственных переживаний» вполне определенный комплекс элементов; обозначим его Е. В тех же самых центрах вполне мыслима жизнеразность отрицательная, по своей форме вполне «симметричная» первой, т. е. во всех частях воспроизводящая первую, только с обратным знаком. Эту вторую жизнеразность можно обозначить как — А, потому что в соединении с первой она должна давать полную интерференцию — жизненное равновесие. Но взятая отдельно, она, в свою очередь, соответствует вполне определенному «непосредственно переживаемому» комплексу, который мы пока назовем X, потому что не знаем заранее, каков он именно.

Если обе жизнеразности выступают вместе и одновременно, то в силу принимаемого нами параллелизма мы с полным основанием можем ожидать, что и оба комплекса «непосредственного» характера также являются совместно. Однако что же при этом получается? Обе жизнеразности интерферируют, образуя жизненное равновесие; а оно означает отсутствие непосредственных переживаний. Следовательно, комплексы Е и X, соединяясь, дают в результате ноль, взаимно уничтожают друг друга, т. е. интерферируют так же, как жизнеразности.

Е + Х = 0; или Х = —Е.

Необходимый вывод: интерференция жизнеразностей соответствует интерференции непосредственных переживаний. Эмпириомонистически первая, очевидно, является отражением второй.

III

Отвлеченная и дедуктивно добытая формула, которая говорит об интерференции переживаний, не может иметь для них никакого реального значения, пока не обнаружено, какие конкретные содержания охватывает она собой. Требуется выяснить вопрос, в чем заключается интерференция переживаний, какие переживания интерферируют между собой, взаимно уничтожая друг друга. Ответа следует искать, очевидно, в области психического опыта.

Как известно, психический опыт представляет собой непрерывный ряд изменений, в котором различные комплексы возникают и исчезают, заменяясь новыми. Вступление какого-нибудь комплекса в поле сознания, его сохранение и его удаление из этого поля — к этим трем моментам и в то же время к этим трем типам сводятся все непосредственные переживания, какие нам известны. Логически очевидно, что первый и третий моменты взаимно противоположны и если они протекают одновременно в полном взаимном соответствии, то должны уничтожать друг друга; а это и будет интерференция, дающая «нулевое» переживание.

Но на это строгий критик может сказать, что такой вывод есть чисто формальная дедукция, под которую нельзя подставить действительные наблюдения. Если в действительности подобная интерференция происходит, то ведь констатировать ее невозможно: «нулевое», интерферированное переживание совершенно неуловимо; и тем более нельзя установить, что оно возникло из двух параллельных переживаний — возникновения и уничтожения какого-то комплекса. Нельзя, конечно, опровергнуть той мысли, что если в сознании какой-нибудь комплекс уничтожается ровно настолько же, насколько возникает, то в результате для сознания ничего не получается; но не есть ли это мнимая мысль, пустая тавтология, из которой нельзя сделать никаких выводов?

Ответ мы почерпнем из крайне простого эксперимента, который одновременно и докажет нам существование эмпирической основы для нашего вывода, и выяснит отношение всех трех моментов «переживания».

Пусть перед нами имеется непрозрачный черный экран, который закрывает для нас поле зрения. В этом экране имеется только одно маленькое отверстие, через которое мы видим ограниченную часть совершенно ровной и плоской, однообразно окрашенной, положим, синей поверхности. Оставляя в стороне впечатления от экрана, мы можем сказать, что в поле зрительного опыта имеется вполне определенный комплекс элементов «синего» (для упрощения будем говорить только о цветовых элементах, не касаясь зрительно-иннервационных элементов «формы»). Пусть вся синяя поверхность непрерывно и ровно движется в каком угодно направлении, но в своей собственной плоскости. Что тогда получается? Мы не замечаем этого движения. В нашем «восприятии», в нашем психическом опыте остается все один и тот же комплекс элементов «синего», который не изменяется, как бы ни была велика скорость «физического» движения плоскости[52].

Что же это значит? Движение плоскости непрерывно устраняет одни за другими элементы «синего» из поля зрительного опыта, но на место каждого исчезающего элемента то же самое движение вводит новый, с ним одинаковый: тождественные ряды элементов возникают и уничтожаются в строгом соответствии между собою, вполне параллельно друг другу; и результат именно таков, какого требует понятие интерференции: нового переживания не возникает.

Как видим, здесь идея интерференции переживаний необходима, чтобы устранить противоречие опыта «субъективного» (неизменное восприятие) и «объективного» (движущаяся плоскость). Особенно очевидной становится необходимость такой концепции в том случае, если принять во внимание обычные вариации подобного рода наблюдений.

Пусть синяя поверхность имеет ограниченные размеры, и по прошествии некоторого времени в поле зрения наблюдателя попадает ее «край»; тогда исчезающие элементы «синего» не заменяются в восприятии вновь возникающими такими же элементами, и «синий» комплекс уменьшается, а затем исчезает (заменяясь обыкновенно каким-нибудь другим). Тут уж движение поверхности «замечается», говоря точнее — выступает как ближайшая, необходимая, непосредственно возникающая гипотеза, гармонически объединяющая ряд изменяющихся восприятий. Гипотеза же интерференции элементов переживаемого является хотя и гораздо более сложной, но не менее необходимой для того, чтобы гармонически объединить все те данные опыта, на основании которых мы «знаем», что синяя поверхность движется (например, сообщения об этом других людей) с относительной неизменностью «восприятия» поверхности. И всякий неизбежно «принимает» эту гипотезу, высказывая ее, например, в такой форме: я знаю, что поверхность движется, но она кажется мне неподвижной, потому что то, что уходит, одинаково с тем, что приходит.

Этого мало. Дальнейшая гармонизация опыта требует расширения сферы, на которую простирается гипотеза, ее распространения на другие ряды фактов. Пусть синяя поверхность неподвижна. Человек «видит» ее, пока глаза открыты; стоит закрыть глаза — восприятие исчезает; достаточно открыть их — оно появляется снова. Объединяя массу подобных наблюдений, человек «принимает» существование «тел» или «вещей» как постоянных «источников» ощущений. На почве научного синтеза он признает, что его «восприятие» синей поверхности «обусловлено» световыми лучами, непрерывно от нее исходящими, вызывающими изменения в сетчатке глаза, нервных проводниках, нервных центрах. Но тут и возникает новое противоречие: действие лучей, вызывающих изменения, продолжается непрерывно, а соответствующее «восприятие», быстро развившись до maximum, дальше известное время заметно не изменяется. По-видимому, вновь и вновь непрерывно возникая при продолжающемся действии порождающих его условий, оно должно все более возрастать, как это и происходит в самом начале его развития, когда оно еще только «образуется». Противоречие исчезнет, если принять, что за известным пределом оно настолько же «уничтожается», насколько «возникает», что дальше этого предела интерференция элементов не допускает его возрастания. Физиологически это выражается в том, что изменения нервных элементов, их «жизнеразности», не прогрессируют без конца, но на определенном уровне, находящемся в зависимости от всей суммы условий, останавливаются, потому что дальнейший рост их уравновешивается новыми жизнеразностями, реактивно возникающими в центральном аппарате.

Если действие лучей на сетчатку прекращается, например благодаря закрытию глаз, то зрительное восприятие исчезает; это происходит хотя и очень быстро, но в известной непрерывной последовательности: исчезающие элементы комплекса не заменяются вновь выступающими. Физиологически этому соответствует устранение прежней жизнеразности: нет больше тех условий, которые вновь и вновь вызывали ее, а та «реактивная» жизне-разность, которая также вновь и вновь возникала при этом, удерживая первую на известном пределе, теперь окончательно ее уравновешивает и уничтожает; при этом последняя и сама исчезает, так как действие вызывавшей ее причины прекратилось с уничтожением первой жизнеразности.

Мы приходим к следующему выводу: интерференция переживаний не только вообще возможна, но необходимо должна быть признана для целого ряда таких случаев, когда психический комплекс сохраняется в поле сознания. Чтобы гармонически связать данные «субъективного» и «объективного» опыта, неизбежно принять, что «сохранение» психических комплексов есть подвижное, динамическое равновесие, основанное на непрерывном вступлении элементов в поле сознания и непрерывном их удалении из него, равновесие, подобное сохранению формы водопада.

Впрочем, современное познание и не может представлять себе психическую жизнь иначе, как в виде потока переживаний. Закономерность движения этого потока оно не может не сводить к причинной связи: а та интерференция переживаний, о которой мы говорили, есть одна из типических форм причинной связи явлений. Для физического опыта мы постоянно пользуемся этой формой причинности; задача заключается теперь в том, чтобы показать нам, что может она дать для опыта психического и для монистической концепции всякого опыта вообще. Решение вопроса о познавательной целесообразности идеи есть решение вопроса о ее истинности…

IV

Та связь непосредственных переживаний, которую мы находим в своем психическом опыте, — связь ассоциативная обладает своеобразным, цепным характером. Непосредственно к каждому переживанию присоединяется всегда лишь очень ограниченное число других аналогичных комплексов; но при посредстве этих других присоединяется уже гораздо большее количество еще иных комплексов, затем при посредстве тех — дальнейшие ряды переживаний и т. д. без конца. Комплекс Z может стоять вне всякого прямого отношения к комплексу А и тем не менее принадлежать к одной с ним ассоциативной цепи, связываясь с ним путем ряда промежуточных комплексов Y, X, V, U… E, D, С, В. Только таким способом система психического опыта приобретает те колоссальные размеры, какие наблюдаются в действительности.

Но вполне очевидно, что при таком строении ассоциативной системы достаточно выпасть где-нибудь одному из посредствующих звеньев — и связь нарушается, цепь разрывается. Если переживания А и С связаны при посредстве В, то они не могут оказаться в одном поле, пока В отсутствует. А комплекс В при наличии А не является в поле психического опыта при том условии, что он подвергся полной интерференции, что он уравновешен диаметрально противоположным переживанием. Таким образом, интерференция переживаний обусловливает перерыв психического поля. И А, и С как непосредственные переживания могут тогда существовать одновременно, но не вместе: одно, например, в поле сознания, а другое — «вне сознания».

На каждом шагу случается наблюдать, как ассоциативная связь обрывается и вновь восстанавливается. Ученик отвечает выученный урок; ему кажется, что он его превосходно знает, и вдруг — остановка. Ученик «забыл» все, что дальше. Учитель подсказывает всего несколько слов — и все недосказанное сразу всплывает в психике ученика. Эти несколько слов и были тем связующим звеном, которое временно выпало из ассоциативной цепи. Ученик «забыл» их; однако, если бы дать ему время «подумать», он и сам бы их «вспомнил». Очевидно, что недостающее звено не было просто уничтожено — оно «существовало», но не «переживалось». Чтобы такое сочетание понятий не было плоским противоречием, совершенно необходимо принять то, что мы признали: недостающее переживание, которое разрывает ассоциативную цепь, находится в состоянии полной интерференции, т. е. в соединении с прямо противоположным переживанием; рядом со вступлением элементов в поле сознания идет устранение совершенно тожественных элементов, и наоборот[53].

Как бы ни был ничтожен размер «интерферированного» комплекса, все равно, то, что присоединяется к полю сознания при посредстве этого комплекса, окажется вне этого поля. Величина перерыва совершенно не имеет здесь значения: ученик может «забыть» одну букву и он не в состоянии вспомнить ни того имени, которое с нее начинается, ни целой истории, которая с этим именем ассоциирована. Стоит вспомнить ему эту букву — и он вспоминает сразу все дальнейшее. При этом обыкновенно это «дальнейшее» вступает в поле сознания с такой стремительностью и в таком количестве, которые далеко превосходят предыдущее течение ассоциаций у того же лица; невольно является мысль, что все эти комплексы уже «имелись готовыми», уже «переживались», только в другом поле, которое было перерывом отделено от поля сознания; перерыв исчез — и обе сферы переживаний слились между собой.

В данном случае такое предположение может показаться необоснованным. Но в целом ряде других случаев, по основному смыслу очень близких к этому, оно оказывается необходимым, единственно возможным.

Эти случаи мы уже знаем: все явления «бессознательных высказываний» и вообще «внесознательных переживаний». На них нам следует опять остановиться: идея интерференции переживаний дает нам новое освещение, отнимающее всю их принципиальную загадочность.

V

«Бессознательные высказывания» соответствуют, как мы видели, изолированным координациям переживаний, которые не примыкают прямо к главной координации — сознанию, но в то же время жизненно с ней связаны — до сих пор мы не пытались ближе определить, каким образом. До сих пор мы имели только намеки относительно характера этой связи: параллелизм переживаний с их физиологическим отражением — жизнеразностями дал нам эти намеки. Не все жизнеразности непосредственно сливаются с главным потоком жизнеразностей центрального аппарата; те, которые от него изолированы, должны соответствовать «изолированным» от сознания переживаниям с их «бессознательными» высказываниями. Теперь нам становится понятным и то, откуда эта изоляция возникает, и то, какая жизненная связь при ней сохраняется.

Все различные координации непосредственных переживаний, принадлежащие одному и тому же «живому существу», взаимно связаны такой же, по существу, связью, как та, которая наблюдается внутри их, — связью ассоциативной. Если тем не менее они оказываются «в различном поле», если они непосредственно не сливаются между собой, то это зависит не от абсолютных перерывов между ними: тогда не могло бы быть и речи ни о каком жизненном единстве. Перерывы — это только интерферированные звенья непрерывной ассоциативной цепи, переживания, нейтрализованные параллельно протекающими противоположными переживаниями. Стоит этим промежуточным звеньям выйти из своего динамического равновесия — и различные координации сливаются, выступают «в общем поле». Так нередко и бывает в действительности.

Поясним это на примере. Ваше «сознание» всецело поглощено обдумыванием трудного и сложного предприятия, которое вы подготавливаете; «бессознательно» вы идете по улице, тщательно обходя все встречные препятствия. Но вот с вами сталкивается знакомый, который останавливает вас и спрашивает, куда вы идете. Вы сразу «возвращаетесь к действительности» и начинаете замечать окружающее; но в то же время прежняя нить мыслей не прерывается, а только несколько спутывается и начинает развиваться замедленным темпом. Таким образом, две прежде изолированные координации слились в одном поле. Что же вызвало эту перемену? Новый комплекс (оклик знакомого) с большой энергией вступил в один из ассоциативных рядов и нарушил равновесие ассоциативно смежных комплексов. В числе этих комплексов нашелся и такой, который мог ассоциативно связать данный ряд с другим и, выйдя из состояния полной интерференции, действительно связал их.

На этой иллюстрации легко видеть, насколько подобная интерференция переживаний может являться жизненно целесообразной. Пока два ассоциативных ряда были разъединены, каждый из них развертывался самостоятельно, и ни один «не мешал» другому. Едва они встретились в одном поле — они начинают непосредственно влиять один на другой, что при их большой разнородности приводит к дисгармоническим комбинациям. Отношение к окружающему перестает быть «автоматичным» и стихийно-решительным, становится «сознательным», но также более сложным и более колеблющимся; оно требует больших затрат энергии, чем прежде[54]. С другой стороны, «обдумывание» затрудняется «посторонними обстоятельствами», которые «отвлекают внимание»; оно не только требует больших затрат (усиленного напряжения), но и подвигается менее успешно, потому что новые комплексы, вступившие в сознание, дисгармонируют с теми, которые группировались в процессе «обдумывания», и понижают их энергию.

Гораздо более яркие иллюстрации к нашей точке зрения и гораздо более убедительные доказательства ее правильности дает область психологических и психиатрических «чудес» — гипнотизма, внушения, истерии.

VI

Здесь не место описывать тот богатый материал из области психиатрии, невропатологии, гипнологии, который имеет ближайшее отношение к нашей идее: этот материал можно найти в учебниках, в специальных исследованиях; благодаря той окраске загадочности, какая до сих пор в значительной мере ему свойственна, он проник даже в популярную литературу. Наше дело отметить те общие черты этого материала, которые не могут быть сделаны принципиально понятными иначе, как с нашей точки зрения.

Истерические параличи и анестезии имеют чисто «функциональный» характер: никаких «органических» изменений, какие бывают при других параличах и анестезиях, здесь не удается констатировать: ни повреждений или перерождений в нервных центрах, ни нарушений в гистологии проводников. Более того: принципиальная неустойчивость этих явлений, возможность почти мгновенно возникающих резких перемен в их течении (трансферт, различные эффекты внушения, неожиданные излечения и т. п.) ясно доказывают, что здесь действительно нет никаких значительных, сколько-нибудь глубоких изменений в жизненной системе. И в еще большей, очевидно, мере все то же относится к параличам и анестезиям внушенным.

Каким же образом при жизненной целости нервных центров и проводников возможны такие обширные и серьезные нарушения в их функции?

Различные опыты и наблюдения над истеричными показывают, что «анестезированные» области их тела не только могут «чувствовать» внешние раздражения, но нередко даже «чувствовать» гораздо тоньше, чем при нормальных условиях, так что приходится признать настоящую «гиперестезию»[55]. Эта «не чувствующая чувствительность» может выражаться в сложных высказываниях, что и заставило многих исследователей принять особое «подсознание», управляющее реакциями анестезированных областей организма, а также выступающее и в некоторых других случаях[56]. Мы видели, что всего проще и целесообразнее рассматривать все это как частные случаи жизненного обособления психических координаций от главной группировки переживаний — от сознания. Вопрос заключается именно в том, что их обособляет, какие «стены» или «перегородки» возникают в этих случаях между принадлежащими одному существу группами переживаний.

Берем какой-нибудь из тех замечательных, поражающих народное воображение фактов, когда удачное внушение устраняет эти таинственные перегородки и больной чувствует себя «чудесно исцеленным» — все равно, происходит ли это в клинике врача-специалиста, в кабинете шарлатана-магнитезера, в Лурдских пещерах и т. п. Что может дать один человек другому при акте «внушения»? «Внушение» — это только определенное высказывание внушающего, происходящее при определенных условиях; лицо, подвергающееся этому акту, физиологически может получить при этом только одно — такую или иную жизнеразностъ. Но эта жизнеразность может при известных условиях коснуться именно тех частей системы, которые, находясь в подвижном равновесии, разделяли собою два потока жизнеразностей, протекавших в других областях системы; тогда оба потока сливаются в один, и разъединенные системы высказываний объединяются между собою: отпавшая координация примыкает к главной. Психически — человек получает новое переживание, которое, присоединяясь к главной ассоциативной цепи («сознанию»), в то же время оказывается прямо ассоциировано и с другой, — до сих пор отдельной цепью переживаний. Очевидно, это то же самое, что «забытое слово», которое учитель подсказывает ученику и без которого весь конец стихотворения выпадает из области психического опыта ученика. И подобно этому забытому слову, «новое переживание», позволяющее больному «вспомнить», как совершаются произвольные движения его до этого момента парализованной ноги, не может быть действительно новым комплексом: каким образом оказалось бы оно тогда ассоциировано с «отпавшей» координацией, когда вводится непосредственно не в нее, а в главную координацию?

Очевидно, что здесь дело идет об интерферированном переживании (физиологически — об интерферированной жизнеразности). «Внушающий» не может прямо дать недостающее ассоциативное звено, как учитель прямо подсказывает забытую фразу; «внушающий» дает его косвенно, вызывая ближайшие к нему из наличных звеньев таким образом, что они выступают с исключительной, необычайной энергией. Он говорит решительным тоном: «встань и ходи»; несомненно, что представления и желания, связанные с этими словами у паралитика, суть именно те, которые ближайшим и теснейшим образом связаны с недостающим, интерферированным комплексом (вероятно, иннервационным); выступая с резко повышенной энергией, они нарушают динамическое равновесие этого комплекса — он становится «непосредственным переживанием» и смыкает концы разорванной ассоциативной цепи.

«Внушение», как известно, не единственный стимул таких исцелений. Всякие сильные потрясения психической системы до известной степени обладают этим свойством. Нередко (сравнительно, разумеется) простой испуг помогает истеричному субъекту «вспомнить» употребление парализованных частей тела. Путь здесь оказывается еще более косвенный, чем при внушении, но сущность дела та же. Ряд переживаний, с большой энергией вступающих в цепь «сознания», вызывает резкие колебания в интенсивности и силе других комплексов этой цепи; в числе прочих испытывают такое колебание и те комплексы, которые ближе всего примыкают к интерферированным звеньям; эти звенья вовлекаются в общее потрясение психической системы и вводят в него целые новые координации.

Внушенные параличи и анестезии дают нам и другой момент этих явлений — образование перерыва координаций путем жизненной интерференции. Тут механизм явлений выступает еще нагляднее. Внушающий прямо стремится вызвать и фиксировать в психике пациента переживания, прямо противоположные тем, которые соответствуют нормальной функции данного органа («твоя рука ничего не чувствует… она бессильна… она неподвижна… она отнялась»… и т. п.). Если внушающему удастся достигнуть таким образом надлежащей интерференции только на одном минимальном пункте ряда переживаний, связывающего данную частную координацию с остальными, то дело сделано, перерыв между группами переживаний осуществлен. Очень понятно, что совершенно аналогичным путем его возможно и устранить, как это и делается.

Внушением при тех особенно благоприятных для него условиях, которые даются некоторыми гипнотическими состояниями, экспериментаторы достигают результатов, заключающих в себе, на первый взгляд, не только психологическое, но и логическое противоречие. Внушается, например, по пробуждении «не видеть» такого-то; и пациент точно исполняет это, без малейшей симуляции, в чем убеждают различные контрольные приемы. Пациент искренне изумляется, когда «невидимое» для него лицо берет и поднимает какой-нибудь предмет, потому что ему кажется, что предмет висит в воздухе. Чтобы таким образом «не видеть» данное лицо, его, очевидно, надо хорошо различать среди всей обстановки, отчетливо выделять из нее, словом — ясно видеть. Единственное возможное разрешение этого формального противоречия, наглядно опровергающего абсолютный априоризм логики, таково: данное «невидимое» лицо все время продолжает существовать для пациента как такой комплекс элементов, который либо интерферируется целиком, либо отделяется от главной цепи переживаний интерферированными ассоциативными звеньями[57].

Вполне аналогичный смысл имеют, очевидно, различные опыты с внушенным забыванием и т. п. Но мы полагаем, что пока достаточно иллюстраций. В сущности, все это ничуть не более загадочные факты, чем то постоянное явление, что все комплексы сознания существуют в нашем психическом опыте с перерывами, а все наши двигательные реакции также с перерывами возникают в сфере физического опыта. Познание не может мириться с нарушениями непрерывности; оно творчески их заполняет на основе того же опыта, создавая схемы, превращающие перерывы в частные случаи непрерывности. Для перерывов сознания такая схема — интерференция переживаний, для двигательных реакций — интерференция жизнеразностей.

VII

Одна часть нашей задачи может считаться выполненной: мы показали, каким образом жизненная связь тех комплексов, которые образуют одно «живое существо», допускает разделение тех «полей», в которых являются эти комплексы. С достигнутой нами точки зрения может, на первый взгляд, показаться совсем уж легкой другая часть задачи — вопрос о том, как возможно разъединение психических полей у различных живых существ. Но очень большая легкость иногда оказывается при ближайшем анализе еще большей трудностью. Дело идет не только о том, как разобщаются комплексы опыта различных живых существ, но и о том, как они сообщаются, в каком общем поле находятся их отдельные психические поля. Интерференция может только разъединить то, что уже связано.

Мы приняли на основании многих соображений, что всякому физиологическому комплексу соответствует комплекс непосредственных переживаний, отражением которого он является. Вот физиологический комплекс — сетчатка глаза; так как он представляет собой сложную, в основе нервную ткань, то мы можем думать, что соответственный комплекс непосредственных переживаний очень высокодифференцирован и вообще отличается высоким развитием. Он находится в непрерывной жизненной связи с остальной системой переживаний, и связь эта выражается в наличности зрительного нерва, объединяющего жизнеразности сетчатки с жизнеразностями мозга. Перережем один из зрительных нервов: связь одной из сетчаток с мозгом нарушена, все «непосредственные комплексы», соответствующие ее жизнеразностям, отделены от главной ассоциативной цепи, не вызывают в ней больше тех комбинаций, которые называются «зрительными впечатлениями». Это — зрительная анестезия, но она не похожа ни на какую истерическую или внушенную слепоту: она не поддается действию никакого внушения. Тут не интерференция ассоциативных звеньев, а что-то другое.

И однако, связь не абсолютно утеряна. Другой глаз видит, и при помощи довольно простой комбинации оптических зеркал и стекол можно сделать так, что он будет видеть сетчатку, зрительный нерв которой перерезан. Но «видеть», «воспринимать» сетчатку — это, как мы знаем, означает получать отражение тех «непосредственных комплексов», которым она, как физиологическое явление, соответствует. Другими словами, изолированные от главной цепи переживаний путем разрушения, дезорганизации посредствующих звеньев, эти комплексы остались в иной, «непрямой» связи с этой цепью: они косвенно «отражаются» в ней, но не вступают в нее непосредственно; и понятно, что это «отражение» неизмеримо беднее их собственного содержания: видеть сетчатку глаза с ее изменениями — это бесконечно меньше, чем «видеть при посредстве» этой сетчатки[58].

Перерезка зрительного нерва есть его разрушение, дезорганизация; дезорганизованная часть его приобретает и по отношению к мозгу, и по отношению к живой еще сетчатке такое же значение, как любая часть «неорганизованной среды». Перерыв и тут не абсолютный: есть все основания думать, что те физико-химические изменения, которые свет продолжает еще вызывать в сетчатке, не пропадают и теперь бесследно для мозга, что они и теперь «передаются» через перерыв нерва, но совершенно не в том виде и не в той степени, как прежде; они вызывают не те «зрительные» изменения в мозгу, как прежде, а иные, несравненно менее значительные и несравненно менее сложные и, главное, — иного типа. Словом, через перерыв получается только слабое «отражение» процессов, происходящих в сетчатке, подобно тому как другая сетчатка при посредстве световых волн, зеркал, стекол и вообще неорганизованной среды получает лишь незначительное «отражение» физиологической жизни той же первой сетчатки. Из этих двух случаев «отражения» нам хорошо знаком, изучен по вполне понятным причинам — только последний, но сущности дела это не меняет — не меняет того, что с точки зрения современной науки всюду, где организованная жизненная связь не существует или разрушается, неорганизованные комплексы — внешней или внутренней среды — могут служить посредствующей связью для косвенного отражения одних жизненных процессов в других.

Такого рода отражения одних жизненных комплексов в других легко возникают и тогда, когда между ними имеется непосредственная, прямая жизненная связь: человек может «видеть» свою собственную сетчатку «при помощи» этой самой сетчатки (для этого требуются очень простые оптические приспособления); человек может «воспринимать свое собственное тело, а при некоторых, правда совершенно исключительных, однако принципиально осуществимых, условиях — и некоторые из своих „нервных центров“». Все подобные случаи совершенно однородны с теми, когда вообще одно живое существо «воспринимается» другим.

Мы определили «среду» живых существ, не «отраженную» в их восприятии и представлении, а взятую «an sich»[59] как цепь неорганизованных комплексов[60]. Вопрос, возникающий из всех вышеизложенных фактов опыта, заключается в следующем: объяснить с точки зрения причинной связи двойственное отношение среды к жизненным координациям — ее свойство и разъединять эти координации, делая, например, сознание одного существа непосредственно недоступным другому, и в то же время косвенно соединять их, обусловливая взаимные «отражения» одной координации в другой.

VIII

Прежде всего у нас есть данные для некоторых отрицательных характеристик интересующей нас области «неорганизованных комплексов».

Во всяком случае, их «неорганизованность» не может быть полною и безусловною, они не могут представлять собой абсолютного хаоса — иначе они не были бы комплексами и не составляли бы вообще никакой среды. Не обладая никакой организованностью, никакой определенностью, они не могли бы «отражаться» в нашем опыте в виде вполне определенных «внешних восприятий» и «физических тел»: они не оказывали бы никакого определенного, устойчивого влияния на течение нашего опыта. Очевидно, дело идет лишь об относительной неорганизованности, или, что то же, о низшей или ничтожной организованности, неопределенной и неустойчивой по сравнению с комплексами развитого опыта.

Далее, нельзя рассматривать эти комплексы и как находящиеся в состоянии полной интерференции, потому что она означает полный перерыв связи между ассоциативными рядами; а «среда» хотя и разъединяет ассоциативные группировки, например психики различных людей, но оставляет и некоторую связь между ними, допускает возможность косвенного их общения, возможность «отражения» одной психики в другой.