На большом пути. Повесть о Клименте Ворошилове

Вот и обрушился Климент Ефремович с высокой трибуны на всех «бывших», на руководящие военные органы. А заодно вроде бы и на новые строгие порядки, вводимые в Красной Армии. Во всяком случае, так была понята его слишком уж запальчивая речь... Даже Владимир Ильич на закрытом заседании съезда 21 марта высказал свое мнение по этому поводу. Климент Ефремович записал и наизусть выучил его слова:

«Когда Ворошилов говорил о громадных заслугах царицынской армии при обороне Царицына, конечно, - тов. Ворошилов абсолютно прав, такой героизм трудно найти в истории. Это была действительно громаднейшая выдающаяся работа. Но сам же сейчас, рассказывая, Ворошилов приводил такие факты, которые указывают, что были страшные следы партизанщины.

...Теперь на первом плане должна быть регулярная армия, надо перейти к регулярной армии с военными специалистами...»

Вот это и есть самое главное, самое важное на новом этапе: создать регулярные войска - с умелыми командирами, с обученными бойцами, с крепкой сознательной дисциплиной. Ради этого партия и направила его, Ворошилова, убежденного коммуниста, в Первую Конную армию, да еще на столь необычную должность. Как член Реввоенсовета Климент Ефремович будет возглавлять всю партийную, массово-политическую работу. Это само собой. Но он в такой же степени, как и командарм, отвечает за формирование и сколачивание Первой Конной, за ведение боевых действий, за все ошибки и неудачи. У него такие же права, как и у командарма, а круг забот, пожалуй, даже побольше. Как представитель партии, он ответствен буквально за все...

Климент Ефремович шевельнулся, вытянул поудобнее ногу, покосился на попутчиков. Они, вероятно, дремали.

Тройка неслась быстро по ровной дороге, сани плавно раскатывались на поворотах. Сзади то нарастали, появляясь из полутьмы, то расплывались, почти совсем исчезая, сопровождавшие всадники.

Климент Ефремович подумал с улыбкой, что самые правильные, самые нужные мысли появляются у него не в дискуссии, не во время споров, а в спокойной обстановке, чаще всего в пути, или когда он один, ничто не отвлекает, не возбуждает - и вот то, что тревожило, беспокоило, мучило его, постепенно начинает отливаться в понятные формы, в простые фразы. Мысль идет, как гайка по хорошей нарезке. Укрепляется вера в собственные возможности. Как сейчас.

Итак, через несколько часов он вступит в новую должность. Конечно, на первых порах без неполадок не обойдешься. Уж чего-чего, а «страшных следов партизанщины», выражаясь словами Ленина, в эскадронах немало. Каким образом с этими недостатками бороться, Климент Ефремович решит на месте, по мере того как «следы» эти будут проявляться. А сейчас очень важно определить свою роль в новом деле.

Какую пользу способен принести он Конной армии, чем поможет командарму? Над этим следует поразмыслить... Буденновские полки и эскадроны возникли из мелких отрядов, самостоятельно поднявшихся на борьбу с беляками. Личный состав - почти полностью вчерашние крестьяне, казаки, многие из которых получили фронтовую закалку еще на империалистической войне, но в душе так и сохранили деревенскую или станичную закваску. И сам Буденный, и большинство его людей пришли в революцию стихийно, сердцем приняв Советскую власть, почувствовав в ней надежную защитницу своих интересов. Они готовы отстаивать республику в борьбе с белогвардейцами, хотя в общем-то далеко не всегда понимают, за какие идеалы сражаются. А если люди не знают точно, к какой цели идти, они могут колебаться, путаться, сбиваться с дороги.

Получилось так, что Первая Конная сейчас в основном крестьянская армия. Очень важно как можно скорее увеличить в ней партийную пролетарскую прослойку, превратить ее и по составу, и по духу в рабоче-крестьянскую армию. «Пролетарии - на коня!» - вспомнил он лозунг партии. В решении такой задачи Климент Ефремович и Семен Михайлович должны очень даже понимать и дополнять друг друга. Ворошилов полтора десятилетия в партии, у него пролетарская хватка, политическая подготовка - как раз то, чего недостает Буденному. Зато у Семена Михайловича огромный военный опыт, он хорошо знает бойцов, люди охотно идут за своим командармом.

И, вот здесь, на гражданской войне, их интересы слились воедино. Им надо вместе отстаивать революцию.

Интересы-то слились, это безусловно. А вот как люди, как они сами притрутся один к другому? И не на день, не на месяц, а для долгой общей работы.

Глава вторая

1

Большое село Велико-Михайловка вытянулось длинной улицей, от которой в обе стороны сворачивали проулки. Вперемежку стояли рубленые российские избы и побеленные украинские хаты-мазанки, они попадались чаще. А на площади, возле церкви, несколько основательных кирпичных построек.

Недавний снежок припорошил воронки. Сквозь тонкий белый покров проступали кое-где пепелища со слабо чадившими головешками.

Для заседания подготовили пустовавший дом в центре села. Соседские женщины вымыли пол в просторной горнице, обмахнули пыль, повесили занавески. Хорошо вытопили печь. Посреди горницы - стол под цветастой клеенкой и пять стульев. Вдоль стен - широкие лавки.

Роман Леснов, Елизар Фомин и еще несколько человек, которые знали в лицо приехавших поездом командиров, были назначены в охрану. Фомин стоял на крыльце, загородив собой дверь. Леснов с винтовкой на плече прохаживался вдоль фасада, поглядывал то на распахнутые форточки, из которых тянуло табачным дымом, то на пустынную улицу. У соседнего двора зябли на тачанке два дежурных пулеметчика. Погода мутная, промозглая, лишь крайняя надобность выгонит кого из хаты. Две бабы прошли с коромыслами. Мужик проехал, свесив ноги с саней, заваленных почерневшими будыльями подсолнухов. Никому и невдомек, какое событие вершится сейчас в этом селе, в этом доме. Собрались два Революционных военных совета. Новый, только что создаваемой Конной армии и Реввоенсовет самого важного фронта республики - Южного фронта. Такие вопросы решаются, от которых и Мамонтову, и самому Деникину горько станет. Ближайшие сражения намечаются, планы на будущее.

Получилось так, что и Роман Леснов тоже вроде бы участник важнейших дел. Косвенный участник, но все же... Гордость и любопытство переполняли его. Прохаживался он степенно, с достоинством, хмуря брови и стараясь не заглядывать в окна. А ноги сами задерживались, и глаза сами косили поверх занавески. Через промытые стекла видны были середина горницы и люди возле стола. Согнутая спина Щаденко, который писал что-то. Против него, лицами к окнам, Сталин и Ворошилов.

Наверно, Сталин был немного простужен, не сиял своей длинной солдатской шинели, лишь расстегнул крючки. Полуобернувшись к Ворошилову, спокойно слушал. Судя по возбужденному лицу, по резким жестам, Климент Ефремович произносил горячую речь. Невысокий, стройный, подтянутый, он выглядел среди собравшихся наиболее моложавым. Френч с четырьмя большими накладными карманами туго перехвачен ремнем. Наган, полевая сумка. Вскочил порывисто: хоть сию минуту готов ринуться в схватку, увлечь за собой бойцов.

Буденный - весь внимание. Опершись на тяжелую шашку с медной рукояткой, подался вперед, слушая нового члена Реввоенсовета. И заметно было, волнуется. Столько начальства прибыло, столько повестей - не сразу уяснишь, переваришь.

У Семена Михайловича лицо своеобразное, крупное. Большой нос, лихо закрученные усы. Под черными густыми бровями - калмыцкого разреза глаза. Сидит новый командарм у торца стола, против командующего Южным фронтом Егорова. По должности своей Александр Ильич самый главный здесь, самый старший, но этого не заметишь по его поведению. Скрестив на груди руки, слушает молча, чуть наклонив голову с большим лбом. «Что-то в нем от былинных русских богатырей...» - подумал Леснов.

Всего лишь несколько секунд глядел Роман поверх занавески, не успел даже рассмотреть, кто сидит на лавках, и заторопился дальше. Неудобно маячить под окном... Хорош тот часовой, который видит все вокруг, а для других незаметен. Эта мысль показалась Роману интересной. Даже не сама мысль, а четкость формулировки. Похоже на афоризм. «Вот как, совсем военным человеком становится товарищ Леонов», - удовлетворенно подумал он о себе и поспешил к крыльцу, чтобы преподнести афоризм Фомину и вообще поделиться с ним впечатлениями. Но праздничная приподнятость Романа сразу разбилась о будничную озабоченность видавшего виды солдата.

- Не мотайся с места на место, - сказал ему Фомин. - Не стог сена охранять доверили.

- Там пулеметчики улицу просматривают.

- У пулеметчиков своя служба, у тебя - своя. Разговоры потом вести будем.

Нет, не почувствовал Елизар Фомин, при каком событии им довелось присутствовать, не взволновался. Роман поскорей отошел от него, чтобы не угасло тревожное и радостное ощущение сопричастия к чему-то необычному, очень и очень серьезному.

На первый взгляд эта встреча за столом деревенской избы могла бы показаться случайной. Съехались люди, имевшие не очень-то много общего. Партийный руководитель Сталин и русский полковник фронтовик Егоров, долгое время воевавший на передовой. Профессиональный революционер Ворошилов, заводской рабочий, привыкший иметь дело с металлом, и крестьянин из Сальских степей, прирожденный кавалерист, отчаянный вояка, которого в эскадронах называли не только командиром, но и «батькой», и «атаманом». И все же... Такая встреча просто не могла не состояться. Они шли к ней долгие годы, каждый - своим путем. Но вместе их пути впервые перекрестились только в Велико-Михайловке. И пожалуй, решающим звеном, замкнувшим эту цепочку, оказался, сам не подозревая того, Александр Ильич Егоров;

Еще на германском фронте Александр Ильич сделал для себя окончательный вывод: военный и государственный аппарат страны настолько прогнил, что не способен ни к чему новому, умерщвляет все передовое, творческое, целесообразное. К тому же Егоров, выросший в городке Бузулук в не очень богатой семье, с детства видел тяготы и заботы трудового народа, знал, какой разрушительной волной прокатились теперь по деревням военные годы, как захирело крестьянское хозяйство без мужиков.

Ну, кончится победой эта война, а что принесет мир миллионам солдат, миллионам крестьян и рабочих, которые вернутся домой? Опять нищие избы, бесправие, каторжный труд? Неужели после ада боев, после моря пролитой крови все останется без перемен?

Александр Ильич никогда прежде не занимался политикой, но, едва свершилась революция, понял: рухнула плотина, сдерживавшая развитие страны, открылись новые, многообещающие горизонты. Он сразу и без обиняков высказал свое мнение. И солдаты ответили ему полным доверием - избрали своим делегатом во ВЦИК.

В июле 1918 года Александр Ильич стал членом партии большевиков. Его назначили председателем Высшей аттестационной комиссии по отбору бывших офицеров в Красную Армию и одним из комиссаров Всероссийского главного штаба. Тогда же, в первое лето революции, он разработал докладную записку на имя Владимира Ильича, обосновал необходимость создания для обороны страны строго дисциплинированной регулярной армии, предложил ввести должность Главнокомандующего Вооруженными Силами республики, организовать при Главкоме авторитетный штаб.

Предложения Егорова были одобрены и быстро осуществлены.

Александр Ильич понимал, что приносит пользу, работая в столице, но все же не испытывал полного удовлетворения. Его место на передовой, где можно использовать все то, что было продумано, выношено им: сосредоточение сил на решающих направлениях и маневр, маневр, маневр. Особенно это важно на южных участках фронта, в степях, где белые располагают большим количеством подвижных войск, донской и кубанской конницей.

В ту пору, в конце восемнадцатого года, белогвардейцы в который уж раз вознамерились захватить Царицын - красную твердыню на Волге. К городу вел свои дивизии генерал Краснов. А советские полки были очень измотаны в предыдущих битвах, ослаблены тифом. Нелегкая ноша легла на плечи Александра Ильича - он принял от Климента Ефремовича 10-ю армию. Созданная из разрозненных частей и партизанских отрядов, она была любимым детищем Ворошилова. Вот тогда они и познакомились, вместе побывали в некоторых полках, съездили к конникам Семена Михайловича Буденного. Там и состоялся у них разговор о ведении боевых действий в условиях гражданской войны, и в первую очередь о роли кавалерийских частей и соединений.

После поражения в русско-японской войне в высших военных кругах царской армии сложилось убеждение, что конница не является больше самостоятельным родом войск. Куда уж ей против пушек и пулеметов! Пусть ведет разведку, устраивает набеги, несет дежурную и патрульную службу. Это мнение еще более окрепло во время войны с немцами. Враждующие армии зарылись в землю, обнесли свои позиции проволочными заграждениями, выставили минные поля. Ливень снарядов и пуль обрушивался на атакующих. Даже пехоте с танками редко удавалось прорвать такую оборону. А кавалерийские Дивизии месяцами, годами ждали в тылу, когда появится возможность ринуться в прорыв, на оперативный простор, развить успех пехоты. Не дождались.

И в Красной Армии теперь многие считали, что конница отжила свой век, превратилась в «ездящую пехоту». Формировались, правда, кавалерийские полки и бригады, но их подчиняли начальникам стрелковых дивизий. А обстановка между тем решительно изменилась. Сплошной фронт на гражданской войне отсутствовал; бои велись в основном на главных направлениях, вдоль магистральных дорог. Преимущество получал тот, кто имел подвижные войска. Это была та самая маневренная война, о которой много думал Егоров. Она сразу выделила из общей массы военачальников особого склада. У белых одним из таких был генерал Мамонтов. На стороне красных особенно проявил себя под Царицыном Семен Михайлович Буденный. Но белые более умело использовали свою конницу, объединив ее в дивизии и корпуса. Наносили удары сжатым кулаком, а красные кавалеристы - растопыренными пальцами.

«Почему бы нам не создать свои крупные подвижные соединения? - такой вопрос задал тогда Ворошилову и Буденному Александр Ильич. - У нас достаточно всадников, найдутся люди, способные командовать крупными кавалерийскими группами».

Да, сильная конница была просто необходима. В 10-й армии удалось создать из партизанских отрядов первые кавалерийские бригады. Но дальше дело не пошло. Не хватало коней, вооружения. А главное - против формирования кавалерийских соединений решительно выступил председатель Высшего реввоенсовета Троцкий.

Семен Михайлович тогда, при первом же разговоре, напрямик спросил: почему, мол, этот самый председатель на конницу взъелся, какую мозоль ему кавалерийский конь отдавил? На это Александр Ильич ответил, что Троцкий действительно пренебрежительно относится к кавалерии и к кавалерийским начальникам. Считает этот род войск «аристократическим» и для дела революции малополезным. Конечно, казаки разгоняли демонстрации, участвовали в еврейских погромах. Верно, офицеры в коннице были все больше из аристократов, особенно до войны. «В войну-то всякий офицер был, сами знаете, - рассуждал Семен Михайлович. - Но не по офицерам счет. Рядовой казак или унтер - он кто? Такой же крестьянин, как и в пехоте. И среднего достатка, и голытьба. Взять хотя бы нас с Окой Городовиковым...» - «У Троцкого другая точка зрения», - усмехнулся Егоров. «У него одна, у нас другая: вот и будем враскорячку, как некованая лошадь на льду».

Ворошилов, слушавший их, улыбнулся вдруг весело и озорно, заблестели его карие глаза: «Ничего, Семен Михайлович, подкуемся. Знаешь присказку - победителей не судят... Верно, Александр Ильич?»

Егоров кивнул. Они поняли друг друга.

Прошло несколько месяцев. За это время в 10-й армии постепенно окрепли две кавалерийские дивизии: 4-я под командованием Буденного и 6-я, которую возглавлял Апанасенко. И когда в мае девятнадцатого года под сильным напором белых пришлось отходить к Царицыну, Александр Ильич на собственный страх и риск объединил всю кавалерию в Первый Конный корпус, командовать которым назначил Семена Михайловича.

25 мая белогвардейцы форсировали реку Сал возле хутора Плетнева. Положение создалось угрожающее. И в этот момент по приказу Егорова на врага неожиданно обрушил всю свою силу конный корпус. Результат оказался блестящим. Пехота белых, находившаяся на север ном берегу, была частью изрублена, частью взята в плен. А было той пехоты немало - около трех полков, И трофеи достались богатые.

Случилось в том бою так, - что Александру Ильичу пришлось вскочить в седло и повести за собой всадников, чтобы помочь Буденному. И никто не увидел в горячке, как рухнул сраженный пулей конь командарма, как упал, потеряв сознание, Егоров. Кусочек свинца навылет прошел через его левое плечо.

Кинулся Буденный после схватки: где командарм? Кто с ним был? Объехал все поле битвы, пока нашел Егорова метрах в четырехстах от хутора. Бойцы пытались и не могли остановить сильное кровотечение. Семен Михайлович разодрал на полосы свою нижнюю рубашку и сам перевязал раненого.

За тот успешный бой на реке Сал получил Егоров первую советскую награду - орден Красного Знамени. Это, конечно, была большая радость. А еще радовался он тому, что в трудном сражении доказана была необходимость и целесообразность формирования крупных соединений красной конницы. И пожалуй, именно тогда у него, у Ворошилова, у Буденного впервые появилась дерзкая мысль создать со временем целую Конную армию. Весь ход событий доказывал - это необходимо.

Корпус Буденного прославился в боях на Дону, под Воронежем. И вот наконец 19 ноября 1919 года командование Южным фронтом отдало приказ приступить к организации Первой Конной.

2

Начали с главного - с людей. Семен Михайлович коротко доложил о составе Конной армии. В ней три кавалерийские дивизии: 4, 6 и 11-я. Представил начдивов - Городовикова, Тимошенко и Матузенко. Все они были известны участникам заседания, их деловые и политические качества сомнений не вызывали. Им почти не задавали вопросов.

Климент Ефремович вообще слушал краем уха, занятый своими мыслями. Сейчас речь пойдет о политическом комиссаре буденновского корпуса Кивгеле. Он добросовестный работник, надежный коммунист. Семен Михайлович всегда горой за него. А Ворошилову придется выступить против. При всех своих положительных качествах не подойдет Кивгела для работы в новых условиях. В корпусе его влияние ощущалось слабо. Повсюду в Красной Армии прочно утвердились политработники, а в буденновской коннице их мало, авторитет невысок. Предстоит еще выяснить, почему так получилось, но одно не вызывает сомнений - для Кивгелы надобно найти другую должность.

Не испортить бы с самого начала отношения с Буденным. Он привык к независимости, а тут сразу и соратника отзывают, и единоначалию конец, власть - Реввоенсовету. И решать надо именно сейчас, когда армия только создается. Все должно быть определено, чтобы потом не переделывать, не переиначивать. Хорошо, если бы Семен Михайлович осознал такую необходимость.

Между тем представление командного состава было завершено, в горнице остались только члены двух Реввоенсоветов и комиссар Кивгела.

- Сколько у вас коммунистов? - спросил Климент Ефремович.

- Во всем корпусе?

- Теперь уже в Конной армии.

- Больше двух сотен. Человек триста.

- Точнее.

- Не знаю.

- А кто должен знать, если не политкомисеар?

- Бои, потери, - произнес Кивгела. - Недавно одиннадцатая кавдивизия прибыла. Сводок не получаем.

- Мы сейчас даже личный состав не учитываем точно, - вступился за комиссара Буденный. - Все время в движении. Потери, отставшие.

Ворошилов лишь покосился на него и опять к Кивгеле:

- Как вести партийную и политическую работу, как опираться на коммунистов, если даже вы не знаете, сколько их?.. Скажите хотя бы, какова общая численность трех дивизий?

- Около семи тысяч.

- И всего двести партийцев!

- Руки не доходят.

- Но теперь в армии будет больше дивизий, значительно больше людей. Понимаете ли вы это, товарищ Кивгела? - Климент Ефремович хотел, чтобы комиссар сам понял: трудно ему будет справиться с новым объемом работы. Но на выручку опять поспешил Буденный.

- Товарищ Кивгела пользуется авторитетом. Бойцы его знают, привыкли. Давайте впишем его членом Реввоенсовета, вместе воз тянуть будем. Предлагаю вписать.

Климент Ефремович чувствовал, как напрягся, обуздывая себя, Семен Михайлович. Подрагивает рука на медной рукоятке шашки.

Конечно, нелегко сейчас Буденному. Год назад вольно казаковал он по родным просторам с партизанским отрядом. Привык ни от кого не зависеть, все решать самостоятельно. Но между отрядом и армией - дистанция огромная. Семен Михайлович, разумеется, понимает это, однако трудно ему расставаться с привычками, подчинять себя коллективной воле.

- Я против! - резко сказал Щаденко. - Я против включения Кивгелы в состав Реввоенсовета.

Буденный повернулся к нему, их взгляды столкнулись: вроде бы сталь звякнула. Снова напряженная пауза. Вероятно, Сталин почувствовал, что Буденный находится в таком состоянии, когда человек может сорваться от одного слова, от одного жеста, неизвестно, куда сгоряча занесет Семена Михайловича.

- Товарищ Кивгела действительно знает положение, - Сталин заговорил медленно, и его слова, падавшие размеренно и веско, успокаивали, заставляли подумать. - Товарищ Кивгела - ценный работник. Почему бы не ввести его в Реввоенсовет?

Напружинившееся тело Буденного заметно расслабилось, опустились плечи. Рука соскользнула с эфеса шашки. На лице - неуверенная полуулыбка:

- Вот и я про это...

- Ефим, почему ты против? Объясни, - сказал Климент Ефремович, желая, чтобы Семен Михайлович услышал веские доводы.

- Чем больше будет членов Реввоенсовета, тем больше безответственности.

- Думаю, Кивгеле слишком трудно работать в новых условиях. Да вы сами-то как на этот счет, товарищ Кивгела? - добивался своего Климент Ефремович. Тот пожал плечами, поглядывая на Буденного.

- Четырех человек в Военном совете иметь нельзя, - сказал молчавший до сих пор Егоров, и по его уверенному, доброжелательному тону было ясно: командующий знает нечто такое, с чем нет смысла спорить. - Война требует быстрых и твердых решений. Двое «за», один «против» - остается только выполнять. А если двое «за» и двое «против»? И это в тот момент, когда бой в полном разгаре... Ну, а если расширить состав до пяти человек, это будет уже совещательный орган, это парламент, конгресс, а не Реввоенсовет. Я считаю самым целесообразным первый вариант: Буденный, Ворошилов, Щаденко. А Кивгеле мы найдем достойное место, на политработников везде голод. Согласны, товарищ Кивгела?

- Да.

- В таком случае я снимаю свое предложение, - сказал Сталин.

- А ты не обижайся, Семен Михайлович, общее дело только выиграет, - весело произнес Ворошилов и подумал, что сегодня же надо поговорить с Семеном Михайловичем о его партийности. И для армии, и для самого Буденного лучше, если он станет коммунистом.

Совещание продолжалось. Александр Ильич Егоров заговорил о той роли, которую призвана сыграть Первая Конная:

- Хочу, чтобы в этом вопросе была полная ясность. Наша Конная армия создана для выполнения главной идеи плана партии по разгрому Деникина. Ей надлежит рассечь фронт противника и стремительно двигаться вперед, увлекая за собой пехоту соседних соединений. Взгляните на карту. Решительным ударом через Донбасс мы расчленим Донскую и Добровольческую армии белых. Не одной конницей, разумеется. Кавалеристы будут взаимодействовать с 8-й и 13-й красными армиями.

- Нам нужна своя пехота, - сказал Семен Михайлович. - Соседям не накланяешься.

- Сколько? Бригада, дивизия?

- Лучше две стрелковые дивизии.

- Зачем так много, товарищ Буденный? - спросил Сталин.

- Стрелковые дивизии будут двигаться на основном направлении, послужат осью маневра кавалерийских частей.

- Я не военный специалист, не все понимаю, но выделить для вас пехоту будет очень трудно. Как вы считаете, товарищ Егоров?

- Все наши силы на передовой.

- А в перспективе?

- Постараемся. Но не будет ли пехота тормозить вас, Семен Михайлович? Конная армия создана для стремительной) движения, а пехота медлительна.

- Стрелковые дивизии придадут нам устойчивость, укрепят тыл. И послужат осью маневра, - повторил Буденный.

- Согласен, - сказал Егоров. - Сейчас мы имеем только одну возможность: передавать вам в оперативное подчинение фланговые стрелковые дивизии соседних армий. Эти дивизии будут взаимодействовать с вами, пока вы рядом. А оторветесь, уйдете вперед - не ваша забота.

Климент Ефремович поднялся, привлекая к себе внимание:

- Хочу развить мысль Семена Михайловича. Заявить о создании Конной армии - этого еще мало. Надо ускорить передачу нам новых кавалерийских частей. Нужны люди для создания армейского штаба, политотдела, других учреждений. Требуется развернуть медицинскую и ветеринарную службы. Лазарет с командой выздоравливающих. И еще: отличившихся бойцов и командиров сразу представлять к наградам.

- Погоди о наградах-то, - усмехнулся Щаденко.

- А чего годить? Красные герои дерутся отчаянно. И должны чувствовать внимание, заботу. Выделять их в пример другим. Предлагаю просить для этой цели триста орденов Красного Знамени, а мы в недельный срок представим Реввоенсовету Южфронта перечень достойных с кратким описанием их подвигов.