Идеи в масках

Лаура (Целуя его руку). Милый… Всегда? Одну? Отчего же невесел?

Лумен. Отдохну — повеселею… Мысли бьются в моей голове… Чувства в сердце. Я так много узнал, обдумал, моя Лаура. Печалиться ли мне? Отчего мне как — будто тоскливо? Отчего мне почти страшно как — будто, моя дорогая? Разве догадка не осветила как молния мою голову? Разве эту молнию я не сумею остановить на моем небе, превратить в ласковое солнце на счастье себе и людям?.. И старому учителю тоже, уверяю тебя Лаура.

Лаура. О чем ты?

Лумен. Тс! Ты не поймешь этого, но учитель поймет, — он мудр.

Лаура. Что-то переменилось?!

Лумен. Что-то? Все, все! Сперва я испугался своей решимости… Самой мысли уже боялся, словно забеременел яйцом василиска. Тем более — дела, но сделал. И тогда страх мой ослепил меня на мгновение… На мгновение я почувствовал себя во тьме. И тут новый свет уже вечный. Тогда я опьянел от радости. Но теперь я устал. Однако радость бьется во всех моих жилах и скоро осилит усталость. Бьется и сомнение… Не в истине, но в учителе: в силе его духа.

Лаура. Но меня-то ты любишь?

Лумен. Больше жизни… Вас двух я люблю больше жизни, двух сверхчеловечески прекрасных дев, и я буду вашим мужем.

Лаура (Вскочив). Двух дев?

Лумен. Тебя и истину.

Лаура (Успокаиваясь). А, ну с нею я еще готова делить тебя, Лумен. Однако меня ты должен любит немножко больше.

Лумен улыбается, целует ее в лоб, молчит.

(За сценой крики пение, музыка).

Лаура. Бежим туда!

Лумен. О, нет! Они надоели мне. Иди ты, помоги отцу вернуться. С ним ли Меркурий?

Лаура. Я думаю… Но мне хочется видеть пизанцев, которые провожали тебя (Набрасывает вуаль на юлову). Пойду… Еще поцелую тебя!.. (Целует его). У тебя горит лоб?.. Не заболей, милый… Это противная истина воспламенила тебя так своими ласками. Я освежу твой лоб (Машет над ним концами своего покрывала). Вот так! Так… Иду, прощай… Все-таки ты — странный сегодня (уходит).

(Справа входит Фидус, крадущимися медленными шагами подходит к Лумену и кладет ему руку на плечо).

Фидус. Лумен!

Лумен. А, друг Фидус… Здорово!.. Фидус (Сдерживая какую-то радость). Лумен, только мудрые могут овладеть истиной?

Лумен. Конечно.

Фидус. Ну, апостол Павел был иного мнения и говорил, что истина достанется юродивым или что-то в этом роде.

Лумен. Это сказано об истине сердца.

Фидус. Разве истин много?

Лумен. Их две: истина разума и истина сердца.

Фидус. Есть третья сестра, гораздо прекраснейшая.

Лумен. Какая же?

Фидус. Истина — мощь. Мочь значит знать. Самый сильный волшебник обладает этой истиной, и не благодаря знанию только, и не благодаря добродетели… но благодаря талисманам, не так ли?

Лумен. Я не думаю этого.

Фидус. Ты лжешь, Лумен! Ты исцелил немую принцессу не знанием, а панацеей (Лумен улыбается).

Фидус. Может ли истина — мощь стать уделом малоумного?

Лумен. В мощи нет еще истины.

Фидус. Она вся в ней! Кто может, — тот прав, кто не может, — тот ничто. Она вся в мощи! И когда мощь принадлежит глупцу, он мудрее мудрейших. Давид победил Голиафа. Это потому, что у него была праща, разившая издали. Вы — Голиафы ума, а я — тщедушный Давид. Попробуйте сражаться без пращи. ибо пращу вашу Бог отдал неразумному. Раскуси-ка эту загадку. Прощай.

(Хитро и зло улыбаясь, уходит. Лумен равнодушно пожимает плечами и вновь погружается в задумчивость. Из дома выходит Меркурий).

Лумен (Встает и быстро идет к нему с протянутой рукой). Друг Меркурий! О, как я рад, что вижу тебя, прежде учителя! Мне так много надо рассказать тебе.

Меркурий (Улыбаясь). Да, ты хочешь похвастать твоими чудесами. Ты хочешь лишний раз во всех подробностях рассказать, как ты исцелил прекрасную Джулию Гамбакорта, онемевшую два года тому назад. Отчаяние отца, недоумение величайших врачей. Твой триумф.

Лумен. Ах, если бы ты знал, что кроется. подо всем этим! У меня кружится голова, когда я вновь думаю об этом. Что я испытал, что я узнал!.. Умоляю тебя, выслушай меня. Сотри с лица твою вечную улыбку: верь, — то, что я поведаю тебе, есть нечто торжественное и почти страшное.

Меркурий. Садись (Показывает ему на кресло, сам садится на свою скамью). Я слушаю.

Лумен (Садясь). С самого начала — первое и уже страшное признание. Когда я наблюдал применение панацеи учителем, я обратил внимание на крайнюю настойчивость, с какой он требовал абсолютной веры в ее силу, как божественную. Ты помнишь, во всех неудачах, — а их было немало, — учитель неизменно ссылался на маловерие пациентов. И ты отчетливо вспоминаешь, вероятно, процедуру внушения веры. Старец готовится к ней долгим постом и усердной молитвой. Он преображается, когда приступает к пациенту. Он выпрямляется, молодеет, глаза наполняются огнем, его походка приобретает царственную важность, голос звучит глубоко и властно: весь он — воплощение веры в себя, и когда он трижды говорит: «Верь. Веришь ли?» — коленопреклоненный больной дрожит от волнения.

Меркурий. Я хорошо знаю все это.

Лумен. Но ты знаешь также, что самому магистру внушает его веру в панацею не столько подбор специй и священные заклинания, сколько изумительная палочка, обладающая таинственной силой сохранять жидкости от влияния злых духов? (Меркурий, слегка улыбаясь, кивает головой). Слушай же! (Хватает его за руку и наклоняется к нему). Слушай: я усомнился! (Смотрит на него широко раскрытыми глазами. Меркурий улыбается). Моя голова горела. Я думал напряженно: что если палочка тут совершенно не при чем? Что если тут не при чем и самые специи? Вся панацее?!. Чудовищная, но гениальная мысль! (Меркурий улыбается).

Лумен. Но дерзость моя пошла дальше, поддерживаемая рукою Господа, разумеется. Я вспомнил святых апостолов, исцелявших рукоположением. И вот в одну ночь… Когда я весь полон был самых чудных чувств, когда я вернулся со счастливого свидания и слушал ропот ручья там, у Каменного Деда, который, весь освещенный луною, склонил над моей головой свою задумчивую гранитную массу… в эту ночь, глядя на бледные звезды и полную луну, трепеща до слез от полноты бытия, я, как часто со мной бывает, вернулся мыслью к борьбе человека с недугами. И вдруг каким-то чудесным способом, каким-то внезапным откровением я понял все! Яркая мысль как бы пронзила всю мою душу: дух, дух, дух исцеляет! Да… Все болезни суть слабости души, — душа сильная может пробудить уснувшие силы больной души, и тогда вновь проникаются жизнью и члены тела… Да, это так! Я почувствовал, словно рука моя коснулась истины. Я видел, что Христос и святые улыбаются мне в бледном небе меж звездами и шепчут под мелодию вод великие целители — чудотворцы: «Так, это так». Ах, как я был невыразимо счастлив! Я обнимал Истину, я ласкал ее священную грудь, целовал ее высокое чело, гляделся в мудрые очи ее! Я шептал: «Ты моя!» Она протягивала мне пьянящий кубок славы, неувядаемый венец бессмертия был в ее другой руке. Она склонилась передо мною, как перед победителем своим, эта богиня, эта амазонка, отдающаяся лишь победителям. Дух, исцеляя дух, вылечивает тело! Как просто, но как гениально! Это переворачивает мир. И когда я вспомнил о вавилонской палочке и снадобьях, и формулах, — я улыбнулся с горделивой жалостью.

Меркурий. Ты был счастлив. Но дальше?

Лумен. Дальше?.. Самое дерзкое… Безумно мудрое… Ты знаешь, я, конечно, свято исполнил все духовное в самоподготовке и во внушении веры, ибо здесь учитель велик, — он инстинктом предугадал, хотя и в тумане, ныне открытую много, Луменом, истину. Но вместо панацеи я дал Джулии Гамбакорта… Ужаснись, обрадуйся, изумляйся, теряя рассудок… Простую воду! Да, да, да! И она исцелилась!.. (Вскакивает и лихорадочно ходит взад и вперед. Меркурий улыбается). Когда я, изнуренный постом, но весь движимый моею верой, чувствуя себя прямым языком пламени, пошел к ней на площадь перед собором, — толпа ахала, иные склонялись: «Да благословит тебя мадонна и святой Лука!» — кричали мне. Она стояла на коленях на ковре. По углам были зажжены четыре огромные свечи. Епископ, ее дядя, поднял крест, все опустились на колени и запели: «Nune sumus testimones miraculi, nune adimonstratur omnipotentia domini!» Я положил руку на ее мягкие волосы, поднял к себе смущенное и прекрасное лицо девушки и сказал ей: «Crede, virgo, an credis?» И второй раз. И третий. За нее отвечала плачущая: мать «Credo, domine, adveni incredenziae meae!» И каждый раз я в самые очи ее вливал веру мою. И потом бестрепетной рукой я дал ей… не панацею, нет, а воду, которую вылил в чашу из фиала! Дева выпила и смотрела на меня с благоговением. Я сказал «Да развяжется язык твой. Хвали Бога, исцелившего тебя. Девушка, говорю тебе: ты можешь глаголать и воспевать. Пой же во славу Господню!» Она сделала страшное усилие, покачнулась. Мне подумалось вдруг, что она умрет сейчас… И вот в тишине, — ибо словно пустыней стала Пиза, — прозвенел слабый, слабый голосок, певший: «Те Deum laudamus». А дальше нечего рассказывать. Взрыв общего восторга и благодарности небу… Но это была вода, Меркурий, вода!.. Исцелил ее язык, дух мой, а не панацее Супермедикуса!

Меркурий. Друг мой, я давно не верю в панацею.

Лумен. Ты?.. Но ты никогда не говорил об этом.

Меркурий. К чему? Она исцеляет многих.

Лумен. Но это дух исцеляет.

Меркурий. Вера… Всякий ли дух может верить, не опираясь на вавилонскую палочку?

Лумен. Всякий прозревший.

Меркурий. Боюсь, не скоро еще все слепые прозреют и немые заговорят.

Лумен. Сегодня же поделюсь с учителем великим открытием.

Меркурий. Да удержит тебя от того хоть простое человеколюбие. Ты убьешь его.

Лумен. Неужели он так держится за шелуху, когда я даю ему алмазное зерно?

Меркурий. Во что хочешь ты превратить его жизнь? Его науку? Его подвиг?

Лумен. Но истина…

Меркурий. Что есть истина?

Лумен. Вопрос Пилата.

Меркурий. Оставшийся без ответа.

Лумен. Дух есть истина.

Меркурий. Кто это знает?

Лумен. Я!

Меркурий. Не делай из своей истины меча для несогласных с тобой.

Лумен. Что же, преклоняться мне перед вавилонской палочкой?

Меркурий. Оставь ее тому, чьей жизни она опора. Жди: ты молод, он очень стар.

Лумен. Он мудр и поймет меня.

Меркурий. Знаешь ли ты историю палочки? Нет? Так слушай же, ибо у магистра нет тайн от меня. Эта палочка принадлежала голландцу Рожеру Ван-дер — Гиифту. Тайком говорили о ней медики как о талисмане, объяснившем чудесный успех лечений Рожера. Тогда Порфирий поклялся добыть палочку всякой ценой. Он был довольно богат. Он предлагал Рожеру золото, коней, одежды и камни, готов был продать свой дом, все заложить, всю работу свою отдать на годы вперед на откуп евреем. Он бредил палочкой. Рыжий иностранец, — я еще помню его: он был тучен с висящим подбородком, жадными и мутными глазами, — рыжий голландец улыбался и говорил: «Этого еще недостаточно». В одно утро он, наконец, открыл свое ужасное условие. Сластолюбец требовал к себе жену Порфирия, красавицу Анну, мать твоей Лауры. Чудовище сказало при этом: «Она должна быть вся моя… и я предупреждаю тебя, что любовь моя жестока!» Сперва Порфирий, конечно, возмутился. Он ответил магу презрительным взглядом и на некоторое время перестал думать о палочке. Но потом страстная мечта о ней превозмогла. Порфирий мучительно колебался. Наконец, он решился все рассказать жене. Сначала он сдерживался, потом стал умолять ее, валялся в ногах, потом стал с ней груб, начались жалобы на женское себялюбие и на собственное свое полное одиночество. Жизнь бедной женщины превратилась в ад. Порфирий бледнел, худел, по ночам он бредил все той же палочкой. Тогда святая женщина пошла к Рожеру… Семь суток Порфирий бродил по улицам как тень непогребенного, под утро седьмой ночи он нашел Анну, обнаженную, окровавленную, с сумасшедшим ужасом в глазах у двери своего дома. Вавилонская палочка была в ее руках. Она осталась у Порфирия. Но Анна, не проронив ни слова о том, что видела и пережила у изверга, исчезнувшего куда-то бесследно с деньгами Порфирия, умерла через четыре дня… Теперь ты хочешь доказать, что палочка — простой кусочек бронзы? (Лумен молчит, задумавшись). Таи же свои сомнения, свое неверие.

Лумен. О, сколько преступлений совершается ради истины и мощи!.. И как часто вместо истины обнимают красивого беса — иллюзию.

Меркурий. Не часто, а всегда.

Лумен. Что ты говоришь?!

Меркурий. Друг мой, я полагаю, что истина не для людей, если только вообще она существует, и не есть простой flatus vocis, имя для вещи иллюзорной. Все наши истины лишь временно — благие обманы, нужные жизни. Когда они перестают быть нужными ей, дряхлеют, когда растущий человек перерастает, на смену приходит новый обман, приветствуемый как новая истина. У всякого обмана лицо правды, у всякой правды спина обмана.

Лумен. Безотрадный скептицизм, который ты скрывал от меня. Но меня ты не заразишь им, ибо я знаю истину и проверил ее опытом.

Меркурий. И Порфирий проверил свою. Не будем спорить. Действуй, конечно, по — своему. Лечи согласно твоей новой истине… но не говори о твоем неверии старику.

Лумен. Но как могу я умолчать о вере, о новой вере моей?!

Меркурий. Неужели тебе так трудно не показать ее торжества над старой верой учителя? Оставь его, пока он жив, ворожить на свете. Он приносит мало вреда, гораздо больше пользы, уверяю тебя.

(В доме раздаются пронзительные крики смятения и ужаса).

Лаура (Выбегая из дверей дома). Меркурий! Лумен! Идите, бегите! Какое ужасное несчастье!..

Меркурий. Неужели магистеру нехорошо?

Лаура. О, очень!

Лумен. Бедный старик!.. Бежим скорее!

(Из двери дома выходит Порфирий. Он всклокочен и взбешен).

Порфирий. Мои мальчики, мои дети! Бегите, ищите, хватайте! Они украли у меня палочку! Вавилонскую палочку! Мою жизнь, мою силу, мое счастье! Ее нет, нет!.. Она исчезла вместе со шкатулкой Лауры!.. (Бросается в кресло и ломает руки). О, я несчастный! Слышите вы? Палочки нет!.. Нет больше панацеи и нет исцелений!.. Теперь Кокдриллокефал, Каккачьо, Родобрахий и другие демоны погубят меня… Они отомстят мне за долгие годы моего могущества над ними… Где теперь слава Супермедикуса? Мне остается умереть поскорее, ибо ни одно исцеление не удастся мне больше!

Лаура. О, не говорите таких страшных вещей, баббо!.. Другие же лечат и без палочки. Не у всякого медика есть палочка.

Порфирий. Ея нет ни у кого, кроме моего вора, но зато на свете нет ни одного хорошего медика, кроме меня, а теперь нет больше и меня. Вся медицина — дым без палочки… шарлатанство, гадания, гипотезы, толкание в потемках, поиски ощупью. О, моя палочка, путеводный посох мой!.. (Плачет).

Лумен (решительно и не обращая внимания на Меркурия, с видом торжественным выступает вперед). Утешься, почтенный старец, утешься в своей потере. Слушай меня, почти уже сына твоего по плоти, давно сына по духу, — я скажу тебе нечто, что сразу остановит потоки твоих слез.

Порфирий. Ты знаешь, где палочка?

Лумен. Нет, но я знаю нечто еще более важное.

Порфирий. Что может быть важнее?

Лумен. Я исцелил твоею силою, мудростью, добродетелью дочь синьора Гамбакорта, князя Пизанскаго…

Порфирий. Палочка, палочка исцелила ее.

Лумен. Нет. Говорю тебе: нет!.. Ибо я не давал ей выпить панацеи.

Порфирий. Отчего же она заговорила?

Лумен (Раздельно). Я не давал ей твоей панецеи!

Порфирий (Раскрывает рот и долгим тупым взором смотрит на Лумена). Что же ты дал ей?

Лумен. Она исцелилась силою твоего духа, преподанного ей мною. Я выполнил все духовные твои предписания, но я дал ей простой воды. Ты видишь, палочка тут не при чем. Истинно, истинно говорю тебе: исцеляет дух, то, что ты называешь самоподготовкой и внушением веры. Это исцеляет, в этом твое огромное открытие, этим велик ты, ты можешь отбросить вавилонскую палочку, как выздоровевший отбрасывает костыль, и ты увидишь, что по — прежнему будешь преуспевать и без нее.

(Порфирий слушает с изумлением и растущим беспокойством, Лаура с надеждой.

Меркурий отошел в сторону, улыбается).

(Пауза).

Порфирий. Что ты несешь? Что ты несешь, мальчик?

Лумен. Истинно говорю тебе: вавилонская палочка — обман, это не более, как кусочек металла.

Порфирий (Неожиданно поднимается с кресла и ударяет его костылем). На, получай! Негодный гусенок! А, несчастнейшее насекомое, палочка не свята больше в твоих глазах! А, в ней ошибался сам пророк Даниил и целый ряд жрецов Вавилона, Персии, Пальмиры и жрецы Magnae Matris, и философы Порфирий и Прокл, и епископ Каликст, архидиакон Григорий, Бен — Омри и Дауд бен — Сегаль — каббалист, Альберт великий и Рожер ван — дер — Гиифт, все ошибались, ошибся и я, старый дурак, Порфирий Супермедикус, только ты, только ты, желторотый цыпленок, сын курицы от стервятника, только ты разгадал истину, ты, гриб, не сравнявшийся еще с землею, но уже червивый, ты, вошь, воспитавшаяся во власах моей почтенной брады, ты, мозоль на подошве науки… Ты!.. Ты!..