Полоса

Ей сочувствовали, заверяли, что положат в больницу, подлечат. Правда, искренней уверенности в этих заверениях не слышалось.

Шулин устроился у окна, закутавшись в бушлат, подняв воротник. Смотрел на тянущийся берег. Густой, но чахлый лес, иногда разбавленный домишками и пустошью. Большинство домишек нежилые, да и не домишки уже, а трухлявые срубы. Селились когда-то люди, давали название месту, плодили детей, проживали свои жизни; поколения сменялись поколениями. Где-то десятки поколений, где-то два-три. И теперь почти везде снова безлюдье. Лет через двадцать срубы окончательно превратятся в прах, пустоши — бывшие огороды и пашенки — зарастут деревьями,

и — никаких следов человеческой деятельности, положенных сил, пролитого пота.

Судя по всему, рано или поздно и его Временный тоже обезлюдит. И то, что сейчас население растет, не радует: люди бросают поселения севернее, бегут сюда, а потом побегут и отсюда. И останется когда-нибудь в республике Сыктывкар, Ухта, может быть, Печора, Усинск (пока нефть не выкачают) и десяток станций между ними. В Воркуту будут вахтовым методом наезжать, да и то вряд ли — всё чаще говорят, что уголь там добывать нерентабельно…

Чтоб отвлечься, Шулин стал представлять, как встретится с Михаилом Егоровичем, уходящим на пенсию командиром отряда, как выпьют с ним, поговорят. Да-а, заслуженный отдых…

Сколько ему? Он и тогда, в восемьдесят первом, когда Шулин приехал в Печору после техникума, был уже в возрасте, а теперь-то… Хотя вряд ли так уж много по нынешним меркам, мог бы наверняка еще поработать. Мог бы, если бы не последние события — за предыдущие два года авиаотряд почти рассыпался. Конечно, люди понимают, что кризис, денег нет, новой техники нет, ничего вдруг не стало, что вся Россия превращается в руины, но все-таки скорее всего Михаила Егоровича винят. Он — начальник. А хороший начальник должен быть всемогущ.

Шулин поморщился от этой очередной мрачной мысли, снова заставил себя думать о другом. Хотел вызвать радость тому, что скоро, уже скоро встретится с теми, с кем столько лет делал одно дело, был связан нитями рейсов, кому передавал через летчиков документы, связывался по рации, но лично встречался редко. И вот в кои веки соберутся за одним столом, поднимут рюмки… Усмехнулся, вспомнив, за что будут пить. Почти поминки.

Успел к окончанию торжественной части.

Со сцены актового зала авиаотряда говорили хорошие, теплые слова о Михаиле Егоровиче, благодарили за годы, отданные гражданской авиации, за воспитание целой плеяды пилотов, технических специалистов… Да, говорили много душевных слов, но они не могли разбить грусти и обреченности. И говорившие, и сидевший за заваленным цветами и ценными подарками столиком виновник торжества знали, держали в голове, что все достижения прошлых десятилетий проваливаются в яму новой разрухи — разрухи, которая в сотни раз печальней первобытной дикости.

В зале были начальники аэропортов из многих городов, сел и поселков республики — Брыкаланск, Синегорье, Кипиев, Нерица, Усть-Щугор, Усть-Лыжа, Усть-Воя, Усть-Цильма, Мутный Материк, Усинск, Вуктыл, Комсомольск-на-Печоре, — но почти все эти аэропорты уже были закрыты. И хоть теплилась надежда, что их откроют, но недаром же говорится: надежда умирает последней.

На сцене Михаил Егорович отмалчивался — так, сдержанно благодарил, кивал, обнимал коллег. Но когда перебрались в ресторан, расселись за выставленными буквой “П” столами и выпили под грустно-торжественные тосты несколько рюмок, бывший командир поднялся и заговорил своим хрипловатым, грубоватым голосом:

— Спасибо, товарищи, что собрались. Я вас позвал не для того, чтоб слушать от вас речи о себе… Какой, мол, чудесный я был человек, строгий, но справедливый начальник… Нет, не для этого… хочу прощения у вас попросить. Многих из вас, а может, и всех встречал я в отряде, кого двадцать лет назад, кого десять… Встречал и отправлял в медвежьи углы, чтоб вы делали их не медвежьими. Многие отработали положенный срок и уехали, а вы вот остались… Есть и местные уроженцы, и у вас прошу прощенья… В Усть-Цильме вот староверы прятались, прятались, а мы на них весь наш мир своими самолетами… Кажется иногда, что лучше бы уж было, как раньше, как при царе-горохе — олени, тележницы, упряжки собачьи. А тут… Разбередили, раздразнили и… Трудно обратно сползать, тяжело… И вот увидел я, участвовал, когда строилась наша авиация, открывали и открывали аэропорты посреди болот, а теперь, получается, поучаствовал в их закрытии. Сам приказы подписывал… В неполные тридцать лет все и уложилось. И расцвет, и закат. — Михаил Егорович помолчал, глядя перед собой, но явно видя не обстановку ресторана, а другое. — Нет, не закат, не прав я. Не может так все глупо погибнуть. Придут к руководству новые люди, придут, наладят. Восстановят. Председатель правительства появился, дельный человек… Его этим, президентом бы… Да… Не может кануть такая наша мощь в ничто. Главное, товарищи, очень прошу, приказываю даже, берегите что есть. Не позволяйте порушить… Разные времена родина наша переживала, и оказывалось, что прав тот был, кто сберегал. Давайте за это выпьем. Берегите. Возродится наше дело, товарищи!

Мужики сорока пяти, пятидесяти лет, кто в пиджаках, кто в свитерах, а некоторые в темно-синих форменных костюмах, поднялись, стали чокаться в первый раз за этот вечер приподнято, бодро. Услышали нужное.

С тех пор Шулин несколько раз звонил Михаилу Егоровичу. Знал, что живет он один в большой квартире в центре Печоры. Жена умерла, дети давно разъехались, навещали отца редко. Предлагали и ему уехать, но Михаил Егорович отказывался. (Может, по его примеру отказывался и Шулин.) В редкие приезды Шулина в город встретиться с бывшим командиром не удавалось, да и неловко было навязываться в гости, а Михаил Егорович почти не выходил на улицу.

Но в ноябре две тысячи восьмого, когда ему объявили, что выводят за штат и предложили заключить трудовой договор, Шулин решил встретиться. Нужно было поделиться новым неприятным известием, почувствовать поддержку, убедиться, что есть кто-то, кроме него, Шулина, не согласный с нынешним положением дел.

Отправился к гостинице — там была одна из точек в поселке, где стабильно ловил сотовый телефон, набрал номер. Пока сигнал плутал в небесных волнах, пришло на память, что в середине девяностых у них тут взяли и расставили на улицах телефоны-автоматы. Аппарат под синим пластиковым навесом. Позвонить можно было, как значилось в наклеенной рядом с аппаратом инструкции, в любое место на земле. Правда, этими телефонами почти не пользовались — то карт на почте не было, то аппараты не работали, то местные пацаны отрывали трубки. Вскоре приехала бригада и демонтировала эти телефоны. Пара синих навесов сохранилась до сих пор, их в шутку называют нано-связью… Сотовая связь работает плохо, зависит то от погоды, то от ретрансляторов, да и телефоны далеко не у всех, не всем по карману; поговорить с родными большинство ходит по старинке на почту, заказывает минуты…

— Да, — хрипнуло в мобильнике, — слушаю.

— Михаил Егорович?

— Он самый.

— Здравствуйте, это Шулин, Алексей. Из Временного.

— А, здорово! Как жизнь?

— Да, в общем… — Он растерялся, говорить о своих проблемах по телефону не хотелось. — Так, в общем… Я вот что, Михаил Егорович… Я в город собираюсь, хотелось бы увидеться. Посидели бы, есть что рассказать. Да и соскучился.

Бывший командир довольно крякнул — приятно стало, наверное, что по нему кто-то скучает.

— Приезжай, конечно, Лёш. Приезжай. Адрес-то знаешь? Нет?.. Записывай.

Шулин хлопнул левой рукой по карману, хотя знал, что ручки там нет. Ругнул себя, ответил:

— Да, записываю. — И потом несколько раз мысленно повторил услышанную улицу, дом, номер квартиры.

Через день, прихватив кусок соленого свиного мяса, напеченных женой шанег с творогом, банку брусники, сел в вертолет, который столько лет отправлял и принимал, как пассажир. В этот день следила за взлетом Мария.

На вертолетах Шулин летал редко и всегда с опаской. У самолета крылья есть, и откажи хоть все турбины, он будет какое-то время планировать, и в распоряжении у пилотов окажется минута, чтоб попытаться спасти пассажиров, свои собственные жизни. А тут… Перестанет винт крутиться — камень камнем. И сколько их попадало в последнее время. И в основном, в отличие от самолетов, по техническим причинам… Самолеты надежнее, да и удобнее просто. Даже в Ан-2 поговорить можно, кресла рядками, в вертолете же сидишь вдоль стенок на неудобных откидных сиденьях, смотришь на того, кто напротив, и слушаешь, слушаешь этот треск над головой. И молишься, чтобы треск не оборвался, не захлебнулся. Захлебнулся, значит, каюк…

С раскалывающейся после такого полета головой Шулин добрался до офиса “Комиавиатранса”, мельком прочитав, подписал трудовой договор (сопротивляться, знал, бесполезно), услышал сочувственные слова начальства: не от нас зависит, везде сокращения, перевод на договоры… Попрощался, поехал к Михаилу Егоровичу. Уже было вошел в подъезд, но вспомнил, что не взял бутылочку, а без нее как-то не по-людски. Побродил по кварталу, наткнулся на целый оазис магазинов вокруг перекрестка. Купил ноль семь “Полярного Урала”.

За десять лет Михаил Егорович изменился неузнаваемо, и Шулин даже сперва подумал, что ошибся адресом. Вместо подтянутого седого мужчины ему открыл бесформенный, какой-то разваливающийся старик, с клочками облысевшей, будто зараженной стригущим лишаем, головой.

— А-а, Лёш, про… проходи, — сквозь одышку прохрипел он и, постукивая палкой, пошел в глубь квартиры. — Дверь… захлопни. И… и не разувайся. Так…

Пока Шулин вытирал ноги, снимал полушубок и шапку, Михаил Егорович успел облачиться в синий форменный пиджак, оба борта которого были увешаны медалями, знаками, значками, какие вручали ему за годы работы… Шулин удивился — до этого не замечал за бывшим командиром тяги демонстрировать награды. А теперь и на стене над письменным столом висели десятка два грамот, вымпелы. Висели, кажется, недавно и были повешены немощным человеком — кое-как, криво, приколоты какая грамота одной кнопкой, какая несколькими…

Квартира была запущена, пахло прелью, лекарствами, чем-то прокисшим, и как-то нелепо здесь выглядел светящийся экран компьютера.

— Садись куда-нибудь. — Михаил Егорович посмотрел по сторонам, увидел стул, на котором лежала одежда. — Вон… на кровать перебрось…

Шулин сел и не знал, что сказать. Мял в руках лямку сумки.

Когда собирался, летел, уже вел мысленно с Михаилом Егоровичем беседу. Пусть грустную, но откровенную, и потому лечащую. И бывший командир представлялся ему по-прежнему крепким, старшим, а потому и более сильным, и Шулин ждал от него слов поддержки, советов, заранее их словно бы слышал. А оказалось… Потянуло подняться и начать уборку, хоть он и не очень-то умел этого делать. Мусор вынести, посуду помыть, подмести пол…

— Ты… слышал… безработный теперь, — медленно произнес Михаил Егорович и пристально посмотрел на Шулина, и по этому взгляду Шулин наконец почувствовал, что перед ним действительно его бывший командир.

— Не совсем… На трудовой договор перевели.

— И что теперь делать думаешь?

— Да что… Работать. Пенсию ждать. Четыре года осталось до северной…

Михаил Егорович покивал.

— Аэропорт-то как? Под коровник уже приспособили?

— Нет пока. Держимся.

От этих коротких, умышленно сдержанных вопросов и таких же ответов, за которыми так много несказанного, у Шулина сдавило грудь, и захотелось громко прокашляться.

— А вэпэпэ?

— Лежит. Берегу, как могу. Конечно, битум нужен, стоки прочистить как

следует — тросиком и лопатой не очень наковыряешь… Но в целом — терпимо.

— М-м… Полоса у тебя хорошая. Николай Владимирович Накоряков лил. Бетон марки “четыреста”… Сначала проектировщики пробивали аэропорт четвертого класса! — Михаил Егорович булькнул хохотом. — Это полмиллиона пассажиров в год. Две тысячи в день! Еле уговорили поскромнее проект принимать — на семьдесят тысяч. А оказалось, и такой не нужен… Что в сумке-то? Бутылка?

— Да взял на всякий случай… Шанег жена отправила, свинины соленой.

— Что ж, можно и выпить, и… — Михаил Егорович стал подниматься, — и закусить.

Перебрались на кухню, неспешно разговаривали. Редко посмеивались, вспоминая какие-нибудь забавные случаи, которые, правда, и случались нечасто, а в основном горевали, возвращаясь и возвращаясь к делам последних пятнадцати лет.

— И ведь по всей… по всей стране так, — говорил Михаил Егорович, пересиливая одышку, но сейчас, кажется, не от движения, а от негодования. — Вот слушаешь новости, ухо… цепляет, что там-то закрыли, там-то списали, сократили. А если всё вместе собрать… Если всё вместе — катастрофа. Катастрофа, Алексей. Да!.. Пойдем-ка…

Он первым, довольно резво, поднялся, зло постукивая палкой двинулся в большую комнату; Шулин шел сразу за ним, выставив руки, готовый в любой момент поддержать, если бывший командир повалится.

Михаил Егорович сел за стол, велел:

— Стул бери… Рядом сюда… — Стал щелкать мышкой; экран снова осветился. — Внук вот научил, теперь целыми днями… сижу… любуюсь. Вот и ты полюбуйся.

И стали на экране сменяться фотографии. Лайнеры, бомбардировщики, истребители с отрезанными крыльями, а то и распиленные на куски, как огромные рыбы на разделке; вертолеты с облупившейся краской, побитыми стеклами, снятыми винтами; заросшие взлетные полосы, руины аэровокзалов, гора мусора под надписью “Регистрация”, рухнувший потолок в зале ожидания…

Хриплый, прерывающийся голос бывшего командира комментировал эту галерею:

— Распиленный “Антей”… Кладбище Ми-2… Аэропорт в Усть-Илимске. В восьмидесятом запущен, в прошлом году — исключен из реестра… Кладбище Ан-2 под Тюменью… Аэропорт в Амдерме, на ладан дышит… А это у нас, под Сыктывкаром, — строили, строили аэропорт и бросили… А вот, гляди, новость… — Михаил Егорович закрыл фотографии и быстро нашел какую-то статью. — Почитай.

Щурясь и часто моргая с непривычки читать с экрана, Шулин пополз взглядом по строчкам:

“В Республике Коми приостановлена продажа билетов на так называемые “социальные” авиарейсы, которые совершает внутри региона единственный авиаперевозчик — компания “ЮТэйр-Экспресс”. Как сообщили ИА КОМИИНФОРМ в справочной сыктывкарского аэропорта, сыктывкарские кассы не продают билеты на рейсы в северном направлении — в Усинск, Ухту, Воркуту и Печору. На данный момент из всех внутренних рейсов в продаже есть билеты только до Усть-Цильмы.

“К нам поступило расписание буквально полчаса назад. Самолеты до Усть-Цильмы будут летать по прежнему расписанию — по вторникам и четвергам. Ситуация по другим направлениям пока неизвестна. Информацию о том, появились ли рейсы в нужном направлении, пассажирам лучше уточнять каждый день”, — поделились в аэропорту Сыктывкара.

Как рассказали ИА КОМИИНФОРМ в Департаменте транспорта, связи и машиностроения Министерства промышленности и энергетики Коми, Усть-Цильма — труднодоступный район, поэтому авиаперевозчику предоставляются дотации на рейсы в этот муниципалитет. От дальнейших комментариев в ведомстве отказались. “Мы разбираемся. Пока вопрос по секвестрованию республиканского бюджета не будет рассмотрен на заседании сессии госсовета Коми, мы не можем сказать ничего определенно”, — заявили в ведомстве.

— Да и “Усть-Цильму” закрыть хотят, — продолжил Михаил Егорович, как только Шулин отвалился на спинку стула. — Про это у меня тоже есть… Сейчас… Во, нашел.

“Жители Усть-Цилемского района Коми могут остаться без единственного аэропорта. Как рассказали корреспонденту ИА REGNUM в администрации района, оборудование аэропорта устарело и не соответствует современным требованиям безопасности, а значит, оно может и не получить лицензию на пассажирские перевозки.

“Мы, конечно, надеемся, что до закрытия не дойдет. В этом году в бюджете района нет денег на реконструкцию оборудования, однако готовится проектная документация, чтобы заложить средства на нужды единственного в районе аэропорта в бюджет следующего года”, — сообщил и.о. заместителя главы Усть-Цилемского района Петр Петров.

Пока же необходимые на ремонт аэропорта два с половиной миллиона рублей району пришлось взять “в долг” из республиканского бюджета.

Напомним, дважды в год — весной и осенью, когда ледоход и ледостав перекрывают единственную наземную дорогу Ираель — Ижма — Усть-Цильма, связывающую район с республикой, закрывают для пассажирских и транспортных перевозок. Единственной возможностью попасть из Усть-Цильмы в другие населенные пункты республики для 15 тысяч жителей района остается авиаперелет. Самолеты прилетают в район из Сыктывкара 2 раза в неделю — по понедельникам и четвергам. Если закроют аэропорт, до столицы Коми жителям района придется перебираться через реку по переправе. Причем в распутицу — когда официально дорога закрыта — добираться с одного берега на другой останется своими силами, подчас рискуя собственной жизнью”.

— Вот видишь как, Лёш. И это… это не только у нас. Везде такое, повсюду… Почитай теперь про аэродром под Югорском. Богатый город в Хантах, газовики живут, и под боком списанный военный аэродром был… Это сейчас как завязка, две тысячи второй год, а развязку потом покажу.

Статья называлась “Югорский Кенигсберг”. Потирая глаза, Шулин читал. Не читать было неловко, оскорбительно по отношению к Михаилу Егоровичу. Да и что-то заставляло принимать в себя эти горькие истории.

“…Департамент государственной собственности Ханты-Мансийского автономного округа сообщает, что департаментом было направлено ходатайство в Министерство имущественных отношений РФ по вопросу передачи аэродрома “Комсомольский” в собственность Ханты-Мансийского автономного округа с последующей передачей его в муниципальную собственность г. Югорска или прямой передачи в муниципальную собственность г. Югорска…

Судьбой аэродрома и бывшего закрытого на сто замков гарнизона, надежно укрытых лесами Советского района, обеспокоен не только областной депутат Г.Корепанов. Реальную помощь обитателям бывших ДОСов (домов офицерского состава) оказывают правительство Ханты-Мансийского автономного округа и глава города Югорска Р.Салахов, о них заботится член Совета Федерации Федерального собрания П.Волостригов (в прошлом начальник штаба батальона дислоцировавшейся здесь воинской части).

Сейчас все эти наделенные властью люди пытаются договориться с Министерством обороны России о передаче бывшего военного аэродрома городу Югорску. Минобороны навстречу не идет, оно намерено разобрать взлетно-посадочную полосу по плитам и распродать хоть оптом, хоть в розницу. И при этом напоминает, что (цитируем) “жилой фонд, объекты социального назначения и жизнеобеспечения, а также автомобильная техника в количестве 11 единиц распоряжением Минимущества России 1999 г. № 977-р переданы в муниципальную собственность г. Югорска”. То есть подчеркивают, что северяне и так получили сполна”.

— Прочитал? А теперь — дальше. — Михаил Егорович еще раз, другой щелкнул мышкой, и появился новый текст — цепочки совсем уж меленьких букв. — На одном авиационном форуме нашел — пилоты, техники переписываются… Две тысячи шестой…

“Приветствую всех на ветке! Пару раз прозвучал вопрос про полосу в Комсомольском, немного раскажу. Гарнизон “Комсомольский” распологался в Ханты-Мансийском АО, Тюменской области. Если смотреть по жд. ветке от г. Серов на Приобье, в шести км от раз. Мансийский или девять от ст. Геологическая (г. Югорск). БВПП 2800х42 на которой базировался 763 ИАП Авиации ПВО. Полоса строилась в конце 60-х в тяжелых условиях, как в климатических, так и бытовых, про которые и говорить не приходится”.

Ошибки мешали вникать в смысл, но Шулин пробивался взглядом дальше, понимая, что это важно — узнать.

“Первый прибывший десант ижбата, строителей, ОБАТО строили в тайге землянки и жили в них. Рельеф местности пересеченный: болота, овраги, реки. Ходили такие слухи что, самый главный экспедиции которая нашла подходящее место для аэродрома получил высокую правительственную награду. Т. е. площадь должна быть намного больше размеров ВПП, роза ветров, и т. д. и т. п. специалисты лучше знают. Благодаря самоотверженному, героическому труду ВПП была построена и приняла сначала Як-28п, а начаная с 1983 г. МиГ-31 тем самым обеспечивала прекрытие наших северных рубежей, предприятий топливно-энергетического комплекса. Дальше по моему мнению интересные вещи происходили! В 20 км. п. Советский строят сначала ГВПП, затем в 80-х БВПП гражданского аэропорта. Мативация — гарнизон закрытый и на одной полосе с гражданскими базировка не возможна. В это время полк Б-Савино в г. Перми спокойно летают с гражданами с одной полосы на не менее секретной матчасти. Во времена смуты 90-х авиация стала ненужной и в 1998 мы попали под “раздачу”. Полк сократили, ласточек отдали в Пермь, Ростов на Дону, Правдинск. Аэродром законсервировали передали оставшейся камендатуре. Затем кам-ру сократили, стали сторожить гражданские ну и началось….

Бл@, оказывается Россия как и СССР ох……но богатая страна. Сначало ввалили бабок немеренно на постройку, а в наше время она на х…. не нужна стала никому. Во как!

По слухам МО РФ продало ее Челябинскому предпренимателю, а тот уже продолжил это дело и пошла разборка всего и вся. Разобрали и продали все наземные сооружения до последнего кирпичика. Остались только два автопарка ОБАТО и полковой. ВПП была в три плиты — разобрали.

Этой осенью 2006 г сняли и вывезли последние….. АЭРОДРОМ “КОМСОМОЛЬСКИЙ” ПЕРЕСТАЛ СУЩЕСТВОВАТЬ…….. Как после войны или бомбежки. Через несколько лет все заростет и ничто не напомнит о том что сдесь было. Всего за 50 лет такая богатая и в тоже время грустная история — банк Империал!”

— Да-а, — выдохнул Шулин, отворачиваясь от компьютера, — дикость.

— На… на этом форуме десятки таких рассказов. Всё рушат… Ведь вот действительно — был под Югорском аэродром, и почему его гражданским не оставить? Не продать по этим… по разумным ценам? Ездят в Советский, это километров сорок. Советский у них… я бывал… центр района, но маленький городок, а Югорск — растет, “Тюменьтрансгаз” у них там… И вот взяли и разобрали аэродром под боком… Зачем?..

Михаил Егорович поднялся, опираясь на палку, прошел по комнате, хрипло и сердито пыхтя. Шулин смотрел на него со стула и казался себе маленьким и бессильным.

— И ведь слово, — бывший командир задыхался, — слово придумали — оптимизация! Скоро до… дооптимизируемся — пешком будем… пешком по России бродить… Нет, куда там бродить!.. Отвыкли… Поляжем в своих норах и сдохнем.

4

Осень две тысячи десятого года.

Осень почувствовалась числа с пятнадцатого августа — потянуло с севера холодком, чаще и грустнее шли, точнее, моросили дожди. До заморозков еще далеко, но вёдра ждать больше не стоит. Хорошо, если выдастся три-четыре ясных дня, чтоб выкопать и просушить картошку, морковку, прибраться на огороде. А там останется одно большое дело — дрова напилить и наколоть. На растопку есть просохшие за лето полешки, а чтоб стойкий огонь держать, нужны с соком, лучше березовые. Поэтому готовили топливо после жары, почти перед снегом. А уж по морозцу начнут скотину резать, петухам головы рубить; забивать мясом ледники. И дальше — полгода зимы.

Жизнь, что называется, шла своим чередом. И ясные дни в конце августа выдались, и даже больше, чем обычно, — разобравшись с уборкой в оградах, люди пропадали в тайге. Брали грибы, бруснику, клюкву. В начале сентября завизжали в некоторых дворах бензопилы: самые нетерпеливые резали лесины на чурки.

Странное время — ранняя осень. И грустно, что теплые дни кончаются, уныние должно накатывать перед долгими месяцами морозов и сумрака, но люди, наоборот, веселеют, становятся деловитыми, торопливыми. И не то чтобы именно торопятся до зимы дела переделать, а просто появляется желание поработать, поспешить. Некий инстинкт, что ли, диктующий, что если сейчас продремлешь, то зиму можно и не пережить. Торопятся даже те, кому вполне по карману заказать пару кузовов колотых дров, кто может продукты в магазине покупать, а не делать запасы, как это заведено еще с тех времен, когда никаких магазинов не было и не знали о них; когда каждый полагался лишь на себя.

Да и погода способствовала активности — в конце августа, в сентябре, как и в апреле — начале мая, почти нет комарья и гнуса, духоты, вытягивающей силы похлеще самой тяжелой работы. Когда дождь не идет и ярко светит уже остывающее, но живое солнце — вообще хорошо. Дома не усидишь. А во двор вышел, и сразу какие-нибудь дела нашлись…

Эта не календарная еще, а природная осень началась для Шулина, как и многие предыдущие. Те же домашние заботы и почти ежедневные поездки на аэродром. В эти именно дни обострялась у него борьба с местными за полосу. Грибники-ягодники упорно ставили на нее, сухую, удобную, машины, мотоциклы, телеги и шли в подступающую с северо-запада тайгу; мужики вытягивали на бетон стволы, чтоб подсохли. Случалось, некоторые и подобие пилорамы здесь пытались устроить: одни ошкуривали лесины, другие членили на чурки, чтоб потом было удобней скидывать в кузов или телегу.

Шулин, как мог, боролся. Аргументов, чем дольше полоса была недействующей, находилось всё меньше, и он чаще и чаще давил тупым, самому себе смешным: “Нельзя… не положено”. Да и какие действительно аргументы? Двенадцатый год не приземлялся здесь ни один самолет.

Но то ли нежелание драться и очень уж ожесточенно скандалить (а Шулин не отставал, пока машину не убирали, бревна не увозили прочь), то ли нечто другое заставляли временцев, пусть нехотя, матерясь, освобождать злосчастный бетон. Ненужный для авиации, но такой удобный для хозяйственных дел.

Ведь как — приехал человек за грибами. Вот, метрах в двухстах начинается тайга, древняя, щедрая. Можно на машине и дальше лезть, но зачем? Грязь, болотины, разбитые колеи — есть риск выхлопушку сорвать, поддон пробить. Лучше здесь оставить, припарковать, цивилизованным языком выражаясь, а самим с ведрами, корзинами, торбами — вперед. Пройти немного и — чуть влево, чуть вправо от тропинок — грибы, ягоды, островки кедрача попадаются, можно шишек набить (хотя если лесник с колотушкой поймает, обязательно потреплет нервы)… Да, оставил машину и пошел. Но тут прибегает бывший начальник аэропорта и начинает: “Уберите. Нельзя. Не положено”. А если уйдешь, по колесам пинает, чтоб сигнализация верещала, если же нет сигнализации, бродит, ищет владельца машины, телеги, кучи бревешек…

В общем, пунктик у человека в голове. И пунктик этот засел накрепко.

Десятого сентября Алексей Сергеевич Шулин поднялся с готовым уже распорядком на день. Умывание, завтрак, чистка стаек, а перед обедом поездка на полосу. Будут нарушения — ругань, не будет — и слава богу. Вечером должны машину дров привезти (заказал), отберет, что на столбики пойдет — забор надо подновить, остальное в ближайшую неделю нашинкует на чурки, поколет, а жена сложит в поленницу за баней. Если же не привезут дрова — вскопает пару-тройку грядок в огороде. Всё поменьше личинок и окрепших корней на весну останется.

Проснулся около семи. Не вскочил — некуда торопиться, а в избе тепло, масляный радиатор включен на слабый обогрев, но для такой погоды хватает; печку подтапливают раза два в неделю, чтобы сырость из дома выгнать… Да, полежал, подержал себя между дремой и явью… Сентябрь входит в права. Сейчас золотая осень, а дней через десять может ухнуть снег. По реке пойдут льдины, сперва мелкие, тонкие, как стеклышки, но с каждым часом, с каждым порывом холодного ветра они будут расти, расти. И буквально через два-три дня река окажется заваленной ледяными глыбами. Они станут тереться друг о друга, трещать, ломаться. И эта борьба не скоро закончится победой мороза — течение, живые струи воды несколько недель не дадут сковать реку, надежно спаять льдины между собой. И эти-то несколько недель будет работать аэропорт. Пусть даже в виде вертолетной площадки.