– Вы всегда в форме! – воскликнул Кот и кошачьим движением руки дотронулся до плеча девушки.

– Поехали! – сказал Ярослав Петрович.

Антон Юрьевич нехотя убрал фотоаппарат в ящик. По дороге домой Красин думал: «Это не розыгрыш и не шутка. Кто-то давно следит за мной и моей семьей. Собирает досье. Снимки не похожи на фотомонтаж». Правда, он не помнил, где и при каких обстоятельствах его сняли пьяным, с женщиной, но это ничего не значит. За последние годы, когда он стал знаменитым, пришли деньги, и он слегка отпустил вожжи… Сколько их было… и выпивок, и случайных знакомств…

Жена… И тут, очевидно, снимок достоверный. В их доме постоянно толклись незнакомые женщины, шептались с Еленой, бегали к ней в спальню примерять наряды. О тряпках говорилось по телефону, писалось в письмах. Нет, Елена не занималась спекуляцией, ей просто нравилось покупать вещи, иногда даже в убыток себе; скорее всего ее привлекал сам процесс покупки, обмена, торга. Их квартира напоминала подсобное помещение солидного универмага. Так что снимок вполне реальный, сообщница «будущего директора института» сумела уловить самый подходящий для досье момент… Лучше не придумаешь…

А уж о Владике и говорить нечего. Взгляды его «кодлы» на жизнь вообще и на любовь в частности были более чем легкомысленными. За сутки можно нащелкать целый фотоальбом.

Значит, кто-то давно хочет занять его место. Кто? Прежде всего – заместители. Нет такого заместителя, который бы не мечтал стать начальником. Это вполне естественно. Дело в методах… Кто способен на ведение досье: Сафонов или Головин? И кто из них сильнее хочет стать шефом института? И у кого больше шансов?

На первый вопрос ответить невозможно. К своему удивлению, Красин обнаружил, что совсем не знает ближайших помощников. Их взгляды, устремления, нравы, тайные мысли… Может быть, они способны еще и не на такое, а возможно, даже мысль заняться подобной мерзостью кажется им противоестественной. Он, Красин, ни разу не попытался проникнуть в душевный мир замов… Неплохие ребята, считал он, каждый со своими странностями, но у кого их нет, странностей? Человек без странностей не личность, не индивидуальность. Тянут, ну и пусть тянут…

Стать шефом института, пожалуй, никто из них не стремится. Зачем? Зарплата чуть пониже, чем у директора, ответственности никакой. Все шишки собирает он. Впрочем, как и лавры.

Шансы? У Сафонова, пожалуй, шансов побольше. Эрудит, импозантная внешность, спокойный, выдержанный характер… Правда, ничего не смыслит в архитектуре, но посредственному директору, директору-исполнителю, не обязательно смыслить – для этого есть специалисты…

Вьюнок тоже мог бы потянуть несколько лет, благо механизм на многие годы им, Красиным, отлажен безукоризненно, а там… там ушел бы куда-нибудь на повышение, на тихое доходное место… Но по сравнению с Сафоновым у Головина шансов, конечно, значительно меньше. Слишком мельтешит, суетится, его внешность не внушает доверия, не вызывает чувства стабильности, а оно должно всегда возникать при виде руководителя, в чьих руках находится твоя судьба…

Нет, Вьюнок-Головушка отпадал. Если он, конечно, не чокнутый, то есть не обуреваемый навязчивой идеей. Человек, обуреваемый навязчивой идеей, способен на все, на самые сумасбродные, нелогичные поступки. Внешне такие люди вполне нормальные, даже благопристойные люди. Пока дело не касается их навязчивой идеи. Но даже когда дело касается их навязчивой идеи, они умеют сдерживать, тушить сжигающий их огонь. И только лихорадочный блеск глаз выдает их. Этакий отблеск бушующего в котле черного пламени.

Он, Красин, не удосужился ни разу пристально заглянуть в глаза ни тому, ни другому…

Через зеркало на него поглядывают двое: Сафонов и секретарша. Танечка явно с чисто женским любопытством – впрочем, ее понять очень даже можно, а Антон Юрьевич как-то нехорошо. С торжеством, что ли. Впрочем, все это ерунда. Теперь в каждом встречном ему будет мерещиться автор досье. Сафонов просто следит за дорогой. Движение слишком напряженное, и он просто следит за дорогой.

У дома машина остановилась. По ту сторону улицы, в тени дерева стоял человек в сомбреро, похожий на мексиканца, и фотографировал окна квартиры Красина. Увидев «форд», Мексиканец тотчас же нацелился на него.

Красин вылез из машины спиной к фотографу.

– Дыни забыли, – сказал Сафонов.

Гордеев в аэропорту ухитрился всучить им два мешка с дынями и яблоками.

Антон Юрьевич не спеша вышел из машины, открыл багажник. Выскочил Кот-Головушка, услужливо схватил две самые огромные дыни и потащил их к подъезду.

– Пошли, потом, – пробормотал Ярослав Петрович. Он бегом кинулся через дорогу. В темноте подъезда оглянулся. Машина стояла с раскрытым багажником, Сафонов возился там, укладывая мешки. Посреди дороги с дынями под мышками стоял растерянный Головин.

Мексиканец продолжал фотографировать.

2

Только у дверей своей квартиры Ярослав Петрович немного успокоился. Под самой крышей их дома, над шестым этажом, был очень красивый барельеф, кажется, семнадцатого века, который недавно восстановили. Красины жили в доме, на котором висела табличка «Памятник архитектуры XVII века. Охраняется государством», и этот барельеф постоянно привлекал любителей старины, туристов, даже иностранцев. Иногда у дома останавливался автобус с туристами, и экскурсовод рассказывал что-то, показывая через стекло рукой на барельеф.

Мексиканец, конечно же, снимал барельеф. «Так нельзя, – думал Ярослав Петрович, нажимая на кнопку звонка. – Так недолго свихнуться».

Очевидно, дома никого не было. Шесть часов. Елена наверняка еще мотается по магазинам, а Владик, как всегда, неизвестно где. («Я человек движения души. Сейчас разговариваю с тобой, а через пять минут у меня произойдет движение души, и я умчусь на электричке куда-нибудь, допустим, в Мураново».)

Красин полез за ключами. Он не любил открывать дверь. Вернее, две двери. В их квартире были две двери: внешняя, обитая изнутри жестью, и внутренняя, состоящая из нескольких компонентов – дерева, войлока, стекловолокна и противотараканной прослойки (сделал кандидат биологических наук). В двух дверях имелось шесть замков. И кроме того, между ними таился ревун с катера береговой охраны (достал знакомый пожарник).

Вор, преодолев первую дверь и, естественно, не подозревая о существовании ревуна с катера береговой охраны, спокойно, считая, что дело в шляпе, приступал ко взлому второй линии обороны, как вдруг раздавался рев, который и на закаленного, тренированного нарушителя границы действовал угнетающе, а бедного, психологически не подготовленного вора просто валил наповал. Да если еще учесть, что враг слышал ревун на расстоянии сотни метров, а вору рев ударял прямо в правое ухо, то можно смело утверждать, что в случае взлома дверей одним вором на земле стало бы меньше.

Идея мощной противоворовской обороны принадлежала жене. Лена очень боялась за свои наряды. Кроме модных нарядов, цена которых на черном рынке резко колебалась от нуля до фантастических цифр, в доме Красиных ничего особого не было. Система обороны всегда раздражала Ярослава Петровича, но поделать он ничего не мог: жена была глубоко убеждена, что ее наряды очень интересуют воров.

Ярослав Петрович вскрыл первую дверь и потянулся к потайной кнопке, чтобы отключить ревун, но тут за второй дверью послышалось движение, щелкнули замки, опали цепи, дверь распахнулась и на пороге возникла упитанная девица в облегающих джинсах и прозрачной блузке. Черные кудри ее были растрепаны. Розовые, пухлые, почти детские губы держали сигарету. Длинные синие ресницы хлопали, как крылья экзотической бабочки.

Увидев девицу, Красин остолбенел. Зато юная красавица не удивилась.

– Принес? – спросила она.

– Чего? – пробормотал Ярослав Петрович.

– А-а-а… Это не ты…

От девицы пахло спиртным. Из квартиры неслись голоса и резкие, мечущиеся, словно голодные звери в клетке, звуки музыки.

– Ты, наверно… – Девица не договаривала. – Ты предок Владика?

– Я предок Владика. А вы…

– Очень приятно… Шура…

– Мне тоже приятно. Яр.

– Как?

– Яр.

– Гм… Оригинально. Проходите.

– Большое спасибо.

Красин с портфелем, набитым чертежами, виноградом и коньяком – всё заботы неутомимого Гордеева, пересек прихожую и вошел к себе в кабинет. В кабинете царил хаос. По столу, дивану, стульям были разбросаны книги, альбомы с репродукциями картин – в основном с обнаженными женщинами, – валялись пустые бутылки из-под чешского пива, виски, громоздились грязные тарелки, рюмки, фужеры, вилки… Форточка была закрыта. Под потолком висел голубой пласт сигаретного дыма.

Ярослав Петрович пошел в комнату сына. На полу в живописных позах расположилась компания человек в десять парней и девиц. Они одновременно курили, говорили, пили и слушали музыку. В центре сидели обнявшись сын Владик и девица Шура. На головах Владика и девицы красовались изготовленные из газеты короны.

– Что происходит? – спросил Ярослав Петрович.

Владик поднялся, с трудом найдя место для своих сорокапятиразмерных ступней. Подбородок его задел свисавший розовый абажур (стиль «Ретро»), прожженный в нескольких местах сигаретой.

– А, это ты, Яр. С возвращением. Что происходит? Свадьба.

– Какая еще свадьба?

– Моя.. Вот с этой девушкой… Шурой. – Сын положил руку на макушку девицы, в центр бумажной короны.

– Прошу любить и жаловаться на нее матери. Хотя и неправильно. Она очень хорошая. Свойская в доску. Я давно искал такую.

– Мы уже знакомы, – сказала Шура и пыхнула дымом.

– Ты это серьезно? – спросил Красин сына.

– Яр? – обиделся Владик. – Разве шутят такими вещами? По твоему лицу я вижу, что ты не веришь. Вот… Штамп загса… Все как положено. – Владик вы тащил из джинсов мятый паспорт. – И у Шурика-Мурика тоже есть штамп. Шурик, покажи.

Шурик-Мурик привстала и с трудом извлекла из заднего кармана джинсов новенький документ.

– Выйдем, – сказал Красин-старший.

– Выйдем, – ответил Красин-младший.

Волейболист перешагнул через три тела и оказался в прихожей. Отец закрыл дверь.

– Что означает вся эта комедия? Где мать? Что делают здесь эти люди? Почему в моем кабинете бардак? Вытащи сигарету, когда с тобой разговаривает отец!

Владик послушно вынул сигарету, подумал, куда бы ее бросить, его соблазняла большая ваза с декоративными подсолнухами, но сын, вздохнув, потушил окурок о подошву ботаса «Adidas» и сунул его в карман.

– Старик, не понимаю, чего ты кипятишься? Ты всегда чему меня учил? Упорядоченному образу жизни. Вот я его и упорядочил. Теперь у меня есть законная жена. А ты опять недоволен. Кстати, мать благословила. Она уехала искать свадебный подарок. А ты что мне подаришь? Впрочем, мне ничего не надо. Дай лучше бабками. Между прочим, я сейчас в сильном цейтноте. Пара кусков тебя не сильно обременит?

Ярослав Петрович снизу вверх смотрел на своего отпрыска. Лицо сына было точной копией его лица. Только на двадцать лет моложе. Розовый, с рыжеватым пушком добрый подбородок, широкий лоб, синие глаза смотрят радостно-удивленно. Владик всегда смотрел на жизнь радостно-удивленно.

– Я ухожу на час, – сказал Красин, стараясь говорить медленнее и весомее. – Чтобы к моему при ходу вся эта честная компания вытряхнулась, квартира была убрана, а ты принял душ, помыл голову шампунем, надел белую рубашку и ждал нас с матерью. Будем разбираться в твоей бумажной свадьбе.

Удивленные глаза сына стали почти испуганными.

– Старик! Что значит весь этот бред? Изгнание моих коллег, одной из лучших волейбольных команд города… Шампунь, белая рубашка… Разбор моей свадьбы. Разве свадьба – это военная операция? Только военные операции нуждаются в разборе. Ну ты даешь, Яр… Не ожидал… Всегда считал тебя умным человеком. Тебя в командировке, видно, здорово принимали.

Красин посмотрел на часы.

– Сейчас восемнадцать тридцать. Ровно в девятнадцать тридцать я буду здесь. Попробуй не сделай.

Ярослав Петрович вышел из квартиры. На улице, несмотря на вечер, было жарко. С лип на бульваре капал сок, оставляя на асфальте и на скамейках точечки, похожие на следы мух. Бабушки катили коляски; на скамейках сидели парочки; появились первые, еще уверенные в себе, разговорчивые пьяные. Один из них, молодой человек с потрепанным лицом и толстым портфелем, опустился рядом.

– Ну, жара… – сказал он, вытирая ладонью пот.

Красин сделал головой движение, которое означало, что ему понятна мысль собеседника.

– В жару пиво пить надо, а кружек нет. Раньше кружек было навалом – пива не было, сейчас пива захлебнись – кружек нет. Я всегда со своей банкой хожу. Хочешь? – Парень раскрыл портфель и достал трех литровую банку с пивом.

– Нет, – сказал Ярослав Петрович, хотя пить ему хотелось.

– Ну? Алкоголик? Или печень больная? Иль брезгуешь? Ну, брезгуй. Ну, дело твое.

Парень сорвал зубами с банки пластмассовую крышку и стал жадно пить.

Урчали моторы машин, шуршали насквозь прожаренные за день листья лип, с которых срывались клейкие тяжелые капли.

Возле поворота в переулок, где жили Красины, остановилось такси. Из такси вылезла жена Лена. Большая хозяйственная сумка было доверху набита свертками, в другой руке жена держала огромный, упакованный плотной бумагой пакет. Увидев мужа, Лена обрадовалась:

– Ярка! Вернулся! Очень кстати! Помогай! – Жена сунула Ярославу Петровичу сумку. – Ты знаешь, что я купила? Седло.

– Какое седло? – опешил архитектор.

– Лошадиное! Какое же еще! Коровье, что ли! Это нашему Владику. Свадебный подарок. Ты знаешь новость? Только держись покрепче. Вадик женился!

– Знаю. Поэтому ты решила купить ему коровье седло?

– Не коровье, а лошадиное. И не иронизируй. Он должен бросить волейбол и заняться верховой ездой. Волейбол – это несерьезно, разврат. Они играют, а вокруг сидят девчонки и смотрят. А потом дерутся за автографы. Поневоле разложишься. А верховая езда – занятие одиноких, в лесу. Может, только мы да жена придем посмотреть когда. Уверяю тебя, это пойдет ему на пользу. Он сразу станет более положительным.

Речь жены всегда напоминала Ярославу Петровичу следы на снегу испуганного зайца. Испуганный заяц шпарит и шпарит без остановок. И остановить его может лишь выскочивший навстречу волк или лиса. Таким «волком» или «лисой» для Лены служили неожиданные вопросы.

– А тапочки для лошади ты купила?

– Тапочки? Для лошади? Ты бредишь опять или иронизируешь…

– Да. Тапочки для лошади. Чтобы не стучала копытами по асфальту.

– Я купила уздечку с серебряной чеканкой. Она продавалась в комплекте с седлом. Замечательная чеканка, какая-то национальная… Кроме того, мы с тобой должны завести волкодава. Будем прогуливать его рядом с ипподромом, чтобы быть поближе к сыну… Кроме того, мы будем участвовать в международных выставках и, может быть, завоюем золотую медаль. Кроме того, волкодав поможет охранять квартиру. Все-таки к технике, Ярочка, у меня нет особого доверия… Скажи, ведь правда с волкодавом удачная мысль?

Жена всегда поражала Красина энергией. Полная блондинка с голубыми глазами, на первый взгляд, такая флегматичная, она ухитрялась делать одновременно несколько дел. Впечатление энергичности, возможно, усиливалось оттого, что Лена беспрерывно говорила. Почти все знакомые мужчины Ярослава Петровича были влюблены в его жену и открыто завидовали ему: не в пример их «лахудрам» Лена и статна, и величава, и хозяйственна, и «все в дом, а не из дома», и мужа любит, по сторонам не «глазенапит», как «родимые лахудры».

«Лахудры» же считали (один раз Красину довелось случайно подслушать тайное женское собрание, посвященное обсуждение его супруги), считали ее «бабой без мозгов, без нервов и без чувств. Лишь одна оболочка. Как говорящая кукла».

Красин взгромоздил лошадиное седло себе на голову. Седло было очень тяжелое, и Ярослава Петровича слегка качнуло.

– Помочь? Ну?

Сзади стоял любитель пива.

– Спасибо. Я сам.

– Сильный или брезгуешь? Ну?

Какой навязчивый малый… Чего он к нему привязался? Или специально… ищет повода для ссоры, чтобы потом можно было сфотографировать «драку с пьяным» приобщить к «делу»? Да нет, просто бывают такие. Заводятся с ходу. Не понравилось, что с ним не выпил пива, «побрезговал». Почему он в самом деле не выпил с этим парнем пива? Ведь хотелось. Пиво было холодное, банка аж запотела. Надо было выпить. Иногда мы мелочью обижаем человека. Может быть, он очень несчастен и одинок…

– Ну ладно… чистенький… иди… тащи в свою нору барахло.

– Разрешите пройти. – Лена так посмотрела на парня своими сказочными голубыми глазами, что тот сразу осекся и отошел, что-то бормоча. – Ты уже видел невесту? – спросила жена. – Правда, ведь мила? Немного полновата для своих лет, но ничего, семья появится – сразу похудеет. Отец у нее знаешь кто? Профессор по квасу. Представляешь, оказывается, есть профессора по квасу! Никогда не слышала! Правильно говорят: век живи – век учись.

– И все равно помрешь, так и не узнав, что есть профессора по тараканам, – ответил на этот монолог Ярослав Петрович, обливаясь потом под «коровьим седлом». – Я разогнал всю эту честную компанию.

Жена неожиданно резко для своей полноты обернулась. Золотые сережки-полумесяцы закачались, казалось издавая укоризненный звон в розовых мочках ушей.

– Разогнал свадьбу? Да ты с ума сошел! Ты же знаешь, какая у Владика нежная, обидчивая душа. Он может уйти куда-нибудь или поссориться с женой. Ты ведь знаешь, как мы давно мечтали о его свадьбе. Только жена может внести порядок в его хаотическую жизнь! Вечно у тебя, Яр, не слава богу! Все ты делаешь шиворот-навыворот.

– Я или они?

– Ты! Ты! С неба свалился? Молодежь сейчас живет по-своему. У них свои порядки. Чего кривишься? Рождаются ведь новые обряды? Вот у них родилась своя свадьба.

– Свадьба под кустом.