Петровский

Обо всем этом Бабушкин говорил очень простыми, ясными словами. Григорий и другие открывали для себя совершенно новый мир знаний и жадно слушали, забыв обо всем остальном, эти ясные и мудреные, грозные, как тучи, и слепящие, как молнии, слова. А когда Бабушкин заговорил о бесправном положении рабочих, произволе мастеров и администрации на Брянском заводе, парни наперебой сами стали рассказывать, припоминая случаи несправедливых наказаний, которые пришлось им претерпеть.

Беседа о жизни рабочих и их борьбе затянулась за полночь. Но никто не чувствовал усталости. Молодые люди были возбуждены и просидели бы так вот до света, если бы сам Бабушкин, взглянув на свои карманные часы, не сказал, присвистнув:

— Э-э, братцы мои, засиделись! Не пора ли гостям и честь знать? Хозяевам спать пора, да и нам тоже.

Григорий и Домна стали уверять, что им спать вовсе не хочется и они, как и все, готовы еще слушать, но Иван Васильевич, весело усмехнувшись, сказал:

— Будет, на сегодня будет! Учтите, дорогие хозяева, все еще впереди. Как бы вы нас потом метлой не гнали из дому!

Бабушкин с помощью Григория продолжал исподволь втягивать заводских парней в разговоры о политике, о бесправном положении рабочих и жестокой эксплуатации фабричной администрации, о российских порядках. Иван Васильевич, строго предупредив об осторожности, давал тоненькие политические брошюры и книги. То была особо опасная литература — работы Плеханова, Маркса, Энгельса: за нее полиция сажала в тюрьму — приходилось читать эти книжки тайно, прятать где-либо в надежном месте.

Эти книги поднимали у молодых заводских рабочих боевой, революционный дух, звали к борьбе с эксплуататорами народа. Бабушкин объяснял молодежи существо марксистских идей, учил, как нужно критически разбираться в мнимо-демократических писаниях буржуазных либералов, заполнявших страницы российских газет и журналов.

Умный организатор и опытный пропагандист, Бабушкин умел находить пути к уму и сердцу каждого рабочего. На фактах повседневной заводской жизни он пояснял молодежи азбуку научного социализма. Занятия обычно проводили на квартире Петровского, вели их сам Бабушкин или Петр Морозов, марксист-революционер, тоже сосланный в Екатеринослав. После некоторого отсева образовался устойчивый состав слушателей. Из них и был создан на Брянском заводе социал-демократический подпольный кружок. В него вошли ссыльные революционеры Бабушкин, Морозов, Филимонов, Меркулов, Томигас и екатеринославские рабочие Петровский, Мазанов, Числов, Лавренов, братья Овчинкины.

Иван Васильевич с большим уважением относился к Петру Морозову. Как впоследствии вспоминал Петровский, Бабушкин не раз говорил товарищам, что в знании марксизма Морозов выше его. И действительно, беседы Морозова запомнились Петровскому на всю жизнь, он был исключительно интересным пропагандистом, именно он пробудил у рабочей молодежи интерес к марксистской теории, помог молодому токарю Григорию Петровскому преодолеть первые трудности в изучении этой теории.

На одном занятии кружка Бабушкин рассказывал о рабочем движении за границей и в России. В этот вечер Григорий и его товарищи впервые услышали о деятельности петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», которым руководил Владимир Ильич Ленин (Ульянов).

О самом Ленине, создателе и руководителе «Союза борьбы», Бабушкин рассказывал с любовью. Петровский и другие кружковцы чувствовали, что Бабушкин — давний близкий друг и единомышленник Ленина, что их крепко связывает одно большое общее дело. Ленин, по рассказам Ивана Васильевича, рисовался молодым екатеринославским рабочим как простой и в то же время необыкновенный человек — человек огромного ума, воли и редкостной доброты к людям. Энергию он удивительно соединял с мягкостью души, темперамент бойца с мечтательностью поэта, смелость со скромностью.

Так состоялось заочное знакомство Григория Петровского с человеком, который возглавил русскую пролетарскую революцию и с которым потом Петровский работал рука об руку многие годы.

Создав социал-демократический кружок на Брянском заводе, Бабушкин занялся организацией таких же подпольных революционных кружков на других заводах Екатеринослава, а также Нижнеднепровска, Каменского. Потом он объединил все кружки с «центральной» социал-демократической группой города Екатеринослава, которой руководил И. Лалаянц. В результате образовалась единая подпольная организация, построенная по типу петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

А в 1898 году Бабушкин создал Екатеринославский комитет РСДРП. В него вошел и Григорий Петровский — его Бабушкин называл своим главным помощником.

Бабушкин горел чистым огнем революционной веры, и это притягивало к нему тех, кто искал правду в беспросветной жизни, подобно тому как в холодную, сырую ночь сходятся к случайному жаркому костру сбившиеся с дороги люди.

Это был революционер большой культуры и несгибаемой воли.

На екатеринославских рабочих, особенно на молодежь, неотразимо действовала та независимость, с которой Бабушкин держался при столкновениях с заводской администрацией. Рабочие видели в нем своего человека, такого же пролетария, как они сами, но только более умного, знающего и бесстрашного.

Авторитет Бабушкина в рабочей среде рос необычайно быстро.

Склад нелегальной литературы и типографского оборудования был устроен на квартире Петровского.

Бабушкин считал устройство типографии делом исключительно важным, сам подбирал людей и требовал от своих помощников строгой конспирации.

Все необходимое для будущей подпольной типографии доставали тайком. Шрифт и краски раздобыли у печатников. Болванку для оттисков, валики для краски поручили изготовить Григорию Петровскому в цехе. Эти детали Григорий вытачивал на своем токарном станке, когда поблизости не было мастера и других лиц из администрации. Все оборудование переносили по частям на квартиру Петровских поздно вечером или ночью.

Наконец типографский станок был собран. Все с волнением ждали ночи, в особенности хозяева квартиры. Молодые супруги ясно сознавали, на что идут, понимали, что им грозит в случае, если полиция обнаружит типографию. Григорий Петровский был уверен, что его жена не побоится пойти той опасной дорогой, которую он избрал: ведь сколько между ними переговорено об этом, сколько раз клялись они друг другу никогда, как бы ни было тяжело, не отступать от борьбы за дело рабочих. А Бабушкин и другие подпольщики видели в Домне Петровской верного товарища.

После того как Домна плотно завесила окна, все молча сгрудились у станка и немного постояли, разглядывая четкую сетку шрифта, похожую на пчелиные соты, и блестящие под лампой детали.

— Что ж, начнем на страх царизму! — улыбнувшись, весело сказал Бабушкин, подмигнул напряженно блестевшим глазом и оглядел строгие, серьезные лица товарищей. — Ну-ка, Домна, организуй охрану!

Молодая женщина тотчас вышла из комнаты. На крыльце Домна глубоко вдохнула холодный ночной воздух и огляделась. Нет, кажется, возле дома ни души. В поселке тихо, люди спят, даже огней не видно. Домна присела на ступеньку, повела плечами, кутаясь в шерстяную шаль. Она знала, что придется подежурить тут долго — листовки будут печатать, может быть, до рассвета.

А в доме уже вовсю шла работа. Петровский растирал краску и смазывал ею шрифт, Бабушкин туго прокатывал валик и снимал оттиски прокламации, а двое других — Морозов и Бычков — раскладывали листовки для просушки и затем, свернув их треугольником, укладывали в пачки. Работали молча, быстро, иногда перекидываясь лишь деловыми замечаниями.

Так прошла ночь. Домна выносила несколько раз во двор пачки листовок и передавала их людям в рабочих блузах, и те бесследно исчезали в белой дымке предутреннего тумана.

Днем на заводах Екатеринослава только и говорили что о политических листовках, невесть как попавших в цехи. В обеденный перерыв на заводских дворах толпились возбужденные группы рабочих, и, чтобы пресечь смуту и опасные разговоры, администрация вызвала наряд полиции. Весь город потом целую неделю жил слухами об «ужасных» прокламациях, подбивающих рабочих на бунт против властей и самого царя.

Поднятая на ноги екатеринославская полиция устроила обыски и облавы па заводах и в рабочих кварталах города, но обнаружить типографию не удалось. Некоторое время спустя, когда служебный пыл полицейских чиновников поутих, но в цехах и на улицах все еще шныряли рьяные шпики, подпольщики снова принялись за работу.

На очередном заседании комитета РСДРП Иван Васильевич Бабушкин предложил высказаться товарищам, о чем, по их мнению, следует писать в листовках в первую очередь, какие вопросы жизни особенно волнуют рабочих. После обсуждения решили, что лучше всего будет, если члены комитета напишут разные тексты прокламаций — для каждого завода отдельно, с учетом их особых нужд и условий работы. Одному комитетчику было поручено написать листовку для рабочих Екатерининской железной дороги, другим товарищам — для завода земледельческих орудий, гвоздильного, Каменского и Заднепровского заводов. Григорию Петровскому поручили, конечно, завод, где он сам работал, — Брянский.

Большинство рабочих-подпольщиков никогда в жизни не писали политических прокламаций. И, конечно, многие листовки пришлось поправлять и дописывать Бабушкину и Морозову. Редактировали, а затем и печатали прокламации в комнате Петровских.

Воздействие листовок было огромным. Они будили в рабочих веру в свои силы, сплачивали людей. На многих екатеринославских заводах администрации пришлось пойти на уступки, удовлетворить некоторые требования рабочих.

Распространять такие «крамольные» воззвания было делом сложным и опасным. Но молодые екатеринославские подпольщики успешно справлялись с поручениями комитета, хотя не раз сталкивались лицом к лицу с полицией. Выручали юношеская дерзость и находчивость.

Однажды поздним вечером Григорий Петровский, захватив из дому пачку оттиснутых прокламаций, отправился разбросать их в рабочих кварталах. В помощь он взял паренька-подростка Юркина. Листовок было много — больше двух сотен. Большую часть их Петровский распихал под рубаху, крепко стянув ее ремнем. Остальное запрятал под одежду Юркин.

Когда они проходили мимо Брянского завода, у Петровского каким-то образом расстегнулся ремень, и листовки посыпались из-под рубахи. Хотя уже стемнело, но белые листки на земле были хорошо видны. В первую минуту Григорий растерялся. А его ученик, тихо охнув, быстро огляделся по сторонам и готов был уже с перепугу задать стрекача, но Григорий, уже справившись с собой, удержал Юркина.

— Тихо! Не бойся… Помоги быстро собрать.

— Бегим, дядя Григорий! Поймают!

— Не бойся, чудак. Темно, видишь, никого нету. Помогай, помогай, ну!

Мальчишка потоптался немного, сопя от волнения, и принялся торопливо подбирать прокламации. А когда все листовки были собраны и спрятаны, Григорий молча похлопал юного подпольщика по плечу. И паренек с радостью ощутил в этой мужской ласке благодарность и похвалу.

Но едва они сделали десяток шагов, как из темноты перед ними возникли фигуры двух полицейских. Это был патруль. После первого случая с прокламациями, нашумевшего на весь город, полиция по ночам делала обходы в рабочих кварталах.

— Кто такие? — громко окликнул один из полицейских.

Не только у паренька душа ушла в пятки, даже Петровский оробел от такой внезапной встречи. И все-таки он сумел спокойно ответить:

— Рабочие. Идем на смену, в завод.

— Где работаете?

— В прокатном цехе, — ответил Григорий.

Минуты две тянулось нестерпимое молчание.

— Ладно, идите, — сказал, наконец, полицейский.

Подпольщики быстро зашагали прочь, и тьма поглотила их. Они дважды, путая след, повернули в переулки. Теперь, что бы ни взбрело в голову полицейским, они уже не найдут их.

— А если бы нас обыскали, дядя Григорий? — охрипшим голосом спросил Юркий.

— Ну! Мы бы не дались, так припустили бы, только фараоны нас и видели! — пошутил Григорий. Потом, помолчав, сказал серьезно: — Если бы обыскали, посадили бы нас с тобой в тюрьму. За это дело не помилуют. А ты не бойся. Настоящий революционер ни тюрем, ни каторги не боится. Вон Бабушкин Иван Васильевич. Смелый мужик?

Юркий кивнул головой и посмотрел в серьезное лицо Петровского.

— Вот с него и пример бери, если хочешь драться за рабочее дело.

В эту ночь Петровский с Юркиным разбросали прокламации на улицах возле Трубного и Брянского заводов и до рассвета вернулись домой.

Оба, и Петровский и его юный помощник, с трудом подавляли улыбки, когда наутро, придя в цех, выслушивали разные небылицы о том, как в заводском поселке появились прокламации. Кто-то даже утверждал, что видел ночью нескольких студентов, которые ходили от дома к дому и клали на крылечки эти листки.

Полиция опять всполошилась. По ночам по всему Екатеринославу и особенно на рабочих окраинах города разъезжали патрули конной жандармерии. Тогда подпольщики изменили тактику. Листовки стали распространять в предрассветные часы, а на заводах — днем, в обеденный перерыв. Прокламации оставляли в уборных, незаметно подкладывали в ящики верстаков и сумки, в которых рабочие приносили с собой из дома еду. А надежным людям давали листки и просто в руки, отозвав куда-нибудь в укромное место. На прокламациях было написано: «Прочти и передай другим». Рабочие читали и в цехе и дома, в семье. Потом листовку передавали соседям. Читали, конечно, тайком от посторонних глаз, прятали за пазухой, а дома — под матрацы или под половицы, засовывали за иконы.

Позднее многие рабочие Брянского завода узнали тех, кто распространяет прокламации, и помогали подпольщикам. Григория Петровского в других цехах принимали, как своего.

В мае 1898 года на Брянском заводе произошли драматические события. Все случилось внезапно, бурно, в несколько часов — так, как выходит из берегов река в половодье.

Рабочие взбунтовались. Обида, гнев, жажда справедливости, человеческая гордость — все чувства, которые испытывают рабы, вечно угнетаемые господами, вдруг разом выплеснулись наружу, сломав в душах плотину терпения. Страсти так взбурлили, что остановить, образумить эту слепую стихию уже было невозможно.

Все началось с убийства рабочего. Охрану Брянского завода несли черкесы. Администрация специально нанимала этих темных, не знающих русского языка горцев, чтобы иметь под рукой безропотных стражей. К тому же черкесам хорошо платили. А деньги и национальная ненависть к русским, иноверцам, делали горцев послушным орудием в руках заводчиков.

Как-то вечером, после гудка, один молодой рабочий, выйдя из проходной, отломил для какой-то надобности кусок доски от заводского забора. Это заметили охранники. Они нагнали рабочего и набросились на него. Завязалась драка. Парень ударил и сбил с ног одного охранника. Тот, взбешенный, вскочил, выхватил из ножен кинжал и пырнул рабочего в живот.

Это видели скопившиеся у заводской проходной люди. Тотчас же толпа кинулась на стражников. Они были жестоко избиты. А когда рабочие увидели, что товарищ их мертв, они уже не смогли сдержать гнева.

Разъяренная, ревущая толпа хлынула к заводу. По пути разбила в щепы сторожевую будку, разломала забор. Вмиг рабочие окружили контору. Откуда-то притащили керосин, вспыхнул огонь. Через минуту здание конторы уже было объято пламенем. Люди кинулись громить заводские продуктовые лавки.

Перепуганное начальство срочно вызвало войска. Завод и рабочий поселок быстро оцепили жандармы. Начались стычки. Рабочие пустили в ход камни и дрекольё. Но вооруженная сила взяла верх. Рабочих загнали в дома. А тех, кто сопротивлялся, хватали, скручивали веревками руки и отвозили прямо в тюрьму. Было арестовано, а затем выслано из города около пятисот участников бунта.

Волна стихийного возмущения захватила и Григория Петровского. Ввязавшись в драку с жандармами, он едва не угодил им в лапы. Когда об этом узнал Бабушкин, он резко отчитал своего помощника за то, что он, Григорий, поддался чувству и, вместо того чтобы, как подобает сознательному революционеру, вести за собой массу, оказался сам на поводу у безрассудной толпы.

Вместе они сели писать текст прокламации. Нужно было разъяснить рабочим Екатеринослава бесплодность таких бунтов и призвать к организованной, последовательной борьбе с царизмом и буржуазией. Случившееся кровавое столкновение и поражение рабочих было горьким, но полезным уроком. Это способствовало политическому возмужанию рабочих.

Над участниками бунта состоялся суд. Было привлечено более тысячи рабочих Брянского завода в качестве обвиняемых и свидетелей.

Подсудимые, привезенные в зал заседания прямо из тюремных камер, выступали со страстными революционными речами. Их прерывали, лишали слова. Но на смену одним вставали другие и смело говорили все, что они думают об этой дикой полицейской расправе. На суде вскрылась картина жестокой эксплуатации, произвола и беззакония, творившихся на Брянском заводе. И рабочие заявляли, что теперь они ясно поняли, какой избрать путь: не бунты, а организованные политические стачки и демонстрации отныне станут средством борьбы пролетариев с заводской администрацией и царским самодержавием.

Эти события показали, что стихийность рабочих выступлений, их беспомощность перед властями объясняются двумя главными причинами: низким уровнем политического развития рабочих, большая часть которых еще недавно была крестьянами, и слабой еще работой социал-демократической организации в массах — ее влиянием была охвачена лишь небольшая группа передовых пролетариев.

Так оценивали руководители русской социал-демократии события в Екатеринославе. Эмигрантский центр в Женеве издал в 1900–1901 годах в связи с этим две брошюры: «Суд над брянскими рабочими» и «Движение в Екатеринославе». Брошюры были тайно переправлены через границу и читались подпольщиками по всей России.

Надежды екатеринославских властей на усмирение с помощью крутых мер не оправдались. Борьба не утихла. На Брянском заводе администрация под угрозой забастовки вынуждена была сделать рабочим некоторые уступки: уволила ненавистного всем мастера Миляка, соглядатая и хозяйского холуя, и исправила мошеннически исчисленные заработки в расчетных книжках рабочих. А осенью вспыхнула забастовка на трубном заводе Шодуара. Там рабочие сумели добиться повышения заработной платы.

Не ослаблял своей деятельности и Екатеринославский комитет РСДРП. Перед рабочей маевкой 1899 года в подпольной типографии на квартире Петровского была отпечатана листовка. Написанная членом комитета Петром Морозовым, эта листовка с очень острым политическим содержанием нарасхват читалась на заводах и напугала полицию. В городе начались повальные аресты и обыски. В руки жандармов попал и П. А. Морозов. Больного, давно уже сжигаемого огнем чахотки, его специально держали в сырой тюремной камере, а когда Морозову стало еще хуже, его отправили по этапу на родину, в Смоленскую губернию. Человек, которого не могли сломить ни тюрьмы, ни ссылка, умер там вскоре от чахотки.

Екатеринославские подпольщики потеряли многих товарищей. На полицейские репрессии они ответили усилением политической пропаганды, более глубокой конспирацией. Петровский вместе с товарищами вырыли под домом подвал и перенесли туда печатный станок. Комитет РСДРП приступил к изданию нелегальной газеты «Южный рабочий».

Но вскоре подпольщики Екатеринослава понесли самую большую потерю: в лапы жандармов попал признанный и любимый всеми вожак рабочих — Иван Васильевич Бабушкин. Через некоторое время Петровский узнал, что он совершил успешный побег из екатеринославской тюрьмы и скрылся. Лишь в 1903 году, когда и Петровский очутился в тюрьме, ему стала известна дальнейшая судьба И. В. Бабушкина. Оказалось, что Бабушкин, преодолев трудный и долгий путь через границы Польши, Австрии и Германии, нелегально, под чужим именем, выкрасив усы и волосы, в 1902 году добрался до Лондона, где в это время жили Ленин и Крупская. Некоторое время он пожил в их «коммуне» и уже в октябре с паспортом на чужое имя по поручению Ленина выехал в Питер для объединения Петербургского комитета РСДРП на платформе «Искры», что было очень важно перед II съездом РСДРП. Но едва Бабушкин успел выполнить это серьезное поручение Владимира Ильича, как был арестован, а затем сослан на пять лет в Восточную Сибирь. Позднее стало известно, что, как только началась первая русская революция в 1905 году, И. В. Бабушкин возглавил Читинский комитет РСДРП. Потом он пропал безвестно где. И только в 1910 году выяснилось, что И. В. Бабушкин и пять других товарищей, которые вели поезд с оружием для восставшего Иркутска, были схвачены и расстреляны карательной экспедицией Меллер-Закомельского на станции Мысовка. Когда Владимир Ильич Ленин узнал о том, как и когда погиб его лучший ученик и помощник, он написал некролог.

«Без таких людей русский народ остался бы навсегда народом рабов, народом холопов. С такими людьми русский народ завоюет себе полное освобождение от всякой эксплуатации», — писал Владимир Ильич.

IV. Жандармы идут по следу

Ему было только двадцать лет, а он уже считался опасным бунтовщиком, зачинщиком беспорядков на Брянском заводе. Мастера и начальник цеха постоянно к нему придирались. И не раз, возвращаясь домой с работы или шагая куда-либо по делу, он ловил взглядом позади себя такую знакомую фигуру человека в штатском. Эти люди были одеты в добротные и разные пальто и костюмы, но все — походка, жесты, ухватки и то, как однообразно-казенно сидела на них одежда, — все в них с головой выдавало сыщиков. К шпикам в рабочей колонии привыкли; они примелькались здесь, как голодные, бездомные собаки, снующие из двора во двор в поисках пищи.

У Григория Петровского уже вырабатывалось чутье подпольщика, глаз стал зорким. Григорий ходил на завод, читал запрещенные книги, печатал листовки, выполнял другие задания комитета партии, спорил в тесном кругу таких же, как сам, молодых рабочих парней о политике и марксизме или же, сидя вместе с женой Домной за столом на веселой товарищеской вечеринке, пел песни, но всегда он старался быть собранным, осторожным. Этому учил молодых подпольщиков Бабушкин. К этому призывали горькие уроки конспиративной работы: аресты товарищей и провалы явок за последнее время стали очень часты.

Григорий был еще на свободе, хотя за ним уже началась коварная и жадная охота, как за дорогим красным зверем. Ловчие шли по его следу. Петровский, конечно, точно не знал, что взят на учет охранкой как политически неблагонадежный, но чувствовал, как все туже и туже смыкается вокруг него незримая петля.

В донесении Екатеринославского жандармского управления от 27 сентября 1900 года сообщалось по начальству в Петербург в департамент полиции: «Г. И. Петровский ведет с 1898 года систематическую пропаганду среди рабочей молодежи в селе Кайдаках, снабжая их нелегальными изданиями…» В Кайдаках жила семья самого Петровского и семьи многих рабочих Брянского завода.

Осенью 1899 года Григория Петровского призвали на военную службу. Ему предписывалось прибыть туда, где он родился, — в село Печенеги Харьковской губернии. Петровский взял расчет на заводе, собрал котомку, расцеловался с женой и поехал. Жизнь его, казалось, круто, со всего бега, как горная бурная река, повернула свое течение. Но, к счастью, казарменная муштра миновала его: по состоянию здоровья он получил отсрочку от военной службы на один год.

Товарищи не советовали Петровскому возвращаться в Екатеринослав, опасаясь, что его там сразу же арестуют. Сам Григорий также был уверен, что полиция не будет с ним церемониться. И он решил, что разумнее пока устроиться временно на какой-нибудь завод в Харькове.

Петровский поступил работать на Харьковский паровозостроительный завод. Условия труда здесь были такими же тяжелыми, как и на заводах Екатеринослава.

Григорий присматривался к здешним рабочим. Слушал их разговоры, когда в обеденный перерыв они собирались небольшими группами, расспрашивал о житье-бытье, заводских порядках, об отношениях с мастерами и администрацией, осторожно переводил беседу на политические темы. Как и в Екатеринославе, харьковские рабочие возмущались низкими заработками, грубостью начальства, незаконными штрафами и увольнениями. Обо всем этом говорили вполголоса, с оглядкой по сторонам.

Петровский видел, как темны, забиты эти рабочие люди. Они еще не сознавали своей великой классовой силы и не подозревали даже, как трепещут сильные мира сего, из которых наиболее проницательные уже поняли, какого могучего врага пестуют сами они на заводах России. И все же, как ни горестно было Петровскому видеть униженность и рабскую покорность здешних рабочих, он с удовлетворением отмечал, что недовольство людей растет, а это значит, что подспудно вызревает буря.

На Харьковском паровозостроительном Петровский проработал недолго, а затем вынужден был переехать в город Николаев. Полиция опять начала слежку за ним, и Петровский надеялся сменой мест спутать ей все карты. К тому же в Харькове оказалось трудно подыскать недорогую комнату для семьи, и жена Григория Ивановича с грудным сыном-первенцем Петром по-прежнему жила в Екатеринославе.

Друг юности и товарищ по партии Павел Мазанов, которому тоже пришлось уехать из Екатеринослава, снял для семьи Петровских скромную квартирку в Николаеве. Сам Мазанов работал здесь на судостроительном заводе, Петровский устроился туда же. Спустя несколько дней Григорий уже встречал на вокзале молодую жену с маленьким сыном.

Николаев был в ту пору провинциальным городом, значительно меньшим, чем Харьков или Екатеринослав. Но промышленность развивалась здесь быстро, и рабочие были настроены по-боевому.

Петровский нашел на судостроительном заводе кое-кого из старых знакомых, тоже переехавших сюда из Екатеринослава. Вместе с ними и с высланными из разных российских губерний членами РСДРП — их было несколько человек — Петровский создал городской подпольный партийный комитет и пропагандистские кружки для рабочих. Кроме этого, был организован еще один, «центральный» кружок, где члены партии — наиболее развитые и грамотные рабочие — изучали вопросы теории социализма и политической экономии.

В «центральном» кружке рабочие готовили себя к деятельности партийных пропагандистов и агитаторов, которым предстояло нести революционные идеи на заводы и фабрики. Многие вечера и ночи просиживали члены кружка над «Капиталом» Маркса — грызли такие крепкие теоретические орешки, как фетишизм товара, двоякий характер труда, прибавочная стоимость и т. д. При изучении трудов Маркса и Энгельса кружковцы сталкивались с именами Сен-Симона, Прудона, Шекспира, Байрона, Гёте, Бальзака. Это заставляло рабочих обращаться к книгам классиков литературы, изучать историю.

Григорий Петровский, несмотря на молодость — ему в ту пору шел двадцать второй год, считался уже опытным революционером; он был хорошим конспиратором, умел ясно и просто объяснить сложный теоретический вопрос, показать, как писать прокламации и печатать их. Искренность, чистосердечие в отношениях с товарищами привлекали к нему людей. Все, чему научился и что знал, пройдя школу Бабушкина и Морозова, Григорий передавал другим. Молодые рабочие в шутку называли его своим «крестным отцом» в подпольных делах.

Петровскому удалось установить постоянную деловую связь Николаевского комитета с Екатеринославским комитетом РСДРП. Это было важно для получения информации и согласованных действий обеих организаций.

Так екатеринославские рабочие предупредили Николаевский комитет, что ими точно установлено: за Петровским ведется постоянная полицейская слежка и нужно, чтобы он некоторое время не занимался сам распространением листовок и агитацией среди рабочих. Тогда, возможно, удастся обмануть бдительность властей.

Однако предупреждение екатеринославских друзей не подействовало на Петровского. Да и как было ему, молодому революционеру, удержаться, когда летом 1900 года по всему Николаеву загудели фабричные гудки, сзывая рабочих на забастовку. Конечно, Григорий тотчас ринулся в это клокотавшее гневом людское море и повел за собой толпу. И, как следовало ожидать, его сразу же арестовали на улице.

Забастовка была подавлена, а Петровского и еще трех арестованных с ним рабочих привели к градоначальнику.

Николаевскому градоначальнику уже подробно доложили, что это за птицы, и он долго не церемонился. После короткого разговора он приказал всем четверым стоявшим перед ним рабочим выехать в двадцать четыре часа из города в любом угодном направлении. В противном случае, сказал градоначальник, он посадит их в тюрьму.

Оставалось подчиниться. Глупо было менять насильственную высылку — и все-таки это была свобода! — на тюремную камеру.

Григорий Петровский сказал, что поедет в Полтаву, а про себя решил опять вернуться в Екатеринослав, хотя это и могло обернуться для него той же тюрьмой. Но он не желал выходить из борьбы, бросать товарищей и дело, которому поклялся отдать всего себя.

Однако эта первая в жизни Петровского репрессия все же прервала на короткое время его революционную деятельность. Нужно было найти работу на каком-нибудь екатеринославском заводе, затем подыскать жилье и после первой получки перевезти семью.

Петровский опять был среди своих екатеринославских друзей, с которыми вместе читал первые в своей жизни революционные книжки, разбрасывал первые листовки. Правда, многих единомышленников уже не было — кто-то сидел в тюрьме, кто-то был сослан в Сибирь. Но старых товарищей заменили новые. Подпольные организации окрепли и численно выросли. Екатеринославский комитет РСДРП вел пропагандистскую работу на заводах города и в губернии. Комитет имел свой хозяйственный орган — Красный Крест, который при забастовках оказывал нуждающимся рабочим помощь.

Как и в прежние годы, Петровский был введен в состав нового комитета РСДРП. По всей губернии насчитывались уже десятки пропагандистских и общеобразовательных кружков для рабочих. Их нужно было политически направлять. Это дело комитет поручил Григорию Петровскому.