Фавориты правителей России

Благодаря тому, что московские князья хорошо платили, их положение среди коррумпированной ордынской администрации было весьма устойчивым.

Только щедрые пожертвования и боярская дипломатия помогли безынициативному Василию наладить отношения с новгородским князем, получить подтверждение права на московское княжение и присоединить к своим владениям бывшие новгородские территории на Волге и в районе Двины.

Подобные действия осуществлялись с помощью московского боярина Федора Кошки и новгородца Айфала Никитина. Они и их сторонники, привлеченные княжескими привилегиями, служили еще Дмитрию Донскому. Сообразительные бояре взяли власть в свои руки, фактически поручив Василию выполнять их распоряжения и осуществлять представительские функции. Характер Василия проявился лишь после присоединения новгородских территорий, когда они подверглись поборам в пользу московского князя. Войска, введенные им в окрестности Торжка и Вологды, послужили дополнительным средством убеждения. «Ласковый и кроткий» московский князь не готов был и пальцем пошевелить, если дело требовало значительных усилий и могло нарушить его личный покой. Достаточно было того, что он исправно платил Орде. Так, Василий I не принял под свою защиту смоленцев и псковичей, пытавшихся выйти из-под «литовской руки» его тестя. Более того, он помог Витовту разорить рязанские земли без всякой выгоды для себя и своего государства. И это несмотря на то, что вероломный литовец уже обдумывал договор с ордынцами против московского князя! Более того, в завещании Василий I просил Витовта позаботиться о своих малолетних детях. Прежние же соратники мало интересовали московского князя, как только надобность в их услугах переставала быть острой. Всего более, как пишут современники, скучающему от бездеятельности Василию нравились модные новинки и забавные редкости, имевшие практическое значение. Так, по ряду данных, у него было несколько иностранных механических игрушек (в их числе металлическая позолоченная птица, которая могла хлопать крыльями), а в 1404 г. он приобрел уличные часы с боем, итальянской работы и разместил их на специально устроенной башне.

Заслужить стойкое расположение московского государя мог человек проницательный, хитрый и льстивый до неприличия, беспринципность которого могла бы сравниться разве что с равнодушием и эгоизмом московского князя.

Таким человеком оказался Иван Кошка (Кошкин) – сын боярина Федора, человека «большого ума».

Фаворит московского князя Иван Кошкин от отца своего Федора унаследовал приятную внешность и «ласковое обхождение». Кошкины (по другой версии, Кобылины) довольно давно служили московским государям, но среди обилия при дворе безземельных свойственников великого князя, политических беженцев и бывших удельных князей были не слишком заметны. Дмитрию Донскому и молодому Василию I советы боярина Федора и его знакомства в Орде помогали справляться с трудностями управления. Рассудительный Кошкин-старший умел извлечь выгоду практически из любой ситуации и в то же время найти общий язык с самыми разными людьми. Заботясь о государственной пользе, он не забывал и о личной выгоде. Так, некоторая часть якобы отправляемых в Орду денег, по ряду данных, оседала не только в княжеских сундуках, но и в личном поставце боярина, окованном тяжелыми железными полосами.

Дочь свою Анну искушенный в дипломатии Федор выдал за сына тверского князя Михаила. Это, с одной стороны, было чисто политическим ходом, а с другой – обеспечивало крепкий тыл, что было очень важно при непостоянном нраве московского государя.

В отличие от стратегически мыслившего отца Иван не пользовался популярностью ни среди боярства, ни у городского населения. С детства он воспринял торжествовавший при дворе дух вероломства и обмана. Лицемерие было политической нормой в то время, но неповоротливое тугодумие большинства бояр раздражало Ивана, равно как и заносчивость титулованных родственников царя, которые «на птичьих правах» обитали в столице. Среди этой знатной толпы Кошкины одни были лишены титулов, и только заслуги боярина Федора позволяли им занимать достойное по делам, но не подобавшее по значимости положение. Мягкотелость и себялюбие московского правителя волей-неволей наводили на мысль о скором забвении прежних заслуг и ненадежности придворного счастья. И хотя молодой Иван исправно служил еще Дмитрию Донскому и даже упоминался в его завещании, новый правитель не спешил облагодетельствовать его за беспорочную службу.

По ряду данных, Василий I был приверженцем нетрадиционной сексуальной ориентации, и в том числе на этом пристрастии основывалось его особое расположение к Кошкину-младшему и презрение к последнему современников.

Тем не менее князь Василий сделал Ивана своим казначеем, доверил ему подписывать свои документы личного свойства и упомянул в своем завещании. Более того, влияние Кошкина росло с каждым днем, и его советам, по свидетельствам очевидцев, князь следовал даже в быту. Цель фаворита была достигнута. В руках Кошкина сосредоточились немалые средства и по установленной традиции стали потихоньку оседать уже в его личной казне. При этом лукавый фаворит в мелочах потакал великому князю и, зная о его пристрастии к иностранным диковинкам, всячески содействовал ему. Дорогие безделушки ищут даже в Орде, и причина этого не остается тайной. Но пока Московское княжество остается добросовестным плательщиком дани, ордынские ханы предпочитают не замечать, кто стоит за спиной великого князя. Правда, личный авторитет Ивана Кошкина заметно падает и в Орде. Но внутренние смуты поглощают внимание ее властителей, и на какое-то время они выпускают из виду Московское государство.

Тем временем унаследовавший от отца презрение к корыстным правителям ослабевшей ордынской империи Иван обретает еще большую самостоятельность. Он считает, что занятые распрями между собой ханы и их наследники вполне обойдутся без выплаты регулярной дани, тем более, что этим средствам всегда можно найти более достойное применение. Вокруг Кошкина образуется группка сторонников из числа молодых боярских сыновей и поддерживает все его начинания. При этом дань регулярно собирается с населения, и именно на часть этих денег, по имеющимся данным, и производится покупка знаменитых башенных часов.

В отличие от отца, полагавшего, что худой мир с Ордой лучше доброй ссоры, Иван не считает нужным соблюдать подобные условности, вполне уверенный в своей безнаказанности. Отсутствие напоминаний от ордынской администрации он считает подтверждением своей правоты. Предупреждений со стороны старых бояр, помнивших еще его отца, о недопустимости такой политики Кошкин предпочитает не слушать. Еще менее это интересует Василия I. Расплата последовала через несколько лет.

Большое войско знаменитого монгольского правителя и полководца Едигея в 1408 г. неожиданно появилось в Подмосковье, по дороге разорив рязанские земли. Об уровне предусмотрительности руководства московской администрации, организации обороны княжества, ополчения и разведки свидетельствует то, что о продвижении огромного отряда (более тысячи человек) никто даже не сообщил. Да и посольство в Орду не направлялось великим князем уже несколько лет. Разумеется, Василий I оставил столицу и вместе с «ближним кругом», женой и детьми затворился в Костроме, ожидая, когда все успокоится. В осажденной Москве остались почти вся Боярская дума, родственники князя, в том числе его дядя Владимир. Они придумывали, как откупиться от захватчиков, и собирали средства. Из-за внезапности происходившего не было сделано даже попытки создать ополчение. Среди москвичей началась паника.

Остановившийся в Коломенском Едигей отправил перепуганному Василию послание, в котором, не стесняясь в выражениях, объяснил причину своего появления и потребовал от московского князя выплаты задержанной дани. Кроме того, в письме он посоветовал Василию не отступать от прежних соглашений и не слушать лицемерного фаворита, который из-за своей жадности навлек карательную экспедицию на собственную родину. Едигей был достаточно прагматичен. Он не питал иллюзий относительно славянской покорности, но его вполне устраивала политика прежних бояр, в том числе Кошкина-старшего. Недальновидный и нечистый на руку выскочка, по мнению ордынца, не подходил на роль советника московского князя. Как отреагировал Василий I, остается загадкой. Судя по тому, что до самой смерти Кошкин сохранял значительное положение, и на этот раз фаворит сумел избежать княжеского гнева. Москвичи откупились от Едигея уплатой 3000 рублей, а в качестве компенсации за невыплаченную дань Едигей разграбил подавляющее большинство городов Московского княжества, сжигая их почти дотла и разоряя поля и посевы. Причем он потратил на это всего несколько недель, после чего ордынский «карающий меч» отправился восвояси. Василий вернулся в Москву. Начавшийся в стране голод объяснили растерянному народу вероломством и происками Орды. Как записано во многих церковных хрониках тех лет, именно для этого ордынцы уничтожили посевы и городские хлебные запасы и изъяли ценности и денежные средства.

Тем не менее жизнь потекла своим чередом. Иван Кошкин сделал правильные выводы из произошедшего. Худой мир был действительно лучше доброй ссоры, во всяком случае тогда. Правда, через несколько лет новгородские князья решили воспользоваться опалой москвичей и вернуть территории, отнятые у них Василием I. Для этого они собрались в Орду. Надеясь на то, что произошедшая у монголов смена власти поможет ему выиграть дело, с ними отправился и тверской князь Иван с такими же претензиями. Но Иван Кошкин, узнавший об этом через доверенных лиц, уже сопровождал князя Василия I в ханскую ставку. Он убедил московского государя в необходимости личной поездки, так как опасался за свою безопасность. Кроме того, ему было важно поднять в Орде свой личный престиж. Новый хан Керимберды положительно воспринял московское посольство, щедро подкрепленное деньгами и подарками. По ордынской привычке он выслушал и князей-соперников из Твери и Нижнего Новгорода, также приехавших не с пустыми руками, но больше надеявшихся на моральные доводы и пошатнувшееся положение москвичей. Хан четыре года принимал по очереди обе стороны, но деньги московского князя оказались убедительнее – их было больше. Проигравшие князья, подчиняясь указу, подписанному еще Дмитрием Донским, приехали в столицу на постоянное место жительства. Их имущество осталось под юрисдикцией великого князя. После этого Иван Кошкин и далее оставался в княжеской милости.

По мнению историков, фаворит скончался в конце 1420-х гг., так как после 1425 г. его имя больше не упоминается в документах. Дети его также занимали высокое положение, правда, не в первых рядах.

Один из его сыновей – боярин Захарья основал род Захарьиных-Юрьевых и являлся предком династии Романовых, российских самодержцев. Так потомство фаворитов продолжало поддерживать кормившую их империю. Внучатая племянница И. Кошкина стала супругой великого князя Василия II. Почему-то потомки фаворита предпочитали называться по-другому, и номинально фамилия Кошкиных после Захарьи в дворцовых книгах не упоминается.

Фаворит Василия II: И. Всеволожский

В отличие от своего не слишком инициативного отца Василий II Темный был более активен политически, и к этому его готовила сама жизнь. Василий в 1425 г. вступил на московский престол еще ребенком. К тому времени условиями беспроблемного правления московских князей были не только зависимость от ордынского ярлыка на великое княжение, но и расположение литовского князя Витовта, приходившегося Василию II дедом с материнской стороны. Согласно завещанию Василия I Витовт считался распорядителем Московского государства при малолетних князьях. Более того, формальным соправителем юного Василия II был также и его родной дядя Юрий – младший сын Дмитрия Донского. На правах «трети» ему принадлежали часть Москвы и доходы с нее, имелась у него и своя администрация. Правда, судебные тяжбы на всей городской территории разрешались вмешательством тогдашнего митрополита Фотия и великого князя, а за его малолетством – регента Витовта. Такая ограниченность в действиях не устраивала князя Юрия. Он решил доказать свои исключительные права на московское великое княжение и с этой целью принялся искать в старых документах юридические основания своих претензий. Сначала ему повезло: в завещании отца, Дмитрия Донского, он нашел упоминание о возможных своих правах на московский престол. Но возникший было у князя энтузиазм охладил Витовт, который с помощью преданного ему митрополита оставил Юрия в прежних правах. Регент «уговорил» соправителя не прибегать для достижения своей цели к военному вмешательству и физическому воздействию на малолетнего князя. Формальную лазейку для скандального родственника все-таки оставили – если бы ордынские власти решили вмешаться и пожаловать Юрию ярлык на московское великое княжение. В этом случае Витовт обещал подчиниться и от имени малолетнего князя признать главенство нового правителя. Таким образом, Юрий в течение трех лет управлял своей частью согласно договору, а тем временем хитроумный литвин добился у родного внука признания зависимости от Литвы новгородских и псковских земель. Затем, угрожая военным вмешательством, Витовт заставил Юрия уступить ему все свои территории, кроме Галицкого и Вятского округов, и письменно подтвердить отсутствие любых претензий на московское великое княжение. Кроме того, князь Юрий обязывался не принимать политических беглецов и изменников из великокняжеской части Москвы и с подвластных Василию земель. Некоторые исследователи видят в этом заботу о целостности Московского государства, а ряд других склоняются к тому, что с помощью подобных мер Витовт ослаблял и того и другого правителя, усиливая при этом самостоятельность Литвы. Есть мнение, что таким способом литовский князь хотел вбить надежный клин между московским государем и его соправителем и беспрепятственно ограничить последнего чужими руками. Самоуправство литовского князя не нравилось русским боярам, но они были бессильны в сложившихся обстоятельствах. Чем бы это кончилось, неизвестно, но через два года Витовт неожиданно скончался и новым литовским князем стал его младший брат Свидригайло. Двадцать лет назад он, оставшись «без места» на родине, искал помощи у московского государя Василия I и был пожалован от него городом Владимиром, частью Коломенского округа и рядом других земель. Во время нашествия ордынского хана Едигея Свидригайло бросил свою новую родину и бежал обратно в Литву. Нравом он был, как пишут летописцы, «великодушен, но непостоянен», а его жена, тверская княжна Анна, была сестрой жены князя Юрия. Благодаря такому родству политика Литвы по отношению к Москве круто переменилась. Юрий начал предъявлять исключительные права на московский престол и, ободренный литовской поддержкой, собирался ехать в Орду за ярлыком. Заступиться за молодого московского государя было некому. Ничего бы не пожалел князь Василий для верного помощника, но судьба не спешила ему улыбнуться. Тем не менее спасение было рядом. Боярин Иван Всеволожский, бывший хозяин смоленских земель, решил выручить 15-лет него князя. Василий II, пребывавший в полной растерянности, испытал к Всеволожскому чувство огромной признательности.

До сих пор историки теряются в догадках, как могла бы сложиться судьба Московского государства без участия Всеволожского.

Благодарность великого князя продлилась три года. В дальнейшем Василий II проявил свое умение править в неожиданной для предшествовавших властителей манере: он не полагался на «незаменимых» помощников, предпочитая сам брать на себя ответственность, особенно никого не выделяя и ни к кому не испытывая благодарности. В его деятельности были и неудачи (упущенная в 1338 г. возможность заключить выгодный мирный договор с ордынским ханом Улумахметом через год обернулась набегом последнего на Москву и разорением ее окрестностей), и трагедии (так, его ослепили в 1446 г. в отместку за аналогичное действие, совершенное ранее по его приказу с восставшим на него двоюродным братом Василием Косым), и беспримерные удачи государственного масштаба (присоединение к Московскому княжеству можайских, рязанских и новгородских земель в 1450-х гг.). Причиной всего этого можно считать политику московского государя, но у ее истоков стоял великокняжеский фаворит Иван Всеволожский, история возвеличивания и падения которого растянулась по времени почти на 10 лет.

Среди московского боярства Иван Всеволожский, потомок старинного смоленского рода, стоял особняком. Он находился в родстве со знаменитыми Вельяминовыми, был женат на родной сестре последнего тысяцкого Василия, и часть доходов из городской казны, по слухам, не миновала его сундуков. По словам современников, раньше в богатстве и знатности с ним могли соперничать немногие бояре из числа приближенных к царю, но к моменту, о котором идет речь, положение его начало ослабевать. Старшие дочери Всеволожского, удачно вышедшие замуж за молодых тверских князей, к тому времени уже овдовели. Поэтому мудрый боярин Иван решил поддержать права на великое княжение молодого князя Василия II, а в обмен на это выдать за него свою младшую дочь, тем самым укрепив свой слегка пошатнувшийся статус. Иван справедливо рассчитывал на то, что благодарный князь не станет отказываться от бракосочетания. По тем временам Иван Всеволожский был не только юридически подкован, но и весьма красноречив. Пока князь Юрий надеялся на законную силу своих притязаний на великое княжение, Всеволожский успел тайно съездить в Орду – и не с пустыми руками.

Ранней весной 1431 г. и молодой князь, и его соправитель отправились к ордынскому хану за окончательным решением вопроса о престолонаследии. Связанный родственными узами с литовским королем, Юрий был уверен в своей победе. Ведь на его стороне, как он считал, было подлинное завещание Дмитрия Донского – его отца. На первом выступлении в Орде казалось, что его права непоколебимы, но неожиданно боярин Всеволожский убедительно доказал, что «старые бумаги» не имеют юридической силы, так как порядок престолонаследия, закрепившийся в течение нескольких поколений московских государей, явно важнее, чем какая-то неточность, на туманное толкование которой ссылался князь Юрий. Пламенную речь Всеволожский подкрепил прямым обращением к хану, льстиво заверяя его в покорности Василия II и «уповая на ордынскую волю» в решении этого вопроса. По заведенному обычаю молодой московский князь и его соправитель судились целый год. Хан исправно выслушивал доводы и того и другого, при этом аргументы Василия II подкреплялись звонкой монетой и богатыми дарами в количестве неизмеримо большем, чем у их соперника.

Князь Юрий надеялся на силу закона и литовскую помощь, а боярин Всеволожский – на могущество денег и умелых речей. Ведь в случае выигрыша он согласно устному договору становился тестем самого московского государя.

Влияние боярина в Москве росло прямо пропорционально слухам об успешности его миссии, ловко поддерживаемым самим Всеволожским и его сторонниками. И его бурная деятельность увенчалась успехом. Впервые в русской государственной практике не слишком перспективное изначально дело было выиграно и московский государь Василий II был утвержден на великое княжение в присутствии ордынских послов. В качестве «утешительного приза» проигравшему соправителю был отдан в «кормление» город Дмитров. Но и этому подарку с ордынского стола пришлось недолго радоваться. Торжествующий Василий и его сторонники, в числе которых был и будущий тесть, устроили так, что Юрий потерял права на этот город менее чем через год. Всеволожские готовились к свадьбе. Но тут оживились родственники Василия, в том числе и его мать – княгиня Софья Витовтовна. Сыграв свою роль, Всеволожский, по ее мнению, должен был уступить место более знатным сватам. Свою дочь за великого князя мечтали выдать тверские владетели. Кстати, она приходилась двоюродной внучкой известному фавориту прошлого Ивану Кошкину. Как и положено в дворцовой политике, о свадьбе Василия и тверской княжны слишком предприимчивый боярин узнал в числе последних. Его даже пригласили на свадьбу, состоявшуюся примерно через год после того, как он своей хитростью и умением добыл для несовершеннолетнего Василия ярлык на великое княжение. Невозможно описать разочарование боярина, который должен был присутствовать на этой свадьбе так же, как и его недавний оппонент князь Юрий с сыновьями Василием и Дмитрием Шемякой, но хуже был разыгравшийся за этим скандал. На Василии Юрьевиче, носившем не слишком лестное прозвище Косой, мать-княгиня Софья увидела красивый старинный пояс. Как пишут летописцы, «был он собран из цепей золотых и богато украшен самоцветными камнями». Это произведение искусства, как выяснилось, еще Дмитрий Донской перед свадьбой через доверенных бояр Вельяминовых подарил своей невесте. Пояс должен был перейти как свадебный подарок и княгине Софье. Но Вельяминовы подменили пояс на менее ценный. Тот, который достался матери князя Василия, по ее словам, был похож на медную подделку. А настоящий пояс достался женатому на родственнице Вельяминовых Василию Косому. Разбушевавшаяся княгиня, не гнушаясь рукоприкладством, сорвала пояс с Василия Косого на глазах у всех собравшихся гостей. Напрасно пытался Всеволожский, женатый на сестре Вельяминова, разъяснить, что поясов было два и именно тот, который нужно, и достался княжеской невесте. Не вовремя напомнивший о себе боярин, возжелавший было не по чину стать княжеским тестем, получил указание «знать свое место» и не надеяться на благодарность за те услуги, которые он, как и всякий слуга, по долгу обязан оказывать великому князю. Василий II скромно помалкивал. Он ни звуком не выразился в пользу бывшего своего любимца. Ведь дело было сделано – князь получил заветный ярлык, а портить будущие семейные отношения из-за каких-то прошлых заслуг фаворита было не в его правилах. Этого честолюбивый боярин вынести не мог. Его мечты рушились на глазах, гордость была уязвлена, а верно служить и дальше неблагодарному князю он считал ниже своего достоинства. В «резких словах» боярин высказал свое мнение по поводу неблагодарности правителей, играющих жизнью, имуществом и чувствами своих преданных сторонников. Более того, прямо на свадьбе Иван Всеволожский воспользовался своим правом поступить на службу к другому повелителю и перешел на сторону князя-соправителя Юрия и его сыновей. Вместе со своими землями и имуществом Иван «отъехал» к давнему сопернику Василия II. Приняв его, Юрий нарушил давний закон – не принимать московских беглецов – и поставил себя в положение прямой войны с великим князем. Юрия поддержали сыновья, бывшие на свадьбе, – Василий и Дмитрий, которые, прервав торжество, отправились собирать войско против московского князя. Советником у Юрия стал все тот же Всеволожский.

Неизвестно, сожалел ли великий князь Василий II о своем решении, но он вступил в боевые действия, хотя к такого рода войне подготовлен не был. Он терпел поражение за поражением, однако не желал мириться с вероломным боярином, который забыл, что такое княжеская милость и немало поправил свое материальное положение со времени той памятной поездки в Орду. Весной того же года очередное поражение Василия обернулось для него полным фиаско – его войска были полностью разбиты недалеко от Москвы, и надеявшийся скрыться в Костроме князь бежал с поля боя. Юрий и его сыновья взяли в плен московского государя. Он был готов на любые уступки: по итогам подписанных им мирных договоров в его владении оставались лишь окрестности Коломенского. Боярин Всеволожский был отомщен. Все время, пока шли военные действия, он стремился восстановить против Василия II всех окрестных князей; правда, не каждый из них стремился его слушать. Более того, некоторые просто указывали бывшему фавориту на дверь, так как прекрасно понимали его цели. Да и врагов за период своего успеха он сумел нажить достаточно. Но быстрая победа вскружила головы сыновьям князя Юрия. Каждый из них в обход всех мыслимых законов и правил уже мечтал стать великим князем. Опасаясь, что его дети в междоусобной борьбе дойдут до братоубийства или посягнут на его жизнь, Юрий принял, как ему казалось, соломоново решение – формально оставить великое княжение Василию II при удельной самостоятельности остальных князей. Поначалу Василий Косой и Дмитрий Шемяка пытались протестовать против отцовской воли, но вооруженное наступление воинских частей Юрия «убедило» непокорных сыновей в родительской правоте.

Некоторые исследователи утверждают, что принять такое странное решение рекомендовал Юрию его новый советник Всеволожский. Видя, что разногласия соправителя и его сыновей не позволят им долго удерживать власть, он сыграл на руку великому князю Василию в надежде, что тот поймет, какого помощника он лишился.

В начале 1434 г. произошли несколько событий, неожиданных как для Василия II, так и для большинства его сторонников. Князь Юрий занял Москву и завладел всем имуществом великого князя, его семейства и сторонников. Он быстро нашел общий язык с горожанами, купцами и посадским людом. Бывший московский князь Василий II был вытеснен в Новгород, где узнал о том, что Юрий внезапно умер, по слухам, став жертвой отравления. Одни исследователи называют виновным в этом Василия II, другие – старшего сына Юрия, Василия Косого, обиженного на отца из-за московского престола. Несмотря на то что все недовольные Юрием и его сыновьями стекались к Василию II, он вряд ли бы вновь рискнул претендовать на московский трон так скоро. Но ему помог случай. Василий Косой объявил себя великим князем московским, но его братья Дмитрий Шемяка, Дмитрий Красный и Иван не поддержали самозванца. Наоборот, они и их сторонники примкнули к бывшему московскому князю. Напрасно боярин Всеволожский отговаривал неразумных князей, указывая им на вероломство и неблагодарность Василия II. Лишенные возможности занять великокняжеский престол братья помогли московскому князю вернуться в столицу. В следующем году войска Василия Косого были окончательно, как казалось, разбиты. Его заставили подписать мирный договор, по которому он полностью признавал главенство Василия II. Братья-соглашатели были награждены дарами и вотчинами. Судьба Ивана Всеволожского оказалась под угрозой. Его предали все сторонники, и бывший боярин напрасно искал сочувствия у звенигородских, угличских и тверских владетелей. «Смутьяна» никто не желал принимать. Страна требовала мира и восстановления порушенного хозяйства, а опальный фаворит уже никого не интересовал. Василию II не составило труда изловить своего бывшего советника. По ряду исторических данных, Всеволожского сначала ослепили, а затем казнили «за измену и воровство». Немалое имущество боярина отправилось в личную казну московского князя, а в следующем, 1436 г., Василий II с классической жестокостью расправился и с Косым, неосторожно выступившим против него снова. Успехи великого князя вселяли в него надежду, что никакие «верные помощники» ему уже больше не понадобятся.

Фавориты Ивана III: И. Патрикеев, С. Ряполовский

Сын Василия II, московский государь Иван III, был назначен соправителем отца еще при его жизни. От Василия II он унаследовал не только объединительные государственные тенденции, но и стратегическое умение выждать благоприятный момент и неожиданно нанести решающий удар. Другим личным качеством нового великого князя, также перешедшим к нему от родителя, было стойкое внутреннее пренебрежение к таким классическим духовным ценностям, как родственные чувства, благодарность за оказанные услуги и верность данному слову. Эти «смешные пережитки» раннего Средневековья не должны были отвлекать московского государя от необходимости уничтожить любое инакомыслие и независимость как в мыслях своих подданных, так и на самом деле, фактически. С завидным постоянством Иван III прибирает к рукам удельные княжества, в том числе и принадлежащие его родным братьям и племянникам, искореняет вечевую самостоятельность Пскова и Новгорода, которую те сохранили еще со времен киевских князей, и с помощью военных походов сокращает территорию Литвы, которой теперь руководит его зять Александр.

Все эти стратегически важные действия хитрый и прагматичный московский князь ведет под идеологическим прикрытием государственной объединительной идеи, борьбы за права православного населения (в Литве) или под предлогом наказания изменников.

При этом Иван III регулярно принимает к себе на службу «отъездчиков» с любых территорий: литовских служилых князей, крымских царевичей и др. На руку ему было и то, что стабильно развивавшееся великое Княжество Московское в то время имело заметный авторитет как за рубежом, так и, естественно, в российских пределах. Можно сказать, что Иван III крался на цыпочках, но большими шагами и очень уверенно. В результате непрестанных усобиц и опять-таки не без помощи московских князей старинные противники (Литва, Орда, оставшиеся удельные княжества) давно потеряли прежнюю силу. Все перебежчики оттуда по старинному закону продолжали переходить под «государеву руку» со своими землями, слугами и разнообразным имуществом. Так, из Литвы в числе других пришельцев прибыли ко двору Ивана III служилые бояре И. Воротынский и И. Бельский. Провинившийся в чем-то беглец мог неожиданно попасть в заключение, а его имущество доставалось осторожному и неторопливому великому князю. Эту политику ему помогали проводить верные слуги из числа доверенных бояр. В 1470 – 1480-х гг. были сломлены многолетние вольности Новгорода, Пскова, Вятки и Твери. Особенностью правления Ивана III было «опутывание рублем» своих вчера еще независимых городов и подданных. Так, Новгород подвергся контрибуции почти в 16 000 рублей, лишился права собственного суда (теперь по всем судебным вопросам новгородцев вызывали в Москву); причем несправедливости, чинимые московскими боярами, приставами и служилыми людьми даже не рассматривались. Великим князем в свою пользу были почти наполовину секвестированы земли новгородских, псковских и тверских владетелей и монастырей (с правом местного самоуправления выбирать, кого именно лишить «излишков территорий»). Главами местных выборных органов власти стали назначаемые великим князем наместники. Поэтому в созданных князем невыносимых условиях все больше местных бояр и их детей отправлялись служить в столицу. Другим любимым средством «ротации кадров» у Ивана III было выселение «житных людей». Согласно исследованиям это были зажиточные семьи детей бояр и купцов, десятками враз снимаемые с мест и отправляемые на жительство в Москву или иные земли. На их места, в дома и на участки прибывали «верные люди» московского князя, заслужившие такое поощрение и наблюдавшие за порядком на территориях. Так, из того же Новгорода менее чем за год были выселены около 8000 семейств. Впрочем, даже многолетняя верная служба или родственные узы мало что значили для великого князя. Единственной целью Ивана III было уничтожение удельных княжеств, остававшихся оплотом формальной самостоятельности. Ради достижения этого московский князь не гнушался ничем. Так, ярославские и ростовские князья, нуждавшиеся в деньгах, попросту продали воспользовавшемуся их бедственным положением Ивану свои «права и наделы». Другие князья, испугавшись преследований, бежали в Литву, и их наделы достались московскому государю без какой-либо борьбы. Часто использовался Иваном III и прием добровольно-принудительного завещания, когда удельные князья-наследники либо «отписывали» ему свои родовые имения, либо неожиданно умирали. Изобретение этого юридического казуса современники приписывали боярам Патрикеевым, пользовавшимся расположением великого князя.

В изменившихся исторических реалиях недостаточно было просто, пользуясь военной силой или хитростью, отнять у соперника требуемое имущество. Необходимо было это обосновать, чтобы вновь приобретенные права не подверглись сомнению со стороны как российской юридической мысли, так и европейской общественности того времени. Согласно введенному московским государем закону «выморочные» наделы не распределялись между родственниками, как раньше, а становились собственностью великого князя. Таким образом вотчины родных его братьев – Андрея Гаряя, заключенного им в тюрьму и скончавшегося от лишений, Бориса (и его неожиданно погибшего старшего сына) – попали в собственность Ивана III. Вологодские земли Андрея-меньшого, другого брата Ивана, после его смерти также перешли в собственность великого князя, так как Андрей умер в возрасте 29 лет «холостым и бездетным», при этом оставшись должным ему более 25 000 рублей. Применявшаяся Иваном политика двойных стандартов в целом согласовывалась с образом его как благодетельного российского государя – объединителя земель и защитника угнетенных Ордой и Литвой православных.

К чести московского князя следует сказать, что проводимая им политика способствовала укреплению Российского государства. Достигнутая в тот период независимость от Орды, территориальные приобретения в виде бывших литовских городов и подчинение Москве Казани позволили говорить об исключительном статусе Московского княжества.

После захвата турками Константинополя и женитьбы Ивана III вторым браком на дочери последнего византийского повелителя мысли московского князя все больше занимала идея об исключительном положении государя в российском обществе, наметившейся преемственности между Византией и Москвой как в смысле императорского титула, так и в покровительственной роли последней для православия. Если особое положение Московского княжества среди европейских государств того времени всемерно поддерживалось боярской средой, то обособление великого князя от своих ближайших советников и «верных людей» воспринималось ими очень непросто. Превращение вчерашних фаворитов в «холопов», зависевших от личной воли и капризов самодержца, не устраивало родовитых аристократов, привыкших считать себя «столпами отечества». Тем более, что эти по-восточному раболепские идеи исходили от второй жены московского князя. И в подобном случае вчерашние помощники становились тайными врагами. Такими оказались и преданные фавориты Ивана III – И. Патрикеев и С. Ряполовский.

Иван Юрьевич Патрикеев (1419 – 1499)

Князь Иван Патрикеев, родовитый боярин двора Ивана III, происходил из древнего рода турово-пинских князей, предком которых был внук знаменитого литовского князя Гедимина. Потомки бывших неприятелей московских князей с успехом служили отцу Ивана III – Василию II и даже попытались породниться с великокняжеским домом. Так, сестра Ивана Патрикеева, по некоторым данным, была замужем за младшим братом великого князя – Андреем-меньшим. Сам боярин Патрикеев был у Ивана III воеводой и пользовался у него большим доверием, насколько это было возможно при характере великого князя. От московского государя получил он в пожалование более 30 деревень с окрестностями. Жил Иван Патрикеев богато, но строго. Известно, что был он благочестив и имел вспыльчивый, но отходчивый характер, детей держал в строгости. В быту князь Патрикеев предпочитал максимальный комфорт – так, именно у него останавливался Иван III во время ремонта своих покоев. Влияние фаворита было настолько сильно, что его заступничеством пользовались Андрей Гаряй и Борис, родные братья московского государя, разгневанного на них за их провинности. Как говорят, мудрый боярин сохранил жизнь Андрею-меньшому и другим князьям-сонаследникам, научив их «отписать» по завещанию родовые уделы всевластному брату. Известно, что, гордясь своим происхождением и следованием обычаям, Патрикеев не поддержал женитьбы Ивана III на «византийской бесприданнице», чей формальный титул и герб, по его мнению, были бесполезны, а ее политика привела к расколу в обществе. Действительно, после того как боярская знать разделилась на две части: сторонников перемен и приверженцев старых традиций, – формальной причиной этого стала двойственная позиция московского князя. До своей женитьбы на цесаревне Зое наследником Ивана III должен был стать Дмитрий, отпрыск его умершего сына-соправителя и наследника Ивана Молодого и его жены – молдавской княжны Елены. После скоропостижной смерти Ивана (по слухам, он был отравлен людьми византийской цесаревны) Иван III назначил своим преемником Дмитрия. Патрикеевы и другие приверженцы былых традиций поддерживали Ивана Молодого и Дмитрия, выступая за сохранение старого обычая, согласно которому государственная власть переходила от отца к старшему сыну. Сторонники перемен выступали в защиту второй жены московского князя – княгини Софьи и ее сына Василия III. По их мнению, происходившему от понятия о неограниченной власти государя, Иван III имел право встать выше обычая и даровать царство произвольно, в данном случае брату умершего наследника – Василию III. Поддержка бояр-новаторов не была бескорыстной. По свидетельству современников, княгиня Софья, не уверенная в своем положении, похищала ценности из казны великого князя и раздавала своим родственникам и сторонникам. Так, ее сестра и брат получили в подарок фамильные украшения из сокровищницы московских государей, в том числе те, которые принадлежали матери и бабушке Ивана III. Недовольные бояре-традиционалисты во главе с Патрикеевым поставили своей целью изобличить «иностранную авантюристку». Сначала им удалось привлечь заинтересованное внимание Ивана III. Против сторонников княгини Софьи был организован процесс по новому Судебнику. Изменников казнили, Софью и молодого князя Василия строго допрашивали. Княгиня созналась в присвоении драгоценностей, оправдываясь тем, что многое «временно взяла, но по небрежности потеряла». Был казнен ее личный врач, подозревавшийся в отравлении Ивана Молодого и попытке отравления его брата Дмитрия и малолетнего сына. Княгиню Софью и ее сына Василия заточили в дворцовых покоях, а княжича Дмитрия Ивановича торжественно венчали на царство.

Так великокняжеская власть стала переходной ступенью к неограниченной монархии. Сторонники «законной» традиции престолонаследия могли быть довольны.

Иван Патрикеев как один из главных разоблачителей заговора мог считать, что достиг наивысшего положения в обществе. К нему благоволил великий князь, и его не оставляла своими милостями царская невестка Елена – мать наследника Дмитрия. Но тем и отличается придворная жизнь от незыблемого закона, что в ней возможны неожиданные повороты. Опальной Софье удалось снова войти в доверие к московскому государю. Неведомо, какими слезами и мольбами она смогла склонить на свою сторону Ивана III, но настроение его снова переменилось, и на вчерашних сподвижников и спасителей он стал смотреть, как на заговорщиков и изменников. Софье удалось оговорить невестку великого князя Елену и ее сторонников. По уверениям византийской интриганки, Елена добивалась личной власти и оклеветала ради этого и Софью, и ее сына. Иван III подозревал в измене всякого, кто попытался бы ограничить его личную власть, вкус к которой он почувствовал уже давно. Кроме того, великий князь явно тяготился присутствием рядом с собой «старых бояр», из-за своих прошлых заслуг полагавших себя вправе решать, как именно должен поступать московский государь. Поэтому участь фаворита была предопределена. Других инакомыслящих ждала строгая кара. Разумеется, Иван III знал истинную цену аргументам Софьи, но за свою безопасность был вполне спокоен, а вот очаги неповиновения должен был подавить жестко – для всеобщего устрашения. Теперь прежние любимцы попали в опалу. Невестка великого князя Елена и ее сын были высланы из столицы и остатки дней провели в заточении; многие бояре, участвовавшие в разоблачении «заговора Софьи», были казнены, а их имущество перешло в собственность Ивана III. Вообще «охота на ведьм» часто давала московскому князю возможность пополнить казну, не упустил он случая и на этот раз. Незавидная участь ждала и бывшего фаворита, и все его семейство. К счастью, им удалось остаться в живых и «отделаться» всего-то монастырским постригом и конфискацией имущества. Свою роль сыграло и заступничество духовенства, которому благочестивый князь регулярно делал солидные пожертвования. В тишине монастырской кельи у бывшего фаворита было достаточно времени, чтобы обдумать суетность светских притязаний и вероломство сильных мира сего. С того времени фамилия Патрикеевых исчезает из упоминаний в дворцовых ведомостях. Сын Ивана Патрикеева, «князь-монах» Вассиан Косой, надолго пережил своего отца и стал видным церковным деятелем. Впоследствии он сумел привлечь внимание преемника Ивана III – Василия III – и долгое время оказывать на него влияние. Внукам Ивана Патрикеева было отказано в праве носить его фамилию. Они получили другое прозвище с тем, чтобы даже имя опального фаворита никогда не было услышано в дворцовых коридорах.

Семен Ряполовский (годы жизни неизвестны)

Фаворит великого князя Семен Ряполовский происходил из старинного знатного рода. Еще отец его, князь Иван, рука об руку с отцом московского государя Василием II сражался с его соперниками – сыновьями Юрия Галичского. Более того, когда удачливый Дмитрий Шемяка заточил малолетних детей плененного Василия в муромской крепости, именно Иван Ряполовский вынудил его отпустить княжичей к отцу. Семен Ряполовский с детства понимал знатность своего происхождения, был воспитан в духе верности долгу и традициям. При дворе он также пользовался большим влиянием, но был сторонником крайней линии бояр-оппозиционеров. Ряполовскому не нравились пышные многоступенчатые церемонии, византийская субординация и чуждый славянской традиции герб, украшавший царские регалии. В этих нововведениях, принятых с подачи княгини Софьи, видел он стремление иноземной принцессы, оставшейся «без места», и ее никчемной свиты – авантюристов без гроша, но с громкими именами, прибрать к рукам великого князя, окружить его плотным кольцом и за пустить алчные руки в столетиями копившуюся сокровищницу московских государей. Причем, когда низводились старинные вольности других городов и удельных князей, бояр-приближенных это устраивало – главное, чтобы их не забывал великий князь. Но со времени второй женитьбы великого князя все резко изменилось. Благодаря усилиям иноземных проныр старинные боярские привилегии постепенно ограничивались и сходили на нет.

При новой иерархии все слуги были равны, только один светоч допускался – князь Иван III, остальные были не более, чем его тенью, орудием в его руках.

Это крайне раздражало гордого боярина. В стремлении изобличить княгиню и изгнать ее с политической сцены Ряполовский не останавливался ни перед чем. По некоторым данным, это его люди уличили княгиню Софью в занятиях ворожбой, что по тем временам было крайне тяжелым обвинением. Простой человек за такие действия мог легко поплатиться жизнью. При этом Семен достаточно хорошо относился к матери малолетнего князя Дмитрия, несмотря на ее иноземное происхождение. Все-таки мать княгини Елены была из рода киевских князей. Даже на то, что Елена покровительствовала сектантам-вольнодумцам, которых называли «жидовствующими», князь Ряполовский смотрел достаточно снисходительно, считая все это несерьезным заблуждением. Однако в придворной жизни подчас именно мелочи играют важную роль. Своим высокомерием князь Семен нажил себе немало врагов из числа «худородных» дьяков – сторонников княгини Софьи, которые питались с ее стола и в обмен на подачки готовы были превозносить, как он считал, любые действия «византийской бесприданницы». Для них, при боярском засилье не имевших возможности подняться на самый верх административной пирамиды, действительно все слуги, знатные и незнатные, были равны, и только личный каприз не ограниченного ничем самовластителя мог в одну секунду вознести любого из них через все барьеры к чинам и имениям. Этого не понимал князь Семен, считая, что для царя, как для потомственного Рюриковича, старая знать еще не потеряла своей родовой ценности. Но для великого князя сладкий яд безграничной власти был гораздо ценнее нелепых обветшалых заблуждений о «боярском совете и согласии». Гораздо удобнее руководить толпой «безгласных и согласных», знающих свое место слуг, чем судить и рядить самодовольных аристократов, теряя драгоценное время. Князь Семен со своим упорным стремлением сохранить старые порядки и громогласной защитой былого коллегиального начала был, таким образом, обречен. По мнению исследователей, свою негативную роль в этом сыграла и история с расхищением княжеской казны. Конечно, Иван III не был доволен пропажей драгоценностей, и самовольство Софьи его неприятно поразило, но более того возмутило его отношение бояр к его личной, великого князя сокровищнице, как к какой-то общественной собственности. Он, самодержец и духовный наследник византийских императоров, сам волен распоряжаться своим и родительским имуществом и отчета в том никому давать не обязан! Поэтому, хотя формальная уступка со стороны великого князя общественному мнению и была сделана, и виновных (и попавших под горячую руку) дьяков судили и казнили, «чернокнижница и расхитительница» Софья с сыном остались в пределах дворца, пусть и под домашним арестом. Сыграло свою роль и то, что лестью и подарками вторая жена Ивана III склонила на свою сторону тех церковных иерархов, которые призывали бороться с еретиками. По несчастливому совпадению именно с ними у резкого на слова Ряполовского были личные счеты. Он, видите ли, считал, что прошлые заслуги и внимание государя дают ему право говорить все, что он считает нужным. Поэтому, как только Софье удалось вернуть расположение великого князя, участь ее противников была окончательно решена. И заслуживший личную ненависть княгини С. Ряполовский был казнен как изменник, еретик и государственный преступник, а другие «разоблачители» также поплатились – кто меньше, кто больше.

После казни бывшего фаворита прежние любимцы великого князя – Елена и внук Дмитрий – были подвергнуты заточению, а несколькими годами позже был помазан на царство по византийскому образцу сын Софьи – молодой князь Василий. Но об этом бывшему фавориту было уже не суждено узнать.

Фавориты Елены Глинской: С. Бельский, Иван и Федор Овчина Телепневы

Князь Василий III от отца Ивана III унаследовал политику решительного собирания русских земель. По характеру в отличие от отца Василий был, скорее, слабовольным, мягким и нерешительным, но если дело касалось личного или государственного интереса, то, по словам современников, князь умел быть жестким и непреклонным. От матери, княгини Софьи, ему достались такие качества, как настойчивость в достижении выбранной цели, стремление подчинить непокорных подданных и, кроме того, тайный страх того, что родовитая боярская знать лелеет надежду расправиться с ним. Поэтому Василий во внутренней и внешней политике продолжал те традиции, какие он застал еще ребенком: в который раз усмирял Казанское ханство, в то же время принимая ко двору служилых татарских принцев и щедро одаряя их, стремился потеснить Литву и Ливонию, переселял на новые места новгородцев и псковичей, одновременно расселяя преданных москвичей в «неблагонадежные земли» с целью их укрепления. При Василии III вотчины бездетных князей (Углич, Калуга, Стародуб и др.) на правах выморочных наделов отошли к Московскому княжеству, а Новгород-Северский был присоединен благодаря заточению его владельца и конфискации его имущества. Родных своих братьев, Юрия и Андрея, великий князь не любил и боялся, стремясь с помощью договоров и «подписных грамот» ограничить самостоятельность и их самих, и преданных им людей.

Василий III едва терпел, по словам современников, родовитых бояр, советуясь с ними для проформы, нежели для пользы дела, и его вспыльчивость и самонадеянность не способствовали взаимопониманию.

На московского князя большое влияние оказывали доверенные ему лица, и чем больше они вызывали отторжения у бояр-советников, тем сильнее Василий к ним благоволил. Так, дьяки и подьячие «мелкого чина» или вышедшие из непокорной Твери вызывали у него такое расположение, что, по ряду свидетельств, данные им личные полномочия едва ли не превышали те, что по чину полагались ближним боярам. И хотя, повинуясь традиции, на все видные места в войске и княжеской администрации Василию III приходилось назначать представителей «злоумышленного» боярства, по словам современников, князь не раз признавался, что его дворецкий и другие слуги гораздо больше подходят для этих должностей.

По этим же причинам он приблизил к себе и родственников своей второй жены Елены – князей Василия, Ивана и Михаила Глинских. Выходцы из Литвы, обладавшие большим честолюбием, несметными богатствами и властью, в Европе они участвовали в междоусобных распрях и в конце концов были изгнаны польской знатью. Таким образом, потеряв все, они оказались в Москве, заслужили расположение великого князя, считавшего их преданными сторонниками, и заняли высокие посты в войсковой администрации. Дочь Василия Глинского Елена пользовалась большим доверием великого князя и, став его супругой, получила почти неограниченный доступ к государственной власти. Ее появление на политической сцене было неоднозначно встречено Боярской думой. Но, в совершенстве владея дворцовой дипломатией, бывшая литовская княжна ловко сталкивала между собой различные группировки боярский кланов, приближала одних и отдаляла других от великого князя московского, и с ее влиянием нельзя было не считаться.

После смерти Василия III Елена Глинская, как видно из завещания великого князя, из-за малолетства Ивана IV исполняла обязанности регентши, но при этом наделялась неслыханными прежде полномочиями. К примеру, к ней с докладом должны были приходить представители Боярской думы, что было прерогативой действующего государя. Во внутренней политике она с удовольствием продолжала традиции Василия III, умело сочетая их с личными целями. Так, менее чем за три года с начала ее правления были брошены в заточение родные братья ее мужа, князья Юрий и Андрей, а их уделы перешли под «московскую руку». Ее отец, князь Василий Глинский-Темный, братья Юрий и Михаил и дядья пользовались ее покровительством. Более того, они не только стремились играть главную роль в московской администрации, но и получили в «кормление» богатые вотчины, а также навлекли на себя ненависть всего народа тем, что «умножили поборы и грабежи». Тем не менее они не были в полной мере фаворитами Елены. Одинокая и молодая вдова, облеченная громадной властью, нуждалась в личном женском счастье и считала себя вправе устраивать его по своему вкусу, не оглядываясь ни на чье мнение. Из неполных исторических данных известно, что ее фаворитами были Семен Бельский и братья Федор и Иван Овчина Телепневы. Особенное влияние на нее приобрел последний. Как говорят, ради него Елена даже уморила в заточении родного дядю Михаила, до того пользовавшегося у нее неограниченным доверием и влиянием.

Семен Бельский (годы жизни неизвестны)

Первый фаворит Елены Глинской – князь Семен Бельский происходил, по легендам, от литовского князя Гедимина, вернее, от обрусевшего потомка его – князя Олелько (Владимира). Внук Олелько – князь Федор, отец будущего фаворита, в 1482 г. поднял неудачный мятеж против польского короля Казимира и, спасаясь от неминуемой казни, бежал в Москву еще при Иване III. Старший Бельский вытерпел от московского князя и милость, и опалу, и ссылку в Галич, но в итоге оправдался от всех наветов и даже стал родственником великого князя, так как женился на его племяннице – рязанской княжне Анне. Бельский-старший служил воеводой, участвовал в казанском походе, а его красивый и рослый сын повсюду сопровождал уже немолодого отца.

Как и когда именно завязались отношения Елены с Семеном Бельским, неизвестно. Но согласно ряду данных он был произведен правительницей в бояре, а после возвращения из казанского похода был пожалован должностью коломенского воеводы.

Тем не менее согласно поговорке «свято место пусто не бывает», и влияние Семена на правительницу стало падать. Возле нее все большую значимость стали обретать братья Телепневы, особенно Иван. Попытка Семена вернуть свое прежнее положение была встречена литовской кокеткой со смехом, а вот его соперник решил всерьез избавиться от бывшего поклонника, прибегнув для этого к надежному старинному средству – оговору. Бельский и его брат Иван были обвинены в государственной измене, в подготовке заговора князя Юрия Дмитровского. Семен и его друг И. Ляцкой, как когда-то их предки, с помощью подкупленного тюремщика бежали, спасаясь от мучительной казни. Потерявший все Бельский отправился к польскому королю Сигизмунду I, получил от него богатые имения и был удостоен должности воеводы. Чтобы отблагодарить нового покровителя, Семен опустился до предательства и участвовал в военных действиях против русских. Никто не любит предателей, гласит народная мудрость, но все пользуются их услугами. Поэтому после поражения поляков Бельского обвинили в измене, и он снова бежал – на этот раз в Константинополь. Согласно хроникам в 1537 г. Бельский появился при дворе крымского хана, чтобы побудить его воевать с Россией. Одновременно Семен обратился к прежней своей любимой Елене Глинской с покаянным письмом и предложением искупить свою вину. Но место фаворита в сердце княгини было прочно занято Иваном Телепневым. И то, чего хотел Иван, говорят, хотела и Елена.

Телепнев решил заманить Бельского в Москву и там казнить, но по несчастливой (или напротив) случайности Семен по пути был похищен кочевым ногайским князем для выкупа. Крымский хан спас своего любимца и советника.

Узнав, что в Москве его ждала западня, Бельский, пылая местью, снова натравил хана на русских, уверяя его в слабости московского ополчения. Но когда первая стычка с русскими закончилась неудачей, войско хана отправилось назад в Крым, а вместе с ним – и бывший фаворит, связанный по рукам и ногам. Дальнейшая судьба Семена Бельского в точности не известна, но, как говорят, он был казнен за «предательство и неблагодарность».

Федор Овчина Телепнев (годы жизни неизвестны)

Фаворит Елены Глинской – князь Федор Телепнев-Оболенский по прозвищу Овчина был воеводой в Северской земле. Немногословный и статный, он приглянулся Елене еще при жизни его супруги, но их редкие встречи вскоре были прекращены. В отличие от своего брата Ивана не устоявший перед чарами Елены Федор был крайне богобоязнен и, как говорят, любил свою жену. В 1534 г. Федор попал в литовский плен и только спустя три года был выкуплен Еленой. Вернувшись в Москву, он зажил уединенно, и дальнейших вестей о нем история не сохранила.

Иван Овчина Телепнев (? – 1539)

Фаворит княгини Елены Глинской – князь Иван Овчина Телепнев был выходцем из служилых боярских людей. Обедневший род их имел мало шансов быстро подняться, если бы не дальновидность и практичность Ивана. Через сестру свою Аграфену, служившую в свите великой княгини и пользовавшуюся ее расположением, Телепнев вошел в доверие к Елене и в отличие от своего брата Федора сумел быстро распорядиться своим «выстраданным» счастьем. Вслед за положением фаворита перед Иваном распахнулись двери в «командирскую рубку» княжеской администрации. Постепенно ему удалось избавиться от всех более счастливых соперников, а поддержка политики Елены соответствовала и его личным целям. Иван ненавидел и презирал чванливое старинное боярство, а оно отвечало ему откровенным пренебрежением. За это аристократы жестоко поплатились, и в первую очередь бояре Шуйские, которые подверглись жестоким репрессиям, а их имущество – конфискации. Та же судьба ждала и ложно обвиненного в заговоре брата князя Василия III – Юрия Дмитровского. Он был казнен за измену, а вместе с ним пострадал и бывший соперник за внимание Елены Семен Бельский. Правда, Бельскому удалось бежать, но все имущество изменников было конфисковано в пользу московской казны, которой самовластно распоряжался Иван Телепнев.

Дядя московского князя Андрей Старицкий также безуспешно пытался бороться с Еленой и Телепневым. В связи с этим Елена официально объявила ему опалу, а Телепнев, наоборот, притворясь расположенным к нему, старался выяснить, что замышляет князь Андрей. Попытку князя пробиться в Литву подавили в зародыше. Телепневу «за сочувствие к изменнику» было сделано формальное внушение, а «смутьяна» князя Андрея подвергли заточению и конфискации имущества.

За верную службу княгине Ивана ненавидел весь двор. Елена, напротив, осыпала фаворита милостями, и он был назначен ее главным советником и конюшим боярином.

После смерти Елены весной 1538 г. дни фаворита были сочтены. По слухам, княгиню отравили бояре-оппозиционеры Шуйские. Как пишут очевидцы, на седьмой день после ее смерти Иван Телепнев и его сестра были схвачены и заточены. Бывший фаворит умер в темнице от голода, как и погубленный им дядя Елены – давний его противник князь Михаил Глинский. Аграфена Телепнева была пострижена в монахини и сослана в Каргополь – замаливать грехи брата. Начиналась новая эпоха – время Ивана IV.

Глава 2. Фавориты Ивана Грозного и его сына Федора

Фавориты князя Ивана IV Грозного открывают новую страницу в истории русского фаворитизма. Политика возвышения низших дворянских чинов, дьяков и приказных, которую проводили и его отец Василий III, и мать, княгиня Елена Глинская, в правление Ивана дошла до своей крайней точки.

Другая крайность – унижение «кичливого» боярства – также взяла верх над будущим московским самодержцем. Еще его отец приказывал боярам ездить на воинскую службу и сидеть в думе «без мест», т. е. не учитывая, чей род древнее. Княгиня Елена и ее фавориты, не задумываясь, отправляли заносчивых княжеских советников в монастырь и на плаху. От чего государство только выигрывало – в казне прибывало средств, а в палатах становилось просторнее.

Верноподданные дьяки только поддерживали угнетение своих извечных контролеров и притеснителей, не желавших принимать новый порядок и считавших ниже своего достоинства становиться в общую шеренгу разномастных охотников за государевой милостью. Старинные уделы становились рядовой провинцией московского княжества, боярские дети выселялись на глухие окраины и понемногу нищали, становились приживалами при более удачливых «худородных» любимцах, постепенно исчезая с лица земли, если только личные качества и счастливый случай не возносили их снова пред государевы очи.

Угасли многие знаменитые и старинные боярские роды, но и оставалось их немало, а когда приходил их час, они истребляли своих соперников так же жестоко, как когда-то их. Одним из таких стал клан Шуйских. Всячески униженные и разгромленные бывшие любимцы великого князя Василия III немало претерпели от фаворитов княгини Глинской – Семена Бельского и особенно Ивана Овчины Телепнева. Тем не менее пришел и их час.

По некоторым данным, приложив руку к скоропостижной гибели Елены, Шуйские захватили регентство при малолетних князьях Иване и Юрии, бесконтрольно распоряжаясь государственной казной и личным имуществом своих повелителей. Они молниеносно и жестоко расправились с бывшими фаворитами «польской ведьмы», после чего словно решили доказать всем, что управы на них не найти.

Временщики, словно предчувствуя скорый конец, не знали границ в своем самодурстве и притязаниях: увеличили поборы, отнимали имущество у горожан, проводя дни в чудовищных разгулах – княжеский дворец превратился в вертеп Шуйских. По признанию самого Ивана IV, они скверно обращались и с ним, и с его братом: плохо одевали, унижали, заставляя присутствовать на своих застольях, не давали достаточно еды и пр.

Много позже Иван Грозный, написавший чуть ли не полсотни писем, вошедших в российскую историографию, ни словом не обмолвился о своей матери, несмотря на то что был достаточно взрослым (8 лет) и хорошо ее помнил. Видимо, те воспоминания, которые хранились в его памяти, были не слишком лестными для великой княгини.

После двух лет торжества узурпаторов в боярской среде началось брожение, а заговор против них возглавил князь Иван Бельский, освобожденный Шуйскими в надежде на его благодарность. Старое правило «враг моего врага – мой лучший друг и боевой товарищ» не всегда срабатывало в дворцовой среде. Пострадавший от Телепневых Бельский горел желанием восстановить справедливость, но поплатился за это жизнью. Сторонники «новых бояр» были более многочисленными.

Особенно усердствовал в крайностях князь Андрей Шуйский, но молодой государь запоминал все методы своих «воспитателей» с целью применить их в благоприятный момент. Так, в 1543 г. Иван IV приказал растерзать собаками своего давнего обидчика, князя Андрея Шуйского, и этим показал всесильному клану, что их время кончилось. Тем не менее, у своих «воспитателей» московский правитель научился мгновенному переходу от беспорядочной разнузданности к смиренному раболепию, что регулярно происходило во время присутственных мероприятий и приема послов.

С раннего возраста, таким образом, лицемерие, стремление любой ценой достичь цели, неконтролируемая своевольная жестокость и глубокая обида на внешний мир, питаемые подозрительностью, не только стали оборотной стороной натуры Ивана Грозного, но и вольно или невольно поддерживались в нем окружающими его боярами и всем укладом средневековой русской жизни.

С устранением Шуйских власть перешла к дядьям царя Глинским, уничтожавшим конкурентов с помощью ссылок и жестоких казней и поощрявших жестокие и разгульные инстинкты молодого государя. В дворцовой библиотеке Иван IV из книг и рукописей выписывал все, что могло обосновать его прирожденную автократическую власть перед боярской «вольницей». Уснащать свои эпистолы яркими фрагментами чужих мыслей и образов затем вошло у него в привычку, так как пытливому уму легко давались цитаты, правда, не всегда точные. Впрочем, постоянное талантливое компилирование и создало российскому самодержцу репутацию образованнейшего человека своей эпохи.

В то время столкновения с боярами и воспоминания о несчастливом детстве создали в воображении Ивана IV образ «непризнанного государя, не нашедшего покоя в своей стране и окруженного неблагодарными льстецами, заговорщиками и обманщиками». Этот образ коронованный тиран во второй половине своего правления настолько полюбил, что поверил в его реальность, и, по мнению исследователей, фантастическая жестокость репрессий и поздней опричнины была продиктована именно подобным самовнушением.

Неизвестно, был ли Грозный искренне верующим, но несомненно, что мрачный религиозный фанатизм «удачно» наложился у него на византийскую идею «кесаря – духовного пастыря».

Как «божий помазанник» и последний в Европе православный государь он не держал отчета перед духовной властью, одновременно чувствуя в себе право казнить и миловать всех по своему усмотрению. Исследователи утверждают, что дополнительное большое значение в царствование Ивана IV обрели эсхатологические идеи «конца мира», когда наступающие «последние времена» сообщали повседневным событиям мрачный трагизм и отчаянную безысходность.

Что касается политики, то вначале великий князь был последователем идей своего отца. Не видя опоры в боярских кругах и презирая «приказное сословие» за неискренность и продажность, он ловко пользовался противостоянием этих группировок для достижения своих целей. Поскольку дьяки, зачастую вышедшие из самых низов дворянства или из далекой глубинки, поддерживали любую идею правителя, Иван IV не устоял перед таким легким соблазном. Как настоящий самодержец он предпочел презираемых рабов напыщенным и ограниченным советникам, поэтому большинство его любимцев не отличались высокими моральными качествами, принадлежали к небогатым семьям, и, вознесенные в годы опричнины, в ней же нашли и свою погибель.

Признанные в эпоху Избранной рады А. Адашев, Сильвестр и другие талантливые и образованные люди не являлись фаворитами как таковыми, поскольку были только распорядителями избранного курса. Иван IV уважал их за личный духовный и моральный авторитет, но терпел, пока они «наводили порядок» в расстроенном боярским самовластьем государстве. Когда же почва была подготовлена, Иван IV перешел к воплощению своих давних автократических идей в действительность, а помогали ему в этом совершенно другие люди.

С 1547 г. духовным советником государя на время стал митрополит Макарий, поклонник идеи национального величия московского княжества и Русской земли в целом. В это время были созваны церковные соборы, на которых канонизировали всех тех местных угодников, о которых удалось собрать сведения и жития, отредактированные митрополитом.

В том же году Иван Грозный торжественно венчался на царство. Этот шаг был продиктован осуществлением теории Третьего Рима, а через 15 лет царский титул утвердил патриарх Константинополя. Примерно через месяц после коронации Иван IV женился на Анастасии Захарьиной из старого боярского рода Кошкиных. К этой, по воспоминаниям современников, кроткой и милосердной красавице великий князь и самодержец сохранил сильную привязанность в течение всего их брака (около 15 лет).

Возле царя образовался ближний круг из братьев царицы, влиятельность которого до конца еще не изучена, но пожар в Москве и народный бунт против Глинских окончательно уничтожили придворное значение этого клана.

Новое время вместе с усилением царской власти принесло и непосредственную личную ответственность самодержца за проводимые им реформы. При этом, как считается, благодаря влиянию Анастасии Захарьиной (и ее родственников) был поднят вопрос об организации земского самоуправления и регулярности земских соборов.

В тот период, до 1561 г., планировались и решались все вопросы о будущем оставшейся удельной аристократии, самостоятельности духовенства, подотчетности казне монастырского и помещичьего землевладений, внутренней дисциплине и нравах народа и священнослужителей, народном образовании и др. Личное участие царя в соборах сообщало определенную судьбоносность (или театральность) проводимым реформам.

Осуждение времени «боярского правления» включало в себя и обвинение временщиков прошлого в государственном неблагоустройстве, алчных поборах и народных притеснениях. Так, Иван IV даже принес публичное покаяние за все вольно или невольно совершенные «прегрешения», чтобы править «с чистого листа». Назначенные из разных сословий «неложные судьи» в специальных приказах должны были в назначенные сроки разобрать поданные обвинения от простых людей и холопов в грабежах и несправедливых поборах. Однако уже тогда подозрительность Ивана Грозного выразилась в его запрещении рассматривать записки, содержавшие «алчные слезы бедняка, желавшего путем навета обогатиться».

Проводились новые реформы: был отредактирован Судебник Ивана III с целью обеспечения истинного правосудия, введено земское самоуправление, указом от 1556 г. прежние «кормления» превращались в денежное довольствие служилым людям, принят ряд других упорядочивающих мер.

Внешняя политика Ивана IV того периода ознаменовалась решением вопросов национальной безопасности. Для развития русских колоний и торговли по Волге был предпринят ряд казанских походов, проведено усмирение непокорных племен башкир, ногаев и астраханцев, успешно закончившихся только к 1556 г. Активная политика на западном направлении развивалась в русле борьбы с Ливонским орденом и поддержки в пику ему протестантских городов Эстляндии, Ливонии и Курляндии.

Во втором периоде своего правления московский царь более озаботился решением внутренних вопросов (опричниной и др.), поэтому страна лишилась завоеваний, достигнутых на западных границах. Проведенные репрессии в значительных масштабах навредили государственной экономике и лишили государя многих талантливых военачальников, что и привело к неудачам в войнах с Польшей и Швецией в течение в 1570 – начале 1580-х гг.

Замужество Марии, племянницы государя, с датским принцем Магнусом в 1573 г. не поправило положения, а наоборот, только усугубило его, несмотря на значительное приданое в виде вассальных ливонских территорий. Более того, вызванное половинчатой политикой Ивана IV на западном фронте усиление Польши привело к агрессии со стороны крымского хана, как говорят, получавшего от поляков денежное содержание. Во всех неудачах, естественно, были обвинены «изменники и предатели» из ближнего круга, что вызвало новую волну доносов, оговоров и карательных санкций.

Однако первой ласточкой будущих столкновений на почве боярского «самоуправства» стала тяжелая болезнь Ивана IV в 1553 г. Было составлено завещание, созваны бояре для торжественной присяги его сыну Дмитрию. В целом естественная процедура, помимо формального одобрения, вызвала резкое возмущение части придворных, испытывавших зависть к исключительному положению Захарьиных – родственников царицы. Иные отказывались присягать, так и говоря, что не против царевича, но против его опекунов Захарьиных, которым достанется место у трона.

В дворцовой среде уже до того шли несмолкающие разговоры о передаче власти князю Владимиру Старицкому, двоюродному брату Ивана IV. Воодушевленный этими словами князь Владимир, по свидетельству современников, отказался от присяги и стал готовиться к «заслуженному» выходу из политического небытия. Находившийся в состоянии полубеспамятства московский государь слышал эти «неблагонадежные» разговоры и впоследствии не раз припоминал опальным придворным, что именно навлекло на них наказание.

Наиболее сообразительные бояре уже после скандала с присягой пытались скрыться в соседних землях. Так, согласно ряду документов, уже в следующем году поимка «политического беженца», князя Никиты Ростовского, разоблачила наличие оппозиционной группировки в окружении царя. Оговоренные при дознании Никитой бояре, по его словам, ненавидели как жену Ивана IV Анастасию за пренебрежение к их «роду и заслугам», так и ее родичей, завладевших вниманием царя. «Искавшие их погубить» заговорщики пытались наладить контакты с Литвой и рядом европейских государей или даже с Римским Папой.

Впоследствии в письмах к А. Курбскому Иван IV упрекал бояр в ненависти к своей первой жене, которую они, по его словам, сравнивали с языческими царицами. Считалось, что ее погубили Сильвестр и Алексей Адашев. Противоречивые исторические свидетельства называют различных виновников, но доподлинно известно, что смерть Анастасии в 1561 г. тяжело отразилась на неустойчивом душевном состоянии царя и была одним из обстоятельств, оправдывавших впоследствии его борьбу с боярством и возникновение опричнины.

Пока же Иван IV спешил тем не менее начать новый этап в своей жизни и в августе того же года по просьбе митрополита вступил в новый брак. При этом он искал невесту непременно из чужих земель и поэтому женился на черкесской княжне Марии (Кученей) и наполнил двор ее родственниками.

Подозревая, что любимая Анастасия была отравлена боярами-княжатами, Иван IV затеял ряд мероприятий, направленных против остатков былой удельной самостоятельности. Так, в 1561 г. он взял у самых известных и родовитых бояр письменное обязательство «о неотъезде в Литву и иные места» и связал их взаимным поручительством, а в следующем году издал указ о княжеских вотчинах, разрешивший наследование только прямым потомкам мужского пола. При отсутствии таковых имения и земли считались выморочными и переходили в личную собственность московского государя. Этим Иван IV фактически только продолжил традиции, заложенные его дедом и отцом. И даже кровавый разгром Новгорода и Пскова, произошедший впоследствии, был, возможно, инспирирован не столько жадностью и бесстыдством опричников, сколько стал логическим завершением традиций прошлого, только в откровенно первобытной и чудовищной автократической форме.

Далее процесс только усугубился – многочисленные казни и ссылки без суда, сопровождавшиеся конфискацией имений репрессированных, привели к прямому предательству части ближних советников московского царя «живота ради». Так, в 1564 г. прямо с поля боя бежал в Литву старинный фаворит Ивана IV, князь Андрей Курбский, многократно обласканный государем. В оправдание своего поступка он отправил бывшему покровителю письмо, в котором обвинил его в беспримерной жестокости, преследовании «верных» и протекции «иноверцам».

Курбский, как говорят, тайно принявший католичество, от стаивал свое право «отъезда» не как нарушение данной им присяги, но как освященное временем право свободного вассала и преданного советника оставить вероломного и жестокого сюзерена.

Письмо, написанное в духе классической европейской публицистики, наполнено цитатами из Отцов церкви и ссылками на исторические хроники и является, по-видимому, выражением не только точки зрения бояр-оппозиционеров, но и мнения европейской общественности, осведомленной о «дикости» московских нравов и поддерживавшей всякое проявление недовольства в противовес достаточно прочному положению русского государства на международной политической арене.

Именно как выражение европейского мнения, водившего пером беглеца, и воспринял московский царь его послание и, как считают многие ученые, только поэтому на него ответил. В лице Курбского Иван IV видел своих «друзей-противников», повелителей европейских держав. С ними он вел полемику, отстаивая свое право на единоличную власть, не связанную никакими отчетами и условностями. Самооправдание двигало Иваном Грозным, когда он в качестве причины репрессий указывал на сепаратизм и «измену» бояр, погубивших его жену и мечтавших устранить его, законного самодержца, от всякого руководства страной, желавших бесконтрольно совершать поборы в его землях, присвоить отцовскую казну и др.