Поэзия Африки

ПОЭЗИЯ АФРИКИ

АЛЖИР

АНГОЛА

БЕРЕГ СЛОНОВОЙ КОСТИ

ГАМБИЯ

ГАНА

ГВИНЕЯ

ДАГОМЕЯ

ЕГИПЕТ

ЗАИР

ОСТРОВА ЗЕЛЕНОГО МЫСА

КАМЕРУН

КЕНИЯ

КОНГО

ЛИБЕРИЯ

ЛИВИЯ

ОСТРОВ МАВРИКИЙ

МАЛАВИ

МАЛАГАСИЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

МАЛИ

МАРОККО

МОЗАМБИК

НИГЕРИЯ

ОСТРОВ САН-ТОМЕ

СЕНЕГАЛ

СУДАН

СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

Танзания

ТУНИС

УГАНДА

ЦЕНТРАЛЬНО-АФРИКАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА

ЭФИОПИЯ

ЮЖНО-АФРИКАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Роберт Рождественский ОБРЕТЕННЫЕ ГОЛОСА

(Вместо предисловия)

Некоторые стихи антологии африканской поэзии надо читать, зажав уши. Так много крика в этих стихах! Крика яростного, надсадного, нечеловеческого. Крика, который переполнял и потрясал Африку. Крика, который полз по крутой лестнице столетий и никогда не умолкал, ни на миг не прерывался.

В этом крике все: и муки, и поруганные надежды, и глухие трюмы невольничьих кораблей, и сломленная гордость, и сжатые кулаки, и слезы, и молитвы. В этом крике — всепоглощающая любовь к Африке. В этом крике — ее сердце. Огромное, доброе сердце.

Большинство стихов африканских поэтов похоже на гравюры. Где есть только два цвета. Два! Черный и белый. Но, в отличие от гравюр, эти два цвета не дополняют друг друга. И даже не контрастируют. Эти два цвета постоянно борются! Борются долго, страшно, непримиримо. И тогда возникает третий цвет. Цвет крови.

Белый убил моего отца — Гордого моего отца. Белый опозорил мать мою — Мою красавицу мать. Белый заставил моего брата, Могучего моего брата, Спину под солнцем гнуть. Белый протянул ко мне руки, Красные от черной крови, И крикнул надменно: «Бой, умыться! Воды!»

(Давид Диоп)

И тут же:

На отелях, на барах веселых, на гранитных церковных приделах, на больницах, вокзалах и школах — всюду надписи: «Только для белых!» На рассветах, пылающих в небе, на мечтах, безрассудных и смелых, на любви, на свободе, на хлебе — всюду надписи: «Только для белых!..»

(Леонард Коса)

И — задыхающиеся, торопящиеся, издевательские строки гвинейского поэта Рэй Отра. Вполголоса читать их нельзя. Любоваться их «поэтичностью» кощунственно. Они звучат, как хрип человека с простреленной грудью. Их надо слушать, оцепенев. Слушать, сжавшись, как от удара.

Да, я невежда, я зверь, я всего лишь вонючий негр, я пожираю червей, и лесные плоды, и корни, выкопанные из земли, и лучком травы прикрываю срам. И тело мое — на шраме шрам, я многоженец, как павиан, я покупаю жен и продаю дочерей, и клозетом мне служит зеленый куст, и череп мой обрит наголо, и в тыкве сухой хранится моя еда, и я хватаю руками куски и рыгаю во время еды, и в хижине — жалкой лачуге — живу, и огонь развожу на камнях, и пищу варю в глиняном грубом горшке, я — варвар, и искусство мое — примитив, и ты говоришь про меня: темный, жалкий дикарь…

Как вам это? Знакомо? Слишком грубо — считаете? Но вы узнаете: ведь почти этими самыми словами описывали «бесстрашные» завоеватели

Африки ее жителей! Вспомните сногсшибательные миссионерские рассказы о дикарях, о примитивных людях. Вспомните экспонаты старых европейских зоопарков, где африканцев показывали в клетках. «Человекоподобное» — было написано на пояснительной дощечке. А ежели так, то «цивилизаторский долг» белых был просто необходим! И, естественно, охота на дикарей — никакой не грех, и торговля «человекоподобными» — вещь вполне нормальная! Не так ли? Ведь убивают горилл, и никому в голову не приходит протестовать против этого! Ведь торгуют макаками, — а эти чем лучше?! Дикари…

А Рэй Отра продолжает:

Но вчера… . Ты даже сумел позабыть, что кожа моя черна! Вчера… Вчера, потому что «родине» грозила беда, и ты собирал солдат и кричал: — За свободу умрем! — Вчера, потому что в бою смешалась кровь твоя и моя — черного красная кровь и белого красная кровь, вчера, потому что я был бойцом, отваги и верности образцом, вспомни, мы побратались с тобой, и ты не скупился на лесть: негр — самый лучший друг, негр — непревзойденный герой!.. А сегодня… Сегодня, когда я сам свободу выпустил из тюрьмы, ты сразу вспомнил, что я — антипод, и снова я — выкормыш обезьян, пожиратель кузнечиков и саранчи, снова я — черная мразь, дикарь, которому клетка нужна, а не свобода…

Честные, прекрасные стихи! Помимо талантливости их автора, стихи эти свидетельствуют еще и о том, что Рэй Отра очень точно понимает законы политических взаимоотношений в капиталистическом обществе. Понимает и отвергает идеологию империализма. Слово «родина» он поставил в кавычки. И действительно, это была не его родина. Это была родина его угнетателей. Его убийц.

Но не зря стихотворение Рэй Отра названо «Я — человек!» И не зря эта тема — я — человек! — ощущается во многих стихах африканских поэтов. Они не хотят, не желают, чтобы слово «родина» ставилось в кавычки. Африка выходит на бой за свою свободу!..

Сначала — это почти неосознанный ритм, какой-то неведомый подземный гул. Сначала — только глухая интонация страдания, только шорох шагов:

На дальних дорогах Толпы народа, Толпы народа, Толпы народа…

Заклинание слышится в этом повторе. И еще непонятно, как сам автор относится к тому, что он видит и слышит. Но — с каждой повторной фразой, с каждой повторной строкой крепчает голос, горячеет, будто приближаясь к нам:

…Толпы народа, Изгнанного отовсюду, На дальних дорогах. До самого горизонта… И снова на дальних дорогах Шагают люди, Бессильно повесив руки… Зарево, танцы, тамтамы, ритмы…

Я читаю эти строки и чувствую сердцем, как нервно дрожит земля от шагов миллионов людей. Они идут — грозные, большие, — и уже никто и ничто не сможет остановить, не сможет замедлить этот трагический поток:

Ритмы в свете, Ритмы в цвете, Ритмы в звуке, Ритмы в движенье, Ритмы в шагах окровавленных ног, Ритмы в крови, текущей из-под ногтей, И все это ритмы… Ритмы… О, голоса истерзанной Африки!

(Агостиньо Нето)

Последняя строчка — будто последний миллиметр бикфордова шнура. Дальше — взрыв!..

Дальше — бой. Дальше — стиснутые зубы и бессонные ночи. И — солнечная одержимость восставших, и — пьянящая бравада взявшихся за оружие людей.

…Мы погибнем на поле боя, Мы не примем позорной жизни, Наши ружья погибнут с нами, Наши копья погибнут с нами, — Мы погибнем на поле боя!..

(Кофи Авунор)

Описание самого боя дано расплывчато. Оно не слишком сфокусировано. Это — не какой-то конкретный бой у конкретной деревни. Это — общий, а вернее — всеобщий бой. Бой не на жизнь, а на смерть!..

И когда я читаю строчку: «Винтовки белых палят…», то вдруг понимаю, что когда-то и мой дед произносил эту фразу. «Винтовки белых…» Я понимаю, что в этом словосочетании главное уже не цвет кожи, а цвет идеи. «Белые» здесь, в этой строке, удивительно точно совпадают с нашими российскими «белыми». Своей жестокостью совпадают и своей обреченностью…

И мне вспоминается даже песня похожая: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов. И, как один, умрем в борьбе за это!..»

В борьбе за это…

У восставшей Африки перед глазами и перед сердцем был гигантский пример нашей Революции.

Если бы ты Эдельвейсом была, Я залез бы на горную кручу, Чтобы тебя сорвать. Если бы ты Была растеньем морским, Погрузился бы я В зеленую бездну, Чтобы тебя Со дна морского достать.

А это что? Стихи о любви? Сладкозвучное обращение к возлюбленной? Уход от слишком запутанной действительности? Вроде бы — да…

Если бы ты Звонкоголосою птицей была, Я пошел бы в глухие леса, Чтобы услышать тебя.

Поэт продолжает свою, в общем-то, традиционную речь, плетет орнамент, не жалеет красок. Очевидно, ему — поэту — нет никакого дела до страдающего народа, нет дела до битвы, до крови, до надежд людских…

Если бы ты Звездою была, Я бы все ночи не спал,

Читать дальше или не надо? Ведь, пожалуй, эту любовную нить можно тянуть до бесконечности… Нет, читайте! Обязательно читайте дальше!

…Я бы все ночи не спал… Чтобы только смотреть на тебя, Свобода!

(Зехор Зерари)

Вот вам и обращение к возлюбленной…

Слышите, как звучит последнее слово в этом стихотворении? «Сво-бо-о-о-да-а-аа!» Нараспев оно звучит, каждый звук смакуется, даже каждый оттенок звука…

А дальше — снова ритм. Ритм боевого танца.

Мы танцуем при свете костров свой воинственный танец, а вокруг — ни колодцев, ни хижин, ни девичьих глаз. Только черные кедры стоят, приосанясь, и смотрят на нас. Юность моя! Тонко поет школьная дверь… Розовый мак слабо хрустит под сапогом. Школьная дверь стала от пуль как решето. Вот мы стоим здесь. А в глазах — нет ни слезы. Вот мы стоим здесь. А в глазах — только огонь. Наших врагов он навсегда испепелит.

(Катеб Ясин)

«Дыханье свободы пробегает по нашим лесам, как дыханье грозы по шкуре барса…» — пишет алжирка Анна Греки. И это не просто красивое преувеличение, лихой образ. Так и должно быть, так и было: вместе с людьми поднялась сама земля, поднялись на справедливый бой закаты и рассветы, поднялись горы и леса, полночи и полдни. Бой этот невероятно труден, потрясающе жесток! Ибо «цивилизаторы», привыкшие считать себя хозяевами африканской земли, так просто, ни с того ни с сего, уйти не могут. Они бросили в бой всю свою силу, все достижения своего «военного прогресса»…

Но вдумайтесь, каким высоким, каким прекрасным должно быть сердце народа, если поэт этого народа — окровавленный, шатающийся от бессонницы поэт — в самый разгар сражения может клясться сквозь слезы:

Клянусь рыданьями девушки, Потрясенной воздушным налетом, Клянусь отчаяньем матери, Потерявшей ребенка в сумятице бегства… Клянусь молчаньем захваченных наших селений, Клянусь горизонтом, Который, как рана, раскрылся… Клянусь бушующим морем страданий И гневом клянусь, От которого женщины наши стали прекрасней, Клянусь нерасцветшей любовью, Немеркнущей дружбой, И верой глубокой, И пламенем негодованья. Клянусь, что к народу французскому мы не питаем вражды!

(Башир Хадж Али)

Немногие поэты мира могут сохранить в трагической ситуации такую ясность ума, такое убежденное благородство, основанное отнюдь не на всепрощении. И не от слабости эта клятва! А от силы. От сердечной щедрости и сердечного мужества.

Как психологически верно звучат стихи другого алжирского поэта — Жана Сенака, озаглавленные «Неужели настал мир?». Это — медленные стихи очень усталого человека, пришедшего к своей победе по бесконечной дороге потерь:

Заросли остались давно позади. В небе — спокойная луна. Я промываю рану сам. Охрипшее радио молчит. Женщины несут мешочки с крупой… Неужели настал мир?

Я вижу его, этого человека. Он сидит прямо на земле. Пыльный и усталый, как эта земля. И воспаленные глаза его почти безотчетно фиксируют то, что происходит вокруг. И луну — такую обычную и все-таки не совсем обычную. И дорогу, и очень спокойных женщин на этой дороге. Человек потрясен тишиной. Такой тишины в его жизни никогда не было. Никогда. И он до сих пор еще не может поверить этой тишине. За долгие месяцы боев он узнал, что тишина чаще всего — обманывает. И поэтому автомат лежит рядом. На земле. На пыльной и усталой земле. Такой же пыльной и такой же усталой, как этот человек. Что поделаешь, — земля тоже устает от войны…

Я вспоминаю наш советский фильм «Никто не хотел умирать». Он — о другом и про другое. Но там — в финале — есть великая по точности сцена, чем-то очень похожая на стихи, которые я процитировал. Там тоже — после страшного, суматошного и сумасшедшего боя — сидит на земле главный герой фильма — старший из братьев Локисов. Он устал. Очень устал. А вокруг шумят возбужденные люди, смеются, острят, размахивают руками, — каждый хочет рассказать о своих недавних переживаниях громче других!.. А старший Локис ничего этого не слышит. Да и не видит ничего, хотя глаза его широко раскрыты. Он сидит на земле и кажется частью этой земли. Той земли, которую он защитил. Той земли, которую никто у него не отнимет…

Однако вернемся к антологии. К ее интонациям. К ее голосам. К восторгу многочисленных стихов об обретенной свободе.

Африка наша, империя знойного солнца, наша земля, напоенная светом и тенью, ты рождена для свободы, как сердце мое — для любви.

(Гауссу Диавара)