Именем закона

— Подождите меня тут, — почему-то шепотом говорит она и торопливо направляется куда-то.

Возвращается она лишь спустя минут пять. Вид у нее при этом очень печальный.

— Пришлось навести справку, — невесело объясняет Вера. — Этой картины, оказывается, нет в Третьяковке. Она действительно в Русском музее в Ленинграде…

Евгений положительно заинтригован, но ему ясно пока лишь одно — это репинская картина. В отсутствие Веры он осмотрел тут все его полотна, но какой же из его работ не было представлено в этом собрании его произведений? А Вера упрямо молчит. Почти в изнеможении опускается она на стул, устремив безразличный взгляд на один из висящих против нее портретов.

— Может быть, вы все-таки скажете мне, что вы искали? — осторожно спрашивает Евгений.

— Нет, не скажу, — угрюмо отвечает Вера. — О ней нельзя рассказать, ее нужно увидеть. А теперь, если вы не возражаете, мы пойдем домой.

— Хорошо, — покорно соглашается Евгений. — Я не возражаю.

Недавней Вериной бодрости как не бывало. Она идет скучная, задумчивая. Евгений тоже все еще ломает голову над таинственной картиной. Но когда они выходят на улицу и он видит непросохшие еще лужи на тротуарах, перед ним вновь возникает зрелище бушующего потока воды, по которому какой-нибудь час назад весело шли они с Верой, взявшись за руки, и он сразу же вспоминает картину Репина, которой действительно нет в Третьяковской галерее.

— А что, если я угадаю, что вы искали? — оживленно спрашивает он девушку.

— Вряд ли вам это удастся, Женя, — безнадежно отзывается Вера.

— Обещаете вы тогда повеселеть немного?

— Пожалуй, буду даже счастлива, — внезапно улыбается девушка. — Тогда окажется ведь, что вы не только знаете, но, может быть, и любите эту картину так же, как и я.

— Да, я ее знаю! — уже совсем восторженно восклицает Евгений. — Я видел ее в Ленинграде в прошлом году, но знал ее и раньше по репродукциям. Сплошная вода залила все вокруг, а они — студент и девушка-курсистка, наверно, взявшись за руки, счастливые и влюбленные, в распахнутой ветром одежде, в веселых брызгах весенней воды, идут куда-то сквозь это половодье к какой-то своей заветной цели. Разве не эту картину искали вы, Вера?

— Эту, — удивленно произносит Вера. — Она называется «Какой простор». Но как же вы узнали, что я искала именно эту картину?

Теперь глаза Веры снова сияют, и лицо ее, казавшееся таким будничным, сразу преображается.

— А ведь угадать было не трудно… — начинает объяснять Евгений, но Вера почти кричит на него:

— Перестаньте сейчас же! Не смейте ничего больше рассказывать! А то еще начнете, пожалуй, приводить те скучные умозаключения, которыми дошли до этой догадки.

Глаза Веры кажутся теперь почти гневными, и Евгений теряется. А Вера, заметив его смущение, берет его под руку.

— Ага, испугались?! — смеется она. — Спросили бы лучше, зачем мне картина эта понадобилась.

— Я ведь думал, что это случайно… — растерянно произносит Евгений. — Ливень, потоки воды вдоль всей улицы и мы, взявшись за руки… А рядом Третьяковка. Это ведь понятно…

— И совсем непонятно, — весело перебивает его Вера. — Во всяком случае все совсем не так. Просто мы заспорили сегодня с папой из-за этой картины. Он ведь очень любит живопись и даже коллекционирует миниатюры. Недорогие, правда. На дорогие ему денег не хватает. Как-нибудь я приглашу вас посмотреть, что у него собрано, хотя он и не любит показывать свою коллекцию.

«Видно, она очень любит своего отца, — невольно думает Евгений. — Так тепло говорит о нем…»

— И вот мы заспорили из-за этой картины. Я говорю, что она в Третьяковской, а он уверяет меня, что в Русском музее в Ленинграде. Я ему и предлагаю: давай поедем и посмотрим. «Да ты что? — удивился папа. — Смотри, что за окном — ливень!» А я не сдаюсь: «Такую картину только и нужно смотреть или весной, или прямо из-под проливного дождя». — «Ну, знаешь ли, — махнул на меня рукой папа, — пусть сумасшедшие смотрят на такую картину в такую погоду, даже если она действительно, в Третьяковской». — «А я именно такая вот сумасшедшая, — обиделась я на папу. — И я знаю еще одного сумасшедшего, который обязательно поедет со мной смотреть эту картину даже в такую погоду»…

Вера снова смеется и лукаво смотрит на Евгения.

— Я почему-то решила, что вы тоже немножко сумасшедший. Во всяком случае из всех, кого я знаю, вы показались мне самым сумасшедшим. Все остальные ужасно рассудительные, они предложили бы мне просто позвонить по телефону. А вы, конечно же, сумасшедший. Теперь я уже не сомневаюсь в этом.

— Но почему? — удивляется Евгений, хотя ему и приятно, что Вера считает его таким же, как и она сама.

— Как почему? Да кто же, окажите вы мне, пожалуйста, будет ездить чуть ли не каждый день в душном дачном поезде затем только, чтобы молча смотреть всю дорогу на ничем не примечательную девушку? И ведь это вы, наверно, после работы, уставший, голодный… Нет, вы определенно сумасшедший!

СЛЕД ОБОЗНАЧАЕТСЯ ЧЕТЧЕ

На следующее утро Алехин, как обычно, обзванивает все комиссионные магазины, принимающие пишущие машинки, и ему сообщают, что есть две портативные «Москвы». Он тотчас же уезжает посмотреть их и привозит образцы шрифтов.

— Оставьте их мне, — говорит ему майор Миронов, — и идите к подполковнику Волкову. Он вызывал вас.

Волков, разговаривая но телефону, кивает ему на стул. Положив трубку, спрашивает:

— Окажи ты мне, пожалуйста, Евгений: задумывался ли ты когда-нибудь, с чего это вдруг какие-то мерзавцы решили подкупить именно тебя?

— Конечно, задумывался, Василий Андреевич.

— Ну и что же?

— Просто удивительно!

— И только?

— Да ведь что же еще? Я все время думаю об этом, но все еще почти ни до чего не додумался…

— Почти? Значит, догадка какая-то имеется все-таки?

— Очень смутная. Ездил я несколько раз к приятелю своему в Березовскую, он там на фабрике ширпотреба работает, ну и иной раз замечал, что за мной вроде следит кто-то.

Волков хотя и знает уже эту историю от Миронова, но делает вид, будто слышит ее впервые.

— Почему же тебя это не насторожило? — с деланным удивлением спрашивает он Алехина.

Евгений смущается немного и отвечает:

— У меня там девушка знакомая… Думал, может быть, это кто-нибудь из ее поклонников следит за мной.

— А девушка красивая? — улыбается Волков.

— Мне нравится, — краснеет Евгений.

— Ну, тогда возможно, что и в самом деле ревнивец какой-нибудь за тобой подглядывал. Ты смотри, чтобы пакости какой он тебе не сделал — отвратительный народ эти ревнивцы! Расскажи, однако, об этом человеке поподробнее.

С Василием Андреевичем Волковым Евгению всегда легко разговаривать. Подполковник простой, душевный человек, к лейтенанту Алехину относится он почти с отеческой заботой. Даже считает Евгения своим воспитанником, не сомневаясь, что это именно он уговорил его в районном комитете комсомола пойти в школу милиции. Интересовался он судьбой Евгения и во время его учебы.

Выслушав подробный рассказ Алехина о человеке, наблюдавшем за ним, Волков спрашивает:

— Ты Антипова помнишь? Не похож он на него?

— Я его, правда, всего два или три раза видел, — отвечает Евгений, — но на него он, по-моему, не похож. А почему вы решили, что это может быть Антипов?

— Есть основания, — хмурится Волков. — Но ты об этом пока помалкивай. Понял?

— Понял.

— Ну, а на того, что предложение тебе делал, на Ленского этого, тоже не похож?

— И на него не похож.

Помолчав немного в задумчивости, Василий Андреевич рассеянно кивает Алехину:

— Ладно, Евгений, иди пока, занимайся своим делом.

Майора Миронова Алехин застает за изучением образцов шрифтов, взятых с недавно поступивших в магазин пишущих машинок.

— Отнесите образцы в научно-технический отдел, — приказывает майор Алехину. — И займитесь потом Сучковым.

Сдав образцы шрифтов на экспертизу, Алехин уезжает в районный универмаг навести справки о заведующем одним из его отделов. А когда возвращается в управление, в кабинете Миронова видит полковника Волкова. Василий Андреевич, довольно улыбаясь, хлопает ладонью по какой-то бумаге.

— Догадка-то моя подтвердилась, значит.

Подойдя поближе, Алехин замечает, что бумага, по которой похлопывает Волков, является заключением эксперта научно-технического отдела.

— Кем же оказался человек, сдавший эту машинку на комиссию? — спрашивает подполковник майора Миронова.

— Пенсионером. Его фамилия — Бедарев. В отделении милиции по месту его жительства сообщили, что до ухода на пенсию работал он в артели «Детская игрушка».

— Ну, что ты на это скажешь? — хитро щурясь, спрашивает Миронова Василий Андреевич.

— Похоже, что мы действительно что-то нащупали…

— Вне всяких сомнений! Ну, а кто там директором в этой «Детской игрушке»?

— Некий Сетунов Михаил Павлович.

— Сетунов, Сетунов… — задумчиво повторяет Василий Андреевич. — Нет, не знаю такого. Алехину, однако, ездить в Березовскую больше нельзя. Я понимаю, Женя, — оборачивается он к Алехину и весело подмигивает ему, — тебе нелегко будет воздержаться от этих поездок, но дело, милый мой, прежде всего и выше всего. А дело, надо полагать, будет серьезным. За Сетуновым и его артелью пусть наблюдают пока Луценко и Ястребов. Сам же ты, Михаил Ильич, целиком переключайся теперь на резиновый завод. По данным экспертизы нашего научно-технического отдела, содержание натурального каучука в их резиновом сырье значительно ниже нормы. Это дает им возможность выпускать не менее двадцати пяти процентов продукции сверх данного им плана. Боюсь, что все это идет у них «налево».

…Весь вечер размышляет майор Миронов о событиях сегодняшнего дня. Неужели удалось нащупать что-то? Ему все еще не верится, но факты, которым он привык доверять, говорят, что след действительно ведет в Березовскую. Подтверждается это и пригородным билетом, найденным в тайнике Мерцалова.

След в Березовскую определился, значит, довольно четко. Ну, а почему именно артель «Детская игрушка», а не фабрика ширпотреба, пользующаяся сырьем с того же резинового завода? Волкова, конечно, настораживает пенсионер Бедарев, сдавший пишущую машинку в комиссионный магазин. С этим, однако, нужно еще разобраться…

У МИРОНОВА ПЛОХОЕ НАСТРОЕНИЕ

На столе у подполковника Волкова необычные экспонаты: резиновые зайчики, козлики, медвежата…

— Впадаем в детство, — усмехается Василий Андреевич, через лупу рассматривая на зайчиках и медвежатах знаки технического контроля березовской артели «Детская игрушка».

— Так вы говорите, что Ершов «вполне благонадежен? — спрашивает он капитана Островского, привлеченного в последние дни в помощь группе Миронова.

— Да, вполне, — уверенно кивает капитан.

На вид ему не более тридцати, но Волков высоко ценит его как опытного оперативного работника, мало чем уступающего даже Миронову.

— Значит, контрольному знаку Ершова на продукции артели «Детская игрушка» вполне можно доверять? — снова спрашивает его подполковник.

— Вне всяких сомнений.

— Вы уверены, что он не пропустит ни одного изделия без такого знака?

Да. Островский уверен в этом.

— И по такому знаку мы можем обнаружить продукцию березовской «Детской игрушки», где бы они ни продавались? Хорошо, а вот известно ли вам, где ее продают?

— Да, конечно. Вот список торговых точек, в которые поступают игрушки березовской артели.

Волков внимательно читает список, делая в нем какие-то пометки. Потом спрашивает:

— Разве продукция их поступает только в магазины культторга и детские?

— В основном. Кое-что сдают они и в промтоварные палатки. Главным образом в районных центрах области.

— Вот этими палатками мы и займемся, — решает Волков, возвращая капитану список. — Нужно только придумать такой повод для проверки их товаров, чтобы они не догадались, зачем это нам понадобилось.

— А тут и придумывать ничего не надо! — оживленно восклицает Островский. — В палатках этих идет сейчас инвентаризация. Ее проводит управление культторга. Можно будет подключать к комиссии, производящей инвентаризацию, кого-нибудь из наших работников.

— Хорошо было бы заняться этим вам лично, товарищ Островский, — предлагает Волков. — У вас ведь, кажется, нет сейчас ничего срочного? Дело Мулина?.. Ну, это подождет. Передайте Миронову, что я поручил вам заняться промтоварными палатками. Возьмите себе в помощь еще кого-нибудь. Поинтересуйтесь и теми палатками, в которые товары березовской «Детской игрушки» официально не поступают.

Домой Василий Андреевич Волков возвращается поздно. День у него был сегодня не легкий, и он очень устал. Поинтересовавшись делами жены и дочери, он идет в свою комнату, заставленную книжными полками, с наслаждением думая, что можно, наконец, полежать на диване, почитать газеты, полистать книги, купленные вчера.

Полагая, что сегодня его никто уже не потревожит и не вызовет в управление, он снимает костюм, в котором был на службе, и с удовольствием облачается в пижаму. Но едва ложится он на диван, как слышит голос дочери, слегка приоткрывшей дверь в его комнату:

— Папа, к тебе Михаил Ильич.

— Проси его, — живо отзывается Василий Андреевич, с невольным вздохом поднимаясь с дивана и направляясь навстречу Миронову.

— Ну, заходи, заходи, Михаил Ильич! Давненько у нас не бывал.

— Да, давненько… — смущенно улыбается Миронов. — Да и сейчас, кажется, не вовремя… Ты, наверно, отдыхать собрался?

— Ну, это ничего. Успею еще. Присаживайся, пожалуйста, и извини, что я в таком виде, — показывает Василий Андреевич на свою пижаму. — А у тебя почему вид такой хмурый? Опять хандра?

— Сам не знаю… Это бывает у меня иногда. А к тебе я без всякого дела, просто так. Ты ложись и не обращай на меня внимания. Я похожу тут у тебя немного, полистаю книги. Иногда такое бывает на душе, что лучше и не говорить ни о чем… Вот мы и помолчим немного. Ладно?

— Ладно, — усмехается Василий Андреевич, ложась на диван.

А Миронов ходит возле шкафов с его книгами, доставая то одну, то другую, листает их, читает заглавия. Иногда произносит негромко, будто разговаривая с самим собой:

— Все, что у тебя тут по уголовной части, — это понятно. Все эти «Учения о преступлении», «Понятия преступления» и «Причины преступности». Книги по логике тоже ясны. В какой-то мере понимаю я, зачем тебе и «Патология мышления». Кстати, дай мне ее почитать… Ну, а вот «Фрейд и Павлов» Гарри Уэллса, или «Рефлексы головного мозга» Сеченова, и, тем более, «Этюды о природе человека» Мечникова. Это зачем?