Untitled.FR11.rtf5

Повсюду в городе стихийно образовывались многочисленные Комитеты Охра­ны Рельсы, которые сокращенно назывались КОРами, а члены их — членкорами.

Это стихийное движение приобрело столь массовый характер, что не попав­шие на совещание-банкет представители городской администрации не только не чинили препятствий, но и сами включались в дело охраны Рельсы.

И к тому времени, когда совещание господина Президента с лучшими людьми города через неделю все-таки завершилось, движение оформилось и организаци­онно .

На аэродроме председатель Объединенного Общегородского Комитета Охра­ны Рельсы Иван Гаврилович Громыхалов поднес Президенту адрес.

Там было сказано, пускай, дескать, Борис Николаевич Президент реформу бе­режет родную, а рельсу город сохранит.

Отцвели и яблони, и груши,

Расцветал июльский иван-чай.

Выходи скорей, моя Катюша,

И у рельсы друга повстречай...

— помахивая длинными ногами, задушевно запели девочки из хора молодеж­ной секции общегородского КОРа.

Сильно уставший за эту неделю господин Президент качнулся на Ивана Гаври­ловича и, обняв его, задремал, и хор затянул уже другую песню:

Но вернувшись из рейса,

С заграничных бесед,

На знакомую рельсу-у Ты придешь посидеть...

Так вот и простился Рельсовск с зеленоватым господином Президентом. Он уехал куда-то в телевизорную даль продолжать реформы, а Рельсовск остался бе­речь историческую рельсу.

Вскоре после отъезда Бориса Николаевича Президента глава местной админи­страции господин Чижов разработал проект.

ЮНЕСКО, по мысли господина Чижова, должно было внести Рельсу в список памятников мировой истории, наравне с гробницами фараонов, а город Рельсовск объявить объектом мировой культуры.

И — кто знает? — может быть, этот смелый проект и оказался бы реализован­ным. Ведь тогда, развивая добрососедские отношения с бывшей империей зла, многие политики Запада старались поощрить становящуюся на ноги демокра­тию. Отчего же было не поощрить смелое начинание рельсовчан по созданию собственных пирамид?..

Но помешали дилеры.

Надо сказать, что деятельность Комитетов Охраны Рельсы с самого начала встретила серьезное сопротивление в лице местных брокеров.

Дело в том, что у них уже были заключены контракты о продаже рельс в стра­ны ближнего и дальнего зарубежья, и вот теперь все пути для этого вида частного предпринимательства оказывались перекрытыми.

«Голос дилера» в передовой статье «Они тормозят прогресс» обвинил член­коров в реакционности, а сами Комитеты Охраны Рельсы назвал подпольными райкомами давно уже запрещенной КПСС.

И хотя газета «На рельсу !» опубликовала опровержение, статья «Они тормозят прогресс» получила большой резонанс.

Господина Чижова сняли с должности, и на его место заступил господин Ма- каронкин, который — во исполнение Указа Президента городская торговая база была приватизирована — уже второй месяц сидел без государственной служ­бы.

ТРЕТЬЕ АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Некоторые историки предполагают, что дискуссия, развернувшаяся тогда на страницах рельсовских газет, явилась своеобразным эхом дискуссий, проходив­ших в ту пору в Москве...

Не знаю-не знаю.

Лично я разделяю мнение специалистов по прогнозам и маркетингу канцеля­рии Главного Предиктора Восточных Территорий.

Как справедливо отмечают эти аналитики, взаимосвязь рельсовских дискуссий с московскими не столь очевидна, хотя бы уже потому, что центр духовной жизни страны к тому времени уже сместился в Рельсовск .

Не рискну утверждать это наверняка, но бесспорно, что в Рельсовске, заглу­шаемые газетной шумихой, и произошли тогда события, в корне переменившие всю здешнюю жизнь .

И случилось это, когда большинство горожан уже успокоилось, полагая, что теперь всегда будут дискутировать членкоры, размышляя, на какую именно рель­су ляжет президент, всегда будут дилеры плести хитроумные интриги, стремясь выкрасть и продать в зарубежье рельсы .

Да-да!

Именно когда все успокоились и даже начали входить во вкус новой жизни, и произошли в городе странные, пугающие даже рельсовцев своей необъяснимо­стью события.

Когда начались они?

Перелистывая подшивки пожелтевших газет, я снова и снова пытаюсь опреде­лить тот момент, ту точку, от которой и начался, собственно отсчет Нового Време­ни Рельсовска.

Увы .

Я не могу сделать этого .

Так откуда же отсчитывать нам Новое Рельсовское Время?

Может быть, с того дня, когда в школе брокеров бывшие партийные деятели сели за парты рядом с уголовниками, тоже бывшими?

Или когда Рельсовский Совет народных депутатов принял решение перекрыть газопровод на Москву?

Или когда пенсионер Лимонов из Второго Федочуковища отбил атаку дилеров на памятник Ленину?

А может быть, с того момента, когда необъяснимо и резко упал урожай водки?

Не знаю.

Не убежден.

Я перелистываю пожелтевшую газету и чувствую, как, нарастая, поднимается во мне тревога.

Но какую же тревогу ощущали сами рельсовцы в предчувствии надвигающих­ся Перемен. А ведь эта тревога усиливалась еще и оттого, что события приближа­лись незаметно, исподволь, и только тогда становились объектом общественного внимания, когда поправлять что-либо было поздно.

Но не будем, однако, нарушать порядок скорбной хроники.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, или ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПЕРВОЕ

Рельсовск с незапамятных времен населялся представителями различных на­циональностей, среди коих не последнее место занимали евреи.

Относились к ним в городе по-разному.

Пропащие рельсовцы, подобно А.И. Солженицину, склонны были винить евре­ев во всех несчастьях, происходивших с ними в последние столетия.

Но другие горожане — а их было большинство! — подобного мировоззрения не разделяли. Даже напротив, встречаясь с евреями, они почему-то всегда красне­ли, опускали глаза, старались побыстрее прошмыгнуть, словом, вели себя, будто заняли трешницу, а отдать позабыли.

И очень любили в Рельсовске порассуждать на тему неведомо откуда взявшей­ся, но такой неизбывной вины перед евреями.

— А как же иначе?! — отвечал на это Федор Михайлович Любимов, прозван­ный в Рельсовске мыслителем. — Какой же это яврей, ежели ты себя перед ним виноватым не чувствуешь? Это фикция одна, а не яврей!

— Но вина-то, вина-то откуда? А, Федя? Чего мы худого этим явреям сделали, чтобы виноватыми себя чувствовать?

— А хорошего чего? Ничего? Ну вот, отсюда и виноватость! Им же, явреям, если разобраться, тоже нелегко. Мучаются, бедные, что таким народом бестол­ковым управлять должны. А вы еще и не цените, оттого и сами мучаетесь, вино­ватость ощущаете...

Так просто и ясно разъяснял мыслитель самые загадочные явления природы, и восхищенные земляки не уставали дивиться его уму. Поспорив для приличия, они всегда потом хвалили Федю.

— А умной ты черт, однако... — говорили они. — Тебе бы в депутаты куда по­даться, а ты у ларьков спиваешься.

— Кто это сказал, что я спиваюсь? — удивлялся Федор Михайлович. — Вот дед у меня, да. Дед алкоголиком был. Отец тоже пил, но уже не так. А я со­всем, можно сказать, против них слабо пью . И сын. Нет. Сын вообще не пьет, ему еще потерпеть надо пару лет. Вот когда три года исполнится, пускай догоня­ет нас, если сумеет. А что? Такая нация, понимаешь ли. Генсек пил, президент пьет. Что? Михаил Сергеевич мало пил? Ну, правильно.. У него и пятно на лбу от этого выросло, и с президентов его выгнали. А в президенты назначили другого достойного алкаша. Наш теперь человек в президентах.

— Депутат! Ну, чистый депутат! Прямо как Галка, чешет! — восхищались со­бутыльники.

— В депутаты он могёт, это да... Только чего мы-то без него делать будем? Мало ли еще чего спросить придется...

— Да. Депутатов и так хватает. А нам Федя и самим нужен!

Но мы отвлеклись...

Неизбывная рельсовская виноватость перед евреями, если и не украшала город, то, как справедливо отмечали наблюдатели, заметно смягчала местные нравы.

— Вот сука, а?! Подвинься, говорит! — возбужденно кричал у пивного ларь­ка начальник местной милиции Петр Николаевич Исправников. — Мне, говорит, выходить надо! Ну, хотел я этому козлу в морду врезать, а потом думаю: вдруг яв- рей. Нехорошо тогда получится, решат, что антисемит я, из милиции выгонят.

— Да какой это еврей, Петр Николаевич? Я ж его знаю... Самый обычный инже­нер, в Восьмых Федорчуковищах живет. Вполне можно было по морде дать.

— Так откуда ж знать. — тяжело вздыхал Петр Николаевич. — Сомнение, понимаешь, взяло... А он, сука, понимаешь, воспользовался этим, сошел на оста­новке. Вот ведь гад! Пусть теперь только попадется мне!

Случай этот, а о нем даже в газетах писали, не единственный пример благо­творного влияния городских евреев на местные нравы.

Или вот другой пример, также почерпнутый нами из газет.

Собирает, бывало, Петр Николаевич Исправников народ.

— Ты . — говорит, — на демонстрацию пойдешь. А ты чего встал? В морду дав­но не получал? Ты кем сейчас?! Ты вообще за демократию или совсем дурак, а?!

— Ну, кем-кем? — отвечают ему. — Пару раз демократом был. Пару раз ком­мунистом. Одно время в Районном Комитете Охраны Рельсы работал. Сейчас шабесгоем у Якова Абрамовича служу.

— А. В люди выбился. — говорит Исправников, и все вокруг вздыхают за­вистливо и вместе с тем по-рельсовски сочувственно.

Поэтому, когда замечено было, что евреи вдруг исчезли из города, событие это неприятно поразило как членкоров, так и дилеров. Достоверно известно, что даже самого Ивана Гавриловича Громыхалова это известие застало врасплох.

— Полно врать-то, — сказал он за обедом, услышав об этом исчезновении. — Я только что сам с Макаронкиным разговаривал.

— Так ведь Яков Абрамович не еврей, оказывается, — почтительно возразил Громыхалову его заместитель по политическим вопросам поэт Евгений Иуд- кин. — Поговаривали, правда, будто в детстве он евреем был, но нет, выдумки. Это теперь точно известно .

— Кто же он? Турок? Якут?

— Ничего точно не известно, Иван Петрович. Сам видел у него в паспорте «фаундрайзер» записано .

— А у тебя что записано? — оторвавшись от борща, спросил Громыхалов. — Может, ты тоже не еврей?!

— Какой же я еврей, Иван Гаврилович? — обиженно сказал поэт. — Если хо­тите, сами посмотрите...

И он, действительно, вытащил паспорт, где — Иван Гаврилович даже глазам своим не поверил! — было написано: «имиджмейкер».

— Что это за национальность такая? — удивился Громыхалов, разглядывая со всех сторон новенький паспорт. — Я думал, это самое, что такой национальности и на свете нет. И вообще .

— Не могу знать. — ответил Иудкин, бережно пряча документ в карман. — Мне паспорт менять надо было, вот и выдали такой. Господин Макаронкин гово­рит, что так теперь моя нация называется по уточненным данным.

Иван Гаврилович Громыхалов громко засопел и хотел смазать Иудкина по роже, но сдержался.

«Берите себе столько суверенитету, сколько сможете проглотить!» — вспомнил он мудрую мысль господина Президента, и даже в носу у него засвербело. Откуда знать было, сколько энти имиджмейкеры могли суверенитета проглотить .

Хлюпнув носом, он снова склонился над тарелкой с борщом.

Нос у него даже вспотел от испуга.

Да.

Всего ждал Громыхалов от Иудкина, ко всякому готов был, но чтобы вот так, сразу, имиджмейкером, понимаешь ли...

Защемило сердце от нехороших предчувствий. Да и вообще, нехорошо как-то сделалось, словно смысл из жизни вынули и живи теперь неизвестно как и зачем.

— П-простите, Иван Г-гаврилович. — отвлек его голос Иудкина. — Вы бор­щом капнули. А вам надо на правлении банка сейчас выступать.

— Ты чего, совсем охренел, Иудкин? — рассердился Громыхалов и запустил тарелкой в своего имиджмейкера. — Ты весь город опозорить хочешь?!

Ловкий Иудкин сумел уклониться от летящей тарелки, но возражать не стал. Он знал, что любой непорядок в своей одежде Иван Гаврилович воспринимал, как позор всего столь любимого им Рельсовска.

Оговорюсь сразу, что в нашей реконструкции исторических разговоров и си­туаций мы опираемся на достоверные свидетельства и источники.

Похоже, что так и было на самом деле.

Так и чувствовали себя рядовые рельсовцы.

Что-то этакое — не то хмарь, не то сумерки — нависло над городом, мучитель­ное недоумение застыло в глазах, поползло по склонам, затопило многочисленные Федорчуковища .

И снова мысли рельсовцев привычно устремились к столице нашей Родины, но — увы! — напрасно вглядывались они в экраны телевизоров, напрасно льнули к приемникам. Ни по телевизору, ни по заграничным «голосам» ничего не говори­ли о Рельсовске, словно евреи никуда и не исчезали из города.

И это совсем уж сбивало с толку, от этого не хмарь даже, а едкий дым распол­зался по умам, выедая последние островки покоя...

— Да. — подтвердил на сходке у пивного ларька Федор Любимов. — Энто, уважаемые земляки, самое страшное и есть.