Untitled.FR11.rtf5

Он был прав. Когда я шел в свою комнату, казаки уже выводили в коридор уз­ников приватизации. Теперь одеты они были попроще, но штанов ни на одном из них по-прежнему не было.

Надо не забыть попросить господина генерала, чтобы он разрешил повесить в чулане изречение Н.Ф. Федорова: «Рабство и господство есть несомненное зло, но и свобода (взятая сама по себе, без дальнейшего определения и осуществления своего назначения) не есть благо, она просто — ничто».

Только не надо приводить того, что заключено в скобках.

Можно просто написать: «Рабство и господство есть несомненное зло, но и свобода не есть благо, она просто — ничто».

Вернувшись в свою комнату, я снова взялся за работу, намереваясь нарисовать нашу высадившуюся на Юпитере делегацию.

Полякова — первая! — получилась хорошо, но когда я взялся рисовать сидя­щего Федорчукова — получился портфель.

Вот такая картина: посреди пустынного ландшафта Юпитера сидит испуган­ная Екатерина Ивановна, а возле ее красивых ног — раскрытый, похожий на жабу портфель, который мне подарил один приятель лет пять назад. И смотрит порт­фель вытаращенными глазами, которых у него нет, прямо на Екатерину Ивановну. А Екатерина Ивановна на него смотрит, и на лице ее смятение и ужас.

А я смотрел на Екатерину Ивановну и думал, что вот так и начал дьявол свою жизнедеятельность двойственного лица.

Сначала призывал к единству, а потом, когда понял, что ему доверяют многие, начал разделять и властвовать.

Вот этот урок прошлого мы должны запомнить раз и навсегда сами и передать своим детям и внукам, чтобы никогда в будущем это не могло повториться в миро­вом масштабе.

Ведь, в конечном счете, мы все стремимся к одной цели, к демократии, а кому не нравится это выражение, то пусть он называет это раем Земным...

Решил записать сегодня три молитвы, которые я передавал в свое время Векшину.

Вот они:

1. Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй Ты нас грешных и не дай Ты нам погибнуть в этом грешном мире.

2. Ангел Божий, хранитель мой, святой, на соблюдение мне от Бога данный с небес, усердно молю Тя, Ты меня днесь просвети, от всякого зла сохрани и не введи Ты нас во искушение, но избави нас от лукавого.

3. Пресвятая Богородица, благослови ты мой день грядущий и помоги ты нам грешным.

Эти молитвы надо размножать на двух языках для спасения своей души и всего человечества и передать нашим демократическим чекистам и казакам. На русском — для себя, и на языке — той стране, в которой наши чекисты и казаки работают.

Эти молитвы пусть читают про себя все, кто стремится взять на поруки не од­ного только человека, но совместно с другими «болеть» за весь мир.

Да, не помню, сообщал ли я, что еще очень много зарытого золота и разных драгоценностей находится в Пензенской области между станциями Соседка и Башмаково в степи под одним курганом. Этот курган я нарисовал на одной из картин, увезённых в зарубежную страну Туркменистан.

Екатерина Полякова II и черно-петуховый генерал Гриша удивительно добры ко мне. Они разрешают мне вместе с ними смотреть телевизор.

Показывали Бориса Николаевича в гостях у Патриарха на празднике Троицы.

Мне кажется, что Ельцин тоже, как и Ш-С., всё уже знает.

Вообще, мне нравится, как он улыбается. Косовато, куда-то на сторону, раздви­гаются тяжелые губы, а глаза смотрят цепко и настороженно, словно из темноты обкомовского коридора.

— Потерпите. — говорит он. — Надо потерпеть еще полгода. Потом будет легче.

И снова улыбается хитровато-косо, как человек, не только счастливо избежав­ший опасности, но и знающий теперь, что в мире для него смертоносно...

Я думаю, что в наше время, когда все так зыбко в мире, только эти остающиеся неизменными ухмылки и освещают нашу беспросветную жизнь.

И все то, что говорит Борис Николаевич, очень правильно и глубоко верно. Я знаю, что Ш-С. возмущает несколько туповатая уверенность Бориса Николаевича, что народу теперь никогда не избавиться от него...

Вот и сегодня Ельцин сказал: «Освободить меня от президентских обязаннос­тей может только Господь Бог!».

Сказал и снова косовато усмехнулся.

Ну и что ж, что Ш-С. это не нравится.

А мне, напротив, приятно сознавать, глядя на усмехающегося президента, ды­хание неотвратимой судьбы.

И бессмысленно — это я обращаюсь к Ш-С. и таким же, как он, — спорить: заслужили мы эту судьбу или нет.

Судьба — это и есть судьба.

Мы ведь с вами не в магазине, где можно, подороже заплатив, выбрать себе что-то поприличнее.

Нет, это судьба, и другой судьбы у нас не будет, и я думаю, что даже и лег­комыслие Екатерины Ивановны Поляковой I не столько определило эту Судьбу, сколько само было определено ею.

Не надо было размножением увековечивать пожирания.

Совершенно правильно говорит Борис Николаевич с балкона Патриаршего дома: «Смирение нужно проявить... »

Очень нам не хватает смирения.

И Векшину, который, прислуживая, порою очень злобно смотрит на меня.

И Екатерине Тихоновне Поляковой II, которая хлестала сегодня пожилого майора Лупилина тряпкой по лицу ...

И мне, который, заметив сегодня в казачьей станице горку с винтовками, начал мечтать о полете на Луну.

Что мне делать на Луне, если Екатерина Ивановна I сейчас на Юпитере, и я не знаю, сможет ли она почувствовать половое сношение на таком расстоянии?

Но я смотрю на пистолет, позаимствованный у генерала Гриши Орлова, и мне трудно противиться желанию улететь.

И портфель, как-то вернувшийся с Юпитера, где он стоял возле стройных ног Екатерины Ивановны I, сидит под столом и смотрит на меня своими выпученны­ми глазами, которых у него нет.

Портфель смотрит на меня, я смотрю на него.

Портфель. весть.

Лететь или не лететь на Луну?..

Портфель смотрит на меня выпученными глазами, которых у него нет.

КОММЕНТАРИЙ ПУБЛИКАТОРА № 1

Отрывок рукописи Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова, оза­главленный «Полет на Юпитер» (Записки сумасшедшего), был получен мною по почте — в голубом конверте с припиской красным карандашом «Немедленно пе­реслать в ближайшее представительство внеземной цивилизации».

Хотя последние слова и показались мне не вполне ясными, я не стал ломать голову над их разгадкой, а поспешил передать дневники издателям.

Поспешность мою объясняет тот общественный интерес, который вызывали содержащиеся в послании сведения.

Вспомните, сколько было толков по поводу исчезновения депутата Векшина.

Одни утверждали, что Векшин уворовал у господина Собчака книгу из шес­ти статей городского бюджета и теперь скрывается, поскольку Собчак заявил о противоправном поступке Векшина не в правоохранительные органы, а в мафию. Предполагалось, что Векшин укрылся за границей в одной из стран-изгоев, куда длинные руки мафии не могут пока дотянуться.

Высказывалось и другое мнение.

Сообщали, что Векшин укрылся в Израиле, и поскольку он принял тамошнее гражданство, Израиль отказался выдать Собчаку и его самого, и украденные им шесть статей городского бюджета. А чтобы никто не беспокоил Векшина, Собчаку и нанятому им Кобзону отказали во въездных визах в Израиль...

Появлялись и другие публикации.

Исчезновение Векшина связывалось, например, с происками красно-корич­невых элементов, для которых деятельность Векшина якобы представляла серь­езную опасность... Статья, посвященная этой версии, так и называлась — «Ру­дольф — незаживающая рана демократии».

Любопытно, что нашлись журналисты, связавшие исчезновение депутата Век­шина с действиями чеченских бандформирований, требующими немедленного прекращения контртеррористической операции в Чечне.

Нет никакой нужды перечислять все версии, которые выдвигались по поводу исчезновения Векшина. Эта трагедия долгое время занимала умы прогрессивной общественности.

Повторю, что именно этот широкий общественный интерес к исчезновению депутата Рудольфа Николаевича Векшина и заставил меня поспешить с предани­ем гласности дневников Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова.

Мне казалось тогда, что если будет раскрыто это страшное преступление, сдви­нутся с мертвой точки и расследования других ужасающих преступлений нашего времени.

Вот так я думал, так полагал, так рассчитывал.

В спешке, связанной с подготовкой рукописи к печати, я вычеркнул из нее и последний абзац, не вдумываясь в глубинный смысл его...

А зря.

Как выяснилось в дальнейшем, в портфеле находилась рукопись, которую Ге - рой Вселенского Союза, поэт Федор Шадрунков, пересылая мне свои дневники, еще не читал и которую, прочитав, он прислал мне с пометкой «Немедленно пере­дать в ближайший корпункт инопланетных средств массовой информации» через моего приятеля доктора, работающего в закрытой спецклинике...

Рукопись эта существенно обогащала и изменяла смысл всех дневников Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова...

ПОКА НЕ ЗАПЕЛ ПЕТУХ

(записки Ш-С. из портфеля Героя Вселенского Союза Федора Шадрункова)

Жизнь Бориса Николаевича Ельцина началась, как известно, с того, что он утонул...

Этот неоспоримый факт его биографии ставит меня, скромного исследователя, в крайне затруднительное положение. Создать жизнеописание партийного и госу­дарственного деятеля, который, оказывается, еще в младенчестве утонул, — дело, что и говорить, трудное.

Нет образцов, подражая которым, можно уверенно приниматься за работу.

Разнороден и материал исследования... Телепередачи и сказания об оживаю­щих мертвецах, «Демонология» Бодена и «Исповедь на заданную тему» самого Б.Н. Ельцина, страшные легенды и свидетельства периодики. Да и круг будущих героев книги — упыри и депутаты, партаппаратчики и оборотни, вурдалаки и де­мократы...

Помню, еще в детстве слышал рассказ про мужика.

Возвращаясь домой ночью, он проходил мимо кладбища, и вдруг навстречу приятель.

— Привет! — говорит. — Пошли ко мне.

А мужик сильно выпивший был, не сообразил, что давно уже умер приятель. Пошел за ним...

Пришли в какую-то избу, и одну рюмку ему налили, и другую. И еще бы выпил мужик, да посмотрел вокруг и вдруг заметил, что окон в избе нет...

И опомнился сразу.

— Ну, прощевай, — говорит. — Пойду до дому.

А приятель не пускает, еще наливает рюмку.

— Нет! — говорит мужик. — Пойду.

— Ну, тогда хоть коня у меня возьми, быстрее доедешь.

Видит мужик, что не отвязаться ему, вскочил на коня и помчался — дух захва­тывает от ужаса. То ли по земле несется конь, то ли по небу, а только вокруг моги­лы открытые и из могил мертвецы встают и руками к мужику тянутся... А главное, конца-краю этому кладбищу не видать...

Семьдесят с лишком лет мужик скакал, и уже и сил не осталось, и сам не знает- не ведает, куда заехал, но тут петух пропел.

Смотрит мужик, действительно, могилы вокруг, да и сам он на надгробном камне верхом сидит...

Вот об этом заблудившемся в непроглядной ночи человеке и вспоминаю я, ког­да возникает в зыбкой мертви телеэкрана то синеватое, то смертельно белое лицо Бориса Николаевича.

И тогда странное волнение охватывает меня, снова вспоминаю я сказку и мне, как тому мужику, хочется вскочить на подведенного коня и пуститься — только скорее, скорее отсюда! — в неведомый путь. И дай Бог, чтобы, как в сказке, петух успел пропеть вовремя...

Глава первая

О важнейшем событии своей биографии Борис Николаевич Ельцин пишет так:

«Крещение проводилось самым примитивным образом — существовала бадья с некоей святой жидкостью, то есть с водой и какими-то приправами, туда опускали ребенка с головой, потом визжащего его поднимали, нарекали именем и записывали в церковную книгу. Ну и, как принято в деревнях, священнику родите­ли подносили стакан бражки, самогона, водки — кто что мог...»

Сделанное нами выделение несколько нарушает сказовую интонацию прозы Ельцина, ту особую атмосферу доверительности и бесстрашия, коей пронизаны страницы его «Исповеди», но — куда же денешься? — мы вынуждены жертвовать художественностью, дабы помочь читателю почувствовать всю глубину истины, скрытой в этих незамысловатых словах. Впрочем, к этому мы еще вернемся, а сейчас продолжим прерванную цитату:

«Учитывая, что очередь до меня дошла только во второй половине дня, свя­щенник уже с трудом держался на ногах. Мама, Клавдия Васильевна, и отец, Николай Игнатьевич, подали ему меня, священник опустил в эту бадью, а вынуть забыл, давай о чем-то с публикой рассуждать и спорить... »

Вот все так и было...

Не правда ли, сцена достойная пера Шекспира или хотя бы Толстого? Слов­но воочию видишь, как священник хлещет стаканами самогон, а вокруг визжат дети, и священник, понюхав рукав рясы, протягивает руки к младенцу-Ельцину, а затем... швыряет его в бадью. И когда поворачивается к мужикам, уже и не дере­венские избы вокруг, а нижегородское торжище, взволнованные, дышащие умом и отвагой лица... Женщины срывают с себя серьги и ожерелья, а на помосте, над гудящей толпой — не пьяный сельский священник, а сам гражданин Минин.

— Не пощадите себя, и жен, и детей своих! — гремит его голос. — Спасем, братия, Святую Русь!

Глава вторая

Расписывая эту сцену, мой знакомый, поэт Федя Шадрунков, заметно взволно­вался, голос его дрожал, глаза блестели.

А я слушал его и думал, что нет, нет-нет, господа патриоты, не правы те из вас, которые полагают, будто бы сельский священник, прозрев гибельное для России предназначение младенца-Ельцина, сознательно решил утопить его в бадье...

Не правы...