— Перестань, — поморщилась Майя. — У меня своя голова на плечах. К тому же я видела и не поинтересовалась. Подумала — обычное предупреждение для всех.

Макаров сел, подобрав под себя ноги. В ее словах почудилось ему высокомерие, но он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить своему впечатлению.

— Как-то ты нехорошо говоришь, Майя. Разве мы не такие, как все?

— Но ведь мы лучше тренированы, — чутко уловив перемену настроения, она не могла понять причины осуждения, но посчитала нужным уточнить: — Реакция побыстрей…

— Да, нас готовят к перегрузкам, к работе в экстремальных условиях, но если у человека только на этом основании появляется комплекс исключительности, это очень плохо, Майя.

— Ну что ты говоришь? Я же так не думала!

— Знаю, — нетерпеливо мотнул головой Саша. — Я ведь не только о тебе. Обо всех. Каждый из нас по-своему заражен самомнением. У тебя это проявилось от сознания собственной силы и ловкости, у Миши потому, что его интуиция — действительно дар природы, у Симы щегольство вообще в характере, я тоже деру нос, когда мне удается найти красивое решение…

— Но ведь мы люди! — взмолилась Майя, подавленная его неколебимой логичностью.

— Вот именно. Люди. И у нас есть слабости. Важно, чтобы они не перерастали в недостатки.

— Туманно, Сашенька. Общие слова. Я все еще не вижу гавани.

— Сейчас прояснится, — пообещал Макаров. — По статистике, всякого рода происшествия, или точнее, несчастные случаи с людьми, привыкшими к работе в сложных условиях, чаще происходят в обыденной обстановке. Это понятно. Во-первых, происходит естественное расслабление, а во-вторых, именно такая обстановка порождает чрезмерную уверенность в себе, в своей реакции, в своих способностях и силе. Вот я и подумал, что наши слабости при обычных условиях могут оказаться гипертрофированы, если мы не станем обращать на это внимания. Убедил?

Майя пожала плечами.

— Не знаю. Существует, конечно, пакостный закон расплаты за самоуверенность. Ты замечал: стоит лишь похвалиться тем, что тебе хорошо удается, — и тут же сбой. Будто кто-то подсматривает за тобой и подталкивает в нужный момент руку. Недаром древние, боясь спугнуть удачу, никогда не говорили о деле прежде, чем оно было выполнено, а если оговаривались, тут же старались снять заклятие установленным ритуалом. Это я понимаю. Мы тоже едва не поплатились за излишнюю самоуверенность, но что касается остального, извини… Реникса какая-то!

Саша смущенно задвигал плечами. Вся его стройная гипотеза посыпалась, как тот разнесчастный керн из колонковой. Поди теперь разбери, что истинно, что ложно.

— Видишь ли, я просто высказал предположение… Во всяком случае — подумать и понаблюдать надо.

Майя поднялась и насмешливо глянула на него сверху. Она снова обрела уверенность и не хотела упускать инициативу.

— А не кажется ли тебе, что ты просто зарвался, дорогой мой любитель обобщений?

В ночную смену работал Макаров, но Субботин, успев к этому времени отдохнуть и даже вздремнуть, отправился с ним вместе, рассчитывая подежурить до завершения скважины. Он уже сожалел, что согласился с Самсоновым бурить до подвозки тампонажной глины. Этот компромиссный вариант мало что давал геологии, а для палеомагнитного изучения и вовсе был бесполезным, так как ниже, на глубине, фиксировался перерыв в осадконакоплении, а следовательно, будет перерыв и в палеомагнитной летописи. С другой стороны, если не бурить, геолог подумает, что они просто поленились, это в любом случае неприятно…

Они пришли за полчаса до конца смены. Майя заканчивала приборку на буровой. С чисто женским пристрастием она протирала капсулы с керном от пыли и приставшей к ним снаружи глины… На каждом керновом ящике красовался номер скважины и интервал проходки. Все ящики были аккуратно закрыты на застежки.

— Как это ты еще ящики в стопы не составила? — пошутил над ее усердием Субботин.

— Я хотела, но одной неудобно, — приняла его слова всерьез Майя.

— Слушай, он наговорит, — улыбнулся Саша. — Давай включай свои рычаги в две джентльменские силы. Нечего эксплуатировать женское пристрастие к порядку. Ящики действительно надо составить.

Сменившись, Майя присела рядом с Субботиным, который никак не мог разрешить сакраментальный вопрос: бурить или не бурить! И оттого выглядел сумрачным.

— Миша, нельзя быть все время таким серьезным.

— Будешь серьезным. Аркадий Михайлович приказал бурить скважину до подхода машины с тампонажной глиной. С нашими темпами это может обернуться в лишние полета метров, если не больше.

— Может, ему так нужно?

— Не думаю. Просто гонит метраж.

— Зачем?

— С одной стороны, вдруг встретится что-нибудь интересное. Геология, как он говорил, наука не точная. С другой, побаивается, чтобы не случилось аварии: если скважина простоит, может прихватить обсадные трубы, а пока идет бурение, этого не случится.

— Но при нашей мощности и прочности труб…

— Он может и не знать возможностей станка или перестраховывается на всякий случай. Посчитай, сколько потеряно времени, пока проходили дублирующие скважины. Теперь он не хочет рисковать.

— И все же, глубже, чем необходимо, на мой взгляд, бурить не следует.

— Саша тоже так думает. Значит, на том и порешим.

Миша повеселел. Сбросив груз сомнений, он почувствовал облегчение.

— Пойдем, я тебя провожу, а то целый день не виделись!

Чем дальше они уходили в темноту из освещенного круга буровой, тем больше сближались их фигуры. Или это только казалось Макарову? Недаром Сима любил говорить: «Темное это дело-любовь!». Наверное, в том отчасти повинна и память предков, уходящая в глубь веков, когда существовало неравенство или вражда, и любящие не могли открыто проявлять свои чувства, а ждали благословенной темноты… Кто его «знает? Саша вздохнул. Сам он не имел опыта в таких делах. И не потому, что в институте не было девушек красивее Майи. Просто ни одна из них не нравилась по-настоящему. Вот хотя бы Светлана Мороз. Она славная, приятная, но как только Майя исхитрится оставить их наедине, сейчас же находит благовидный предлог, чтобы уйти. В последний раз эта ее манера вывела его из себя. Едва она заговорила, что ей нужно что-то там посмотреть, в нем заклубилась такая обида, какой он не испытывал с детства, когда какие-то дяди отобрали у него улов рыбы. Он даже не выслушал Светлану, поднялся и ушел, не проронив ни слова. Через полчаса прибежала Майка и отчитала его, не стесняясь в выражениях, из которых самое безобидное было — грубиян. Она заявила, что он ничего не смыслит в психологии, хотя и заработал на экзамене высший балл, что она застала Светлану всю в слезах и это, к конце концов, просто не по-товарищески и что она больше пальцем о палец не ударит, чтобы восстановить их отношения.

— Какие там могут быть отношения? — вмешался присутствовавший при этой сцене Сима. — Они же имеют одинаковый заряд, а одноименно заряженные тела отталкиваются! У них даже кровь одной группы и резус положительный.

— Иди-ка ты со своим резусом! — рассердилась Гончарова. — Много ты понимаешь! Она просто очень стеснительная! А ты, — обернулась Майя к нему, — ты Задумчивый Кенгуру с замедленной реакцией!

Саша тряхнул головой, отбрасывая неприятные воспоминания, и почувствовал, как у него пламенеют уши. Конечно, обидно: напомнить старое прозвище, да еще прилепленное Мовшовичем, человеком, к которому вся их четверка питала острую неприязнь, но кто на Майку может рассердиться всерьез? Стоит ей заметить, что ты на нее дуешься, она тут же подойдет, возьмет за руку, глянет своими голубыми глазищами — и все: слова уже не нужны. Нет, пожалуй, Гончарова тогда в запальчивости выложила правду о Светлане. А если она действительно держится так от излишней стеснительности? Тогда выходит наоборот: он ей нравится, если не больше! Саша едва не выронил стакан… «Нет, завтра же возьму адрес у Майки!»

Размышления в общем не мешали работе. Как только заканчивался подъем снаряда и последняя штанга появлялась на поверхности, Макаров тут же менял стакан на запасной и переводил рычаг в положение спуска. Большая часть времени уходила на спускоподъемные операции. Вместе с началом подъема пройденные полметра обсаживались трубами, а если трубы в магазине кончались, тут же раздавалось гудение зуммера и мигала лампочка. Словом, оставалось предостаточно времени, чтобы уложить керн и выписать этикетку на пройденный интервал, а раздумья и воспоминания помогали скоротать время между подъемами…

Когда вернулся Субботин, Саша с любопытством разглядывал заключенные в прозрачном цилиндре зеленые пластины глин, разделенные тонкими прослойками песка.

— Сколько прошел по этим глинам? — спросил Михаил, взглянув на керн.

— Восемь метров. Глины пошли очень жирные и плотные. Диафрагма по ним плохо закрывается. Надо бы срезающие лезвия сделать потоньше и поострее.

— Заканчивай последний подъем и закрываем скважину.

— Миша, это всего сто сорок семь метров! Дойдем хотя бы до ста пятидесяти. Всего три метра!

— А зачем?

— Меньше будет разговоров. Все-таки мы работаем на Самсонова, а не он на нас.

— Мы работаем на его идею. Наша задача — получить непрерывный разрез по верхнему палеогену. Непрерывный! Зеленые глины — это уже средний палеоген. Между этими отложениями здешними геологами обычно отмечается перерыв.

— А это можно проверить?

— Что тут проверять? Смена пород в любом случае означает смену условий их образования. Верхние серые глины — континентальные, эти — морские. Ощущаешь разницу?

— Разница, понятно, есть, — не сдавался Александр, — но, насколько я понял, те и другие отлагались в водной среде. И хотя зеленые глины, как ты говоришь, морские, они, если судить по прослойкам песка, — все-таки мелководные образования. Разве не могут крупные озерные бассейны перейти постепенно в морские? Возьми историю того же Каспия! Сначала это было огромное море, составлявшее единое целое с Черным!

— В принципе, Саша, все может быть, — в задумчивости Субботин поскреб подбородок. — Только как сейчас определить, был здесь перерыв в осадконакоплении или его не было?

— Слушай, а если провести магнитный каротаж? На установке есть чувствительный магнитометр, предназначенный для изучения вариаций магнитного поля Луны в зависимости от глубины.

— Ну, получишь вариации магнитного поля Земли, — усмехнулся Михаил. — А дальше что?

— Их можно снять так же, как и само магнитное поле. Получим остаточную намагниченность по всему стволу скважины.

— А обсадные трубы?

Саша захлопал ресницами, потом улыбнулся:

— Миша, я был лучшего мнения о твоих познаниях в области буровой техники. Ты же геолог. Трубы выполнены из немагнитных сплавов.

— Я геолог, а не буровик, Сашенька. Тебе для каротажа необходимо знать параметры труб, а мне важен только их диаметр, хотя, конечно, это не оправдание. Ну, давай попробуем твой магнитный каротаж.

Субботин снял стакан с поднятого снаряда и переместил последнюю штангу в магазин. Площадка для каротажа была подготовлена.

Тем временем Макаров достал из запасника специальную гильзу и соединил ее с кабелем. Включив регистрацию, он нажал кнопку спуска. Стрелки, контролирующие запись по основным параметрам напряженности магнитного склонения и наклонения, устроили такую лихорадочную пляску, что пришлось остановить гильзу. Стало ясно, что вести запись на скорости, пригодной для обычного каротажа, нельзя, и Саша уменьшил ее в десять раз. Теперь один метр гильза с магнитометром проходила за десять секунд. Стрелки повели себя спокойнее. Задав программу троекратного повторения магнитного каротажа, он выбрался из-за пульта и потянулся.

— А спать все-таки хочется, даром что заря такая яркая! — он взглянул на часы. — Скоро три. Каротаж займет часа полтора. Я, пожалуй, вздремну немного. Разбудишь, если что.

Михаил кивнул. Саша, забравшись в кормовой отсек, развернул подвесную койку и тут же заснул,

«Надо ввести восьмичасовую смену, — подумал Субботин. — Тогда будет сдвиг по фазе, и время вахты каждого будет меняться. Саша третьи сутки работает в ночную. Это ненормально. Днем он наверняка не выспался…»

А небо тем временем разгоралось, насыщаясь алыми тонами, пока на северовосточной части горизонта не блеснул раскаленный краешек желто-красного солнца. День обещал быть жарким, но пока роса и холодок пробирали даже сквозь космический костюм, который, впрочем, был распахнут. Субботин проделал утренний комплекс зарядки и согрелся. Затянув застежки на рукавах и груди, он уселся за пульт. Первые диаграммы были готовы. Субботин просмотрел график напряженности и подумал, что он довольно монотонен, только на границе четвертичных отложений и палеогена есть что-то похожее на срыв, да еще с появлением зеленых глин напряженность магнитного поля несколько повысилась. Впрочем, это повышение можно объяснить появлением в песках минералов магнитной фракции: мартита, магнетита и, возможно, ильменита…

Солнце все пригревало, и Михаил тоже задремал. Его разбудил мелодичный звон: программа каротажа была выполнена. Субботин щелкнул тумблером, включая связь с кормовым отсеком.

— Саша, вставай! Готово!

Макаров, сонный, тряся головой и позевывая, появился в отсеке управления.

— Ага! Давай их сюда. Сейчас они у меня заговорят на более понятном языке.

Он ввел одну за другой диаграммы в считывающее устройство электронной машины и, задав программу, стал ждать результата. Через несколько минут машина выдала каротажные диаграммы со снятыми параметрами постоянного и переменного магнитных полей Земли. Графики разительно отличались от первоначальных. От монотонности не осталось и следа. Диаграммы стали сложными, сплошь испещренными отдельными хорошо выраженными пиками и впадинами…

— Как? — Саша довольно потер руки.

— Похоже на настоящую каротажную диаграмму.

— То-то. Я, конечно, увеличил масштаб отклонений, иначе они не были бы так ярко выраженными, но посмотри на график вариаций магнитного склонения. Резкий срыв наблюдается только на переходе к четвертичным, а между серыми и зелеными глинами его нет. Везде закономерная периодичность. Причем заметь: от нулевой линии график смещается то вправо, то влево примерно через равные промежутки. Возможно, переход через нуль знаменует собой инверсию.

Саша взял другую диаграмму и бегло просмотрел ее снизу вверх.

— Здесь такая же картина. Продолжительность палеогена какая?

— Что ты хочешь?

— Считается, что периодичность инверсии — около двухсот тысяч лет. Можно, пожалуй, определить, за какое время образовались эти глины. Посчитать по диаграмме количество инверсий и умножить на двести тысяч.

— Посчитай. Любопытно, что получится. Только за начало отсчета возьми границу с зелеными глинами.

Макаров кивнул и, шевеля губами, принялся считать циклы, достаточно ясно выраженные на графике. Субботин умышленно не сказал о времени формирования той части геологического разреза, которая интересовала Сашу, чтобы полученная информация не повлияла на результаты его вычислений. Ему уже приходилось сталкиваться с тем, что исследователи часто пытаются втиснуть новые факты в рамки своей теории или гипотезы, а если они выходят за установленные ими рамки, невольно так или иначе подправляют эти факты, нарушая тем самым, как говорят научные работники, чистоту опыта.

— Двадцать восемь, — закончил подсчеты Макаров и повернулся к Михаилу. — Это что-нибудь около шести миллионов лет.

— А продолжительность олигоцена исчисляется в двенадцать-четырнадцать, — Михаил потер подбородок и сочувственно посмотрел на друга. Ему самому хотелось, чтобы подсчеты Макарова оказались близкими к реальности, но не получилось… Однако тот не прореагировал на сообщение, продолжая что-то прикидывать, потом спохватился и уставился на Михаила.

— Что такое олигоцен?

— Верхний палеоген. Наши глины, словом.

— Так… — Саша в раздумье покусал нижнюю губу. — Не сходится. А ну-ка напряженность?

Но и диаграмма напряженности палеомагнитного поля ничего не прояснила, поскольку на ней наблюдалась та же периодичность.

— Может, временной промежуток между инверсиями более длительный. Не двести, а четыреста тысяч лет? — высказал он предположение после продолжительного молчания. — Некоторые палеомагнитологи придерживаются именно этой цифры. Тогда все в норме.

— Не торопись с выводами. Вдруг окажется, что здесь просто неполный разрез.

— Пожалуй, — согласился Саша. — У нас еще будет время проверить на других скважинах.

Он поднялся, разминаясь после долгого сидения, но мысли продолжали вращаться вокруг каротажных диаграмм.

— Одно мне пока ясно, — сказал он, не прекращая разминки. — Перерыва в осадконакоплении не было.

— То есть? — всем корпусом повернулся к нему Субботин.

— То и есть! Графики на всех каротажных диаграммах ритмичны. Срывов и резких отклонений нет, а это вполне надежные признаки.

— Тогда надо бурить до четкого перерыва!

— Этим я сейчас и займусь, пока вахта не кончилась. Только тебе следует убедить Самсонова, чтобы не снял буровую, пока не получим надежного результата. Ладно, я пошел.

— Поздно схватился, — усмехнулся Субботин. — Вон Смолкин торопится на смену.

— Неужели уже шесть часов?

— А ты как думал?

Сима, увидев издали, что агрегат стоит, над скважиной висит измерительная, как ему показалось, гильза и по-прежнему включены все осветительные приборы, забеспокоился и на буровую примчался запыхавшись, но, увидев, что все в порядке, рассердился:

— Дрыхли? — спросил он без всякой дипломатии.

— Нет, проводили каротаж.