Хосе Ризаль

Жениху было не более семнадцати лет, невесте — одиннадцать. Обычай обручать детей, часто даже без их согласия, был очень распространен на Филиппинах.

Дядя Антонио охотно видел в Ризале будущего зятя. Пылкий и талантливый юноша, блестяще окончивший «Атенеум» и зачисленный в 1877 году в манильский университет св. Фомы, нравился ему всегда. Даже впоследствии, когда на Хосе обрушились гонения монахов и колониальных властей, дядя пытался помочь ему. Он был одним из тех, кто облегчил Ризалю возможность тайного бегства в Европу.

Выбор карьеры

Двадцать шестого марта 1876 года Хосе Ризаль окончил «Атенеум» со степенью бакалавра искусств, единственной степенью, которую давало это учебное заведение. Ему предстоял выбор дальнейшей специальности. Выбор был крайне ограничен. Для филиппинского юношества были открыты только две возможности — стать юристом или врачом. Философский факультет был монополизирован испанцами. Университет св. Фомы, единственный на Филиппинах, был старейшим учебным заведением островов. Основан он был еще в 1603 году, через тридцать три года после захвата Манилы испанцами.

В университете уже почти три века властвовали доминиканцы, наложившие на немногие предметы, преподаваемые в университете, свою мертвящую теологическую печать. Всякая свободная мысль душилась в университете св. Фомы самым откровенным и неприкрытым иезуитскими ухищрениями образом.

В апреле 1877 года Ризаль зачислен в университет. Но это — уже не прежний мальчик, попавший в Манилу из маленького провинциального городка, преклоняющийся перед героическими фигурами испанской истории и воспевающий Магеллана.

Столкновение с жизнью и с представителями молодого либерального поколения нарождавшейся филиппинской буржуазии способствует росту его критического отношения к колониальной действительности. Ризаль — еще верный сын Испании, но в то же время он уже осознает себя филиппинцем. Он желает бороться за лучшее будущее своей родины, он хочет видеть превращение ее из падчерицы Испании в ее любимую дочь.

После подавления Кавитского восстания испанская реакция сумела на время создать на Филиппинах иллюзию успокоения. «Порядок» поддерживался продолжавшимися арестами и высылками из Манилы представителей либеральной интеллигенции. Эти репрессии временно приглушили на Филиппинах всякое открытое обсуждение и требование реформ, самую умеренную критику колониального управления и монашеского засилья.

Но репрессии не могли остановить процесса постепенного формирования национально-освободительных идей. Экономические предпосылки для национального объединения островов усиливаются вместе с проникновением капитализма. Сахарные плантации и заводы, табачные фабрики подчиняют себе отдаленные провинции, втягивают крестьян в производство товарных сырьевых культур.

В своих романах Ризаль впоследствии прекрасно показал надежды безземельных крестьян и бедняков, скопивших ценой лишений сумму, необходимую, чтобы арендовать участок земли и засадить его сахарным тростником. Но не менее ярко отражены в произведениях Ризаля и те противоречия, неразрешимые в рамках неограниченного господства монашеских орденов и произвола чиновничества, на которые наталкивалось развитие производительных сил колонии.

В романе «Эль Филибустерисмо» история крестьянина Талеса, такай типичная для Филиппин, трагична по своей простоте и обыденности.

В жестокой борьбе с природой и лишениями бедная семья отвоевывает у девственного леса клочок пашни. Во время расчистки гибнут от малярии жена и дочь Талеса… Но земля расчищена, уже посажен сахарный тростник. Отец и дед мечтают о будущих доходах, об отправке второго ребенка учиться в Манилу — заветное стремление каждого филиппинца. Но появляются представители монашеского ордена, которому принадлежат все лучшие земли округа. Монахи претендуют и на расчищенный с такими муками клочок земли, они требуют арендную плату. Пустяки, всего несколько песо в год. Талес решает заплатить эту скромную сумму. Она кажется ему незначительной, он ждет хорошего урожая. Создается прецедент. С каждым годом алчные монахи без всякого права требуют все более и более высокой арендной платы.

Возмущенный крестьянин начинает неравную борьбу в продажных судах. Конечно, монахи торжествуют. Жизнь нескольких «индио» загублена, зато на несколько гектаров увеличились владения монашеского ордена.

Так уродливо преломляются в колониальных условиях испанских Филиппин проникающие капиталистические отношения. Усиливается глухое недовольство широких трудящихся масс.

Мрачный режим политического бесправия и попытки подавить всякую мысль о реформах только ускоряют рост недовольства передовой части населения.

Пропаганда реформ переносится за пределы колонии. Растет число вольных и невольных эмигрантов в европейских столицах, в Гонконге, даже в Америке и Австралии.

Между эмигрантами и Манилой налаживается живая связь. Несмотря на все препятствия властей, на острова проникают испанские оппозиционные либеральные газеты. Даже среди испанских колонизаторов на Филиппинах растет число приверженцев реформы одряхлевшего испанского абсолютизма. Их подогревают многочисленные, хотя и неудачные, революционные восстания и военные перевороты в далекой метрополии. Среди испанских резидентов на Филиппинах уже возникают первые масонские ложи. Некоторые втайне являются карлистами — страшное преступление, за которое карает королевская власть.

В этих условиях, прикрываемые внешней лояльностью колониальным властям и церкви, растут либеральные настроения среди филиппинской буржуазии и мелкобуржуазной интеллигенции.

В университете Ризаля ждет разочарование. Он встречает там не только мертвящую схоластику преподавания, но и враждебное отношение к себе руководителей-доминиканцев.

Извечное соперничество между доминиканцами и иезуитами вызвало в университете недоброжелательство к лучшему ученику иезуитской коллегии.

В юном Ризале, с его стремлением быть полезным своему народу и горячей любовью к своей родине, монахи видели будущего опасного «патриота» и либерала.

Несмотря на неблагоприятную обстановку в университете, Ризаль с обычным увлечением углубляется в занятия медициной. Он решает стать врачом. Ему кажется, что в качестве врача он сможет принести наибольшую практическую пользу филиппинскому народу. Действительно, отсутствие медицинской помощи увеличивало гибельные последствия различных эпидемий, косивших десятки тысяч человек ежегодно. Не только малярия и туберкулез поражали целые районы Филиппин, но и холера никогда не прекращалась даже в предместьях Манилы. Толпы прокаженных бродили по дорогам страны и протягивали за подаянием кокосовые чашки своими изъеденными язвами руками у дверей бесчисленных церквей. Оспа и различные глазные болезни — результат грязи, нищеты и скученности — лишали зрения тысячи филиппинцев.

Изучая медицину, Ризаль не забывает свои литературные увлечения. Тематика его поэтического творчества уже отражает изменения в его мировоззрении.

В 1879 году манильский «Лицей искусства и литературы» объявил конкурс филиппинских поэтов «туземцев и метисов». Девятнадцатилетний Хосе посылает на конкурс свои стихи и получает премию. Представленное им стихотворение называлось «К филиппинской молодежи». Оно уже свидетельствует о пути, пройденном молодым поэтом от гимнов в честь Магеллана к воспеванию национальной идеи, хотя еще в очень робкой и вполне лояльной форме. В этом стихотворении уже звучат те гражданские мотивы, которые в дальнейшем превращаются в основную ось литературных произведений Ризаля. Поэт призывает своих сверстников вести Филиппины к светлому будущему, взывая к «величавому гению своей страны», называя филиппинское юношество «прекрасной надеждой отечества».

Призыв нашел живой отклик в сердцах филиппинской молодежи. Еще в «Атенеуме» вокруг Хосе группировались воспитанники-филиппинцы. После появления обращения «К филиппинской молодежи» имя Ризаля становится популярным в национально-прогрессивных кругах.

Вместе с тем стихи и то впечатление, которое они производили на филиппинское общество, привлекают к Ризалю опасное внимание властей и официальной печати. Филиппинцам того времени не полагалось знать другого отечества, кроме Испании. Надо было забыть собственную историю и культуру, как не стоящие внимания. Три века испанские монахи делали все возможное, чтобы уничтожить даже всякие следы литературы, когда-то существовавшей на островах. И вдруг «дерзкий индио» осмеливается обращаться к филиппинцам, как к сыновьям своей страны, к гению своей страны, называет Филиппины своим отечеством. Эта неслыханная дерзость и должна была создать Ризалю в глазах властей репутацию опасного патриота и вольнодумца.

В 1880 году манильский «Лицей искусства и литературы» объявил новый конкурс по случаю… юбилея Сервантеса (333 года со дня рождения). Ризаль написал аллегорическую поэму «Совет богов», за которую ему также была присуждена первая премия. Но на этот раз Ризаль не получил ее. Когда выяснилось, что автор премированного сочинения — филиппинец, премию передали какому-то испанцу. Хосе тяжело переживал оскорбление, нанесенное ему лично и в его лице всему его народу. Он попытался отомстить драмой в стихах «На берегу Пасига», публично разыгранной 8 декабря 1880 года воспитанниками «Атенеума», — молодой поэт не терял с ними тесной связи и после поступления в университет.

Уже то обстоятельство, что пьеса Ризаля могла быть разыграна учениками иезуитской коллегии, достаточно свидетельствует о ее невинном характере. Однако отдельные места были нетерпимы с точки зрения колониальных властей. Одним из действующих лиц пьесы Ризаль вывел самого сатану и заставил его произносить обличительные речи против Испании и ее колониальной политики. На представлении присутствовали, как полагалось, члены тайной полиции. Они, конечно, заметили впечатление, произведенное на публику святотатственными монологами: «Хороша Испания! Даже самому дьяволу от нее тошно», — и не замедлили донести об этом.

Отношение колониальных властей к Ризалю определилось. Он был причислен к неблагонадежным элементам, на которые в любой момент могла обрушиться карающая рука испанского «правосудия». Становилось ясно, что Хосе Ризалю не придется окончить манильский университет, что так или иначе колониальная администрация сумеет устранить его.

Приблизительно в это же время с ним произошел еще один очень характерный инцидент, ярко иллюстрирующий бесправие филиппинского населения, произвол и жестокость колонизаторов. Этот случай прибавил последнюю каплю в и без того переполненное обидой за себя и за свой народ сердце молодого человека.

В одно из своих посещений отцовского дома в Каламбе Хосе как-то вечером вышел на улицу. Попав из яркого света в темноту тропической ночи, он не мог заметить и узнать проходившего мимо человека. Внезапно прохожий повернулся к нему с бранью и ударил его шпагой по спине. Хосе слишком поздно обнаружил, что это был жандарм гражданской гвардии, которому он, как филиппинец, должен был низко поклониться. На испанцев это правило не распространялось, но филиппинцы обязаны были выражать таким способом преданность правительству и престолу. Не снявший шляпы перед таким важным лицом Ризаль являлся виновным чуть ли не в оскорблении величества.

Ризаль попробовал пожаловаться на жандарма, но встретил лишь презрительное равнодушие. У «индио» не было прав, которые испанский солдат должен был бы уважать. Лучше бы Ризалю не поднимать шума из-за пустяков, а поблагодарить «оскорбленного» им солдата за то, что тот пощадил ему жизнь.

Горечь обиды за несправедливо отнятую премию, оскорбления, полученные от испанского солдата, и, главное, презрительное невнимание к его жалобам впервые заставляют Ризаля подумать об отъезде с Филиппин, прислушаться к советам друзей, которым он раньше энергично возражал.

Друзья и родные Ризаля уже давно советовали ему уехать за границу и там закончить свое образование. Они убеждали его покинуть свою страну, прежде чем преследования властей обрушатся на него. Доказывали, что филиппинец не в силах ничего добиться на родине. И только получив специальное образование в Европе или Америке, сможет завоевать признание на Филиппинах.

Но выбраться с Филиппин Ризалю было не так-то легко. Чтобы выехать, надо было, помимо денег, получить паспорт, а молодой поэт был, конечно, последним, кому полиция выдала бы его. Опасно было выпустить из-под надзора этого певца «своего отечества», осмеливающегося критиковать метрополию и сеющего мятежные идеи в умах туземной молодежи.

Наконец, после долгих хлопот друзьям Ризаля удалось обойти все препятствия. Двоюродный брат Хосе умудрился достать заграничный паспорт на чужое имя, брат Пасьяно и дядя Антонио, отец его невесты Леоноры, раздобыли денег, сестра Люсия отдала свое бриллиантовое кольцо, отец также обещал свою денежную поддержку.

Чтобы обмануть бдительность полиции, Хосе уехал из Манилы в Каламбу якобы погостить к родителям. Шифрованной телеграммой его известили о времени отхода парохода. Он тайно вернулся в Манилу и пробрался на пароход, где мы и застали его.

В Мадриде

В Маниле и Каламбе исчезновение Ризаля вызвало большой переполох. Заметая следы беглеца, верный Пасьяно бегал по городу в поисках «пропавшего» брата и даже туманно намекал на возможность убийства или самоубийства.

Жандармы обыскали и перерыли всю Каламбу. Вся манильская полиция была поставлена на ноги. Хосе искали так, словно скрылся не молодой поэт, автор нескольких вольнодумных стихотворений и пьес, а государственный преступник, колеблющий основы испанского колониального господства на Филиппинах. Когда факт отъезда за границу был окончательно установлен, негодование властей и монахов не знало предела — они чувствовали в Ризале будущего опасного врага. Он должен будет ответить за свое дерзкое бегство, а вместе с ним понесут ответственность и его родственники — все Меркадо, Ризали и Реалондо.

Но время расправы еще не наступило, да и сам «преступник» был недосягаем. Виновник полицейской суеты достиг благополучно Сингапура. Здесь он благоразумно пересел на французский пароход и через Марсель прибыл в Барселону.

Широко раскрытыми глазами глядел вырвавшийся из колониальной тюрьмы юноша на мир. Без устали заносит он свои наблюдения в записную книжку и делает многочисленные меткие карандашные зарисовки.

В Барселоне, где в то время находилось уже довольно много филиппинцев, Ризаль прожил несколько месяцев, с интересом приглядываясь к никогда не прекращавшемуся революционному брожению. О Барселоне, одном из немногих крупных промышленных городов Испании, Энгельс писал, что история его знает больше баррикадных боев, чем история какого бы то ни было другого города в мире.

Ризаля поражает относительная свобода слова и печати, так непохожая на нетерпимость и жестокую цензуру клерикальных властей на Филиппинах. Почему в Барселоне можно выражать, даже в печати, мнения, за которые в Маниле не миновать казни на Багумбаянском поле? — задает себе вопрос Ризаль. Испания и Филиппины находятся под властью одного короля, правительству одинаково несносны критика и революционные выступления как в Барселоне, так и в Маниле, но почему же такая несоизмеримая разница? И ему кажется, что причину следует искать в недостаточном объединении филиппинского народа, в отсутствии солидарности и культуры. Надо нарушить вековую спячку, пробудить национальное самосознание народа, победить его инертность — результат векового угнетения.

Ризаль направляется в Мадрид и в том же 1882 году поступает на медицинский факультет университета. Следующие годы — период упорной и напряженной работы. Страстно и целеустремленно Ризаль отдается углубленному изучению медицины. Не довольствуясь этим, он одновременно посещает философский факультет, а вне университета занимается живописью и лепкой, изучает языки.

Языками Ризаль овладевал с поразительной легкостью. С детства он, кроме родного тагальского языка, знал испанский; в школе усвоил греческий и латинский; в Мадриде овладел французским, английским и итальянским языками. Позже к ним прибавилось знание немецкого, арабского, санскритского и древнееврейского языков и каталонского наречия. Английским языком он пользовался для записи путевых впечатлений, немецким — для научных работ, французским — для переписки с друзьями, испанским — для политических памфлетов и беллетристики, тагальским — для популярной литературы.

В мадридском университете Ризаль быстро обратил на себя всеобщее внимание. Не прошло и нескольких недель, как весь университет говорил о талантливом филиппинце, его блестящих успехах во всех науках и о его монашеской жизни. Он почти не показывался в кафе, клубах и кабачках, где любили проводить время студенты.

Кружок друзей Ризаля состоял из десятка-другого филиппинцев, одного англичанина и одного немца. Друзья собирались в скромном маленьком кафе почитать лондонские газеты, поиграть в шахматы или домино. Показываясь здесь довольно редко, Ризаль неизменно являлся душой и центром всего кружка. Он непрочь был поиграть в шахматы, и играл очень хорошо, но предпочитал горячие споры. Часто, слушая речи товарищей, он делал наброски карандашом, карикатуры, к сожалению, не сохранившиеся. В последнее свое посещение этого кафе перед отъездом из Мадрида он набросал на мраморе непокрытого стола карикатурные портреты всех присутствовавших. Их стерла тряпка лакея, но через несколько лет хозяин кафе дорого дал бы, чтобы они уцелели. Их стоимость превысила бы, пожалуй, стоимость всего кафе. В Мадриде Ризаль вел ту же трудовую жизнь, к какой привык еще в «Атенеуме». Усиленные занятия медициной не мешали ему поглощать массу книг исторического и политического содержания, изучать французских, немецких и английских классиков. Особенно увлекался он историей Соединенных Штатов, видя в ней урок национально-освободительной борьбы колоний. Единственное развлечение, которое он себе позволял, было посещение театра, когда это допускал его тощий кошелек. Присылаемых из дому денег не всегда хватало даже на его скромную жизнь, и он вынужден был давать уроки.

В Мадриде, как и в Барселоне, Ризаль еще далек от активной политической жизни. В среде филиппинских эмигрантов, с которыми он был более или менее тесно связан, пробуждение национально-освободительных идей находилось в этот период в самом зачаточном состоянии.

Бежавшие от угрозы арестов и преследований зажиточные филиппинские семьи, европейски образованная филиппинская молодежь пока осмеливались мечтать лишь о скромных реформах, даруемых самой Испанией. Поддержку своим надеждам либеральная филиппинская интеллигенция искала у прогрессивной части испанской буржуазии.

Нарождавшаяся испанская промышленная буржуазия видела необходимость реформ существовавшей системы колониального управления, мешавшей более современной эксплуатации колоний. Антиклерикальные круги испанской интеллигенции стремились ограничить политическое и экономическое засилье монашеских орденов в колонии.

В 1882 году, в год поступления Ризаля в университет, в Мадриде возникает испано-филиппинский кружок. Он пытается издавать свой орган «Журнал испано-филиппинского кружка». Однако организационная и идейная слабость либеральных основателей кружка сказывается и на журнале. Его направление — колеблющееся, неопределенное. Журнал быстро прекращает свое существование, сыграв все же известную роль в объединении умеренных либеральных сторонников реформ в Испании и на Филиппинах.

Как бы перекликаясь с ним, в том же году в Маниле возникает журнал «Диорионг Тагалог», основанный Марсело дель Пиларом. Несмотря на все репрессии колониальной цензуры, этот журнал достаточно сильно отражает протест филиппинского народа против угнетения и произвола испанских монахов.

Таким образом, Мадрид не явился для молодого Ризаля той школой, в которой его искренние, но смутные стремления помочь своей родине и своему народу могли бы получить действенное устремление.

Первые литературные шаги Ризаля в Европе — статьи, стихи, очерки, напечатанные в «Ревиста» и других органах, еще далеки от тех социальных мотивов, которые впоследствии развернулись в широкое полотно обличительного романа.

Помимо специальных научных статей, он печатает ряд лирических стихов, очерки Мадрида, путевые наблюдения; некоторые его статьи, например «Любовь к родине», находят путь на Филиппины. Дель Пилар помещает их в «Диорионг Тагалог» под псевдонимом «Лаонг Лоан». Напечатанные на родном языке, они проникают в народные массы, будят национальное самосознание филиппинцев.

Изыскивая лучший способ борьбы с невежеством и забитостью своего народа, в чем он видит главное зло Филиппин, молодой студент решает написать большое беллетристическое произведение. В увлекательной романтической форме оно должно пробудить сознание народа, стремление к знанию и единению, показать пути к освобождению от рабской зависимости при помощи просвещения и объединения.

Говорят, что на эту идею Ризаля натолкнуло чтение «Хижины дяди Тома» Бичер Стоу. Другие биографы считают, что Ризаля вдохновил «Агасфер» Эжена Сю.

В «Хижине дяди Тома» картина бесправия и жестокого угнетения негров в Америке невольно напоминала Ризалю хорошо знакомую филиппинскую действительность. В «Агасфере» описания интриг и преступлений иезуитов воскрешали в его памяти произвол и издевательства монахов на далекой родине.

Ризаль предлагал своим филиппинским друзьям из «испано-филиппинского кружка» написать сообща такую книгу и иллюстрировать ее силами филиппинских художников. Но его предложение не встретило отклика. Ризаль принялся за работу один и написал в Мадриде несколько глав. Усиленная подготовка к окончанию университета заставила его прекратить работу над романом, но и после этого Ризаль не переставал его обдумывать.

Не по летам серьезный и образованный, человек разнообразных блестящих способностей, Ризаль был на несколько голов выше своих товарищей. Но он опередил своих сверстников и в другом: он понимал всю необходимость объединения для совместного служения родине. Буржуазная филиппинская молодежь, среди которой приходилось вращаться Ризалю в Мадриде, признавая его авторитет и превосходство, гордилась им. Но Ризалю не удавалось еще объединить своих сородичей в какой-нибудь организации.

Странствия по Европе

В июне 1884 года, в возрасте двадцати двух лет, Ризаль уже окончил университет со степенью кандидата медицины и оценкой «прекрасно». Через год, 19 июня 1885 года, он сдал выпускные экзамены по философии и литературе и получил ученую степень с оценкой «превосходно». Ученая степень доктора медицины была получена им, лишь три года спустя, потому что у него не хватало средств для внесения необходимой платы.

Теперь Ризаль намеревался заняться практикой в лучших глазных клиниках Европы, а попутно изучить политический и общественный строй европейских стран, выяснить основы их прогресса, чтобы перенести все пригодное на родную почву архипелага.

Покинув Мадрид, Ризаль кочует по Европе. Он стремится довести до совершенства свое медицинское искусство, но деятельная мысль толкает его на углубленное изучение все новых проблем.

В 1885 году мы застаем его в Париже неутомимым клиницистом, ассистентом известного окулиста, доктора Веккерта. Через год он уже в Германии — посещает гейдельбергский, затем лейпцигский университеты. Из Лейпцига направляется в Берлин, чтобы работать под руководством знаменитого этнолога Вирхова. Ризаль не прекращает своих упорных медицинских занятий, но в кругу его интересов медицина занимает, быть может, наиболее скромное место.

В длинном списке начатых и часто незаконченных работ Ризаля — статей, планов и набросков исследований — мы почти не встречаем медицинских тем. Отзывы медицинских светил, под руководством которых Ризаль работал в Европе, слава прекрасного врача, привлекшая к нему впоследствии в Гонконге и на Филиппинах десятки пациентов из других стран, свидетельствуют о его высокой квалификации. Но увлекается он не медициной. Ризаль избрал медицину своей специальностью, надеясь, что в качестве врача он сможет принести своему народу наибольшую пользу. Но его привлекают более жгучие социальные проблемы. Уже в Гейдельберге он тщательно изучает психологию, в Лейпциге, затем в Берлине он поглощен этнологией, изучает расовый вопрос. Эти его научные изыскания далеки от сухого академического накопления фактов. Ризаль преследует другую цель — опровергнуть господствующую в буржуазной этнологии теорию «высших и низших рас», теорию, при помощи которой европейские колонизаторы стремятся оправдать и закрепить подчиненное положение колониальных народов.

Еще в школе у Хосе созрело твердое убеждение, что между повелителями испанцами и угнетенными филиппинцами не существует никакой «естественной», расовой разницы. Наблюдения над товарищами по школе привели его лишь к мысли о большей одаренности представителей его угнетенного народа. На его глазах филиппинские школьники блестяще справлялись с трудностями школьной науки, несмотря на более слабую подготовку и недостаточное знание испанского языка.

Ризаль в юношеские годы пришел к мысли об исключительном назначении филиппинцев, о их особых способностях и превосходстве над другими народами. В этой чрезмерной национальной гордости он сам признавался впоследствии своим европейским друзьям, и в первую очередь венскому профессору Ф. Блюментриту.

С Блюментритом, видным этнологом, знатоком малайских народов и древней малайской истории, Ризаль вступает в переписку, не будучи лично с ним знаком. Их тесная дружба, начавшаяся заочно, не прекращается до смерти Ризаля.

Ризаль чувствует все пробелы своего образования, полученного в испанских школах, где теология (учение о боге) заменяла философию и где почти полностью замалчивались новейшие достижения естественно-исторических наук. Эти пробелы он пытается восполнить в немецких университетах.

С жадностью изучает он ботанику и зоологию, ищет разрешения «расовой проблемы» в трудах и исследованиях европейских ученых. Ризаль критически прорабатывает все крупные труды по этнографии и этнологии. Он пользуется каждым удобным случаем, чтобы глубже изучить быт и уклад европейских народов. Он посещает экономически наиболее изолированные сельскохозяйственные районы Германии и Франции, а впоследствии и Швейцарии, сравнивает их с знакомыми ему условиями филиппинской деревни.

Молодой филиппинский ученый приходит к смелым выводам. Он выступает с критикой «расовой теории», доказывая, что разница в развитии отдельных народов определяется не физиологическими признаками, а в первую очередь их историческим прошлым, социально-экономическими условиями их жизни. «Расы существуют лишь для антропологов, — говорит Ризаль. — Для исследователя народов существуют лишь стадии социального развития. Задача этнолога — определить и установить эти стадии. Как мы различаем геологические слои земной коры, так должны мы различать социальные слои в развитии каждой расы».

Борьба против «расовой теории» является для Ризаля борьбой против неравноправного положения колониальных народов. Он подчеркивает диалектику исторического развития каждого народа: «Народы, которые сейчас умственно развиты, достигли этого развития в процессе длительных изменений и борьбы». Свои положения Ризаль подкрепляет историческими примерами, указывает, что представления римлян о древних германцах были не выше, чем суждения современных ему испанцев о тагалах. Даже Тацит восхваляет древних германцев с той философской идеализацией, с какой последователи Руссо видят воплощение своих политических идеалов в общественном строе Таити.

В научных работах Ризаля отражено его стремление пробудить в своем народе чувство национальной гордости, вызвать потребность добиться высших стадий развития, достигнутых европейскими нациями. Ни на минуту не переставая быть преданным сыном Филиппин, патриотом, горящим желанием помочь своей угнетенной стране, Ризаль своими антирасовыми теориями кует филиппинцам оружие пока еще для мирной борьбы за уравнение в правах с другими народами.

«Не касайся меня»

Через несколько месяцев после переезда в Париж, в 1885 году, Ризаль вновь начинает работу над давно задуманным романом из филиппинской жизни.

Желание создать произведение, которое прозвучало бы, как набатный колокол, пробудило бы филиппинский народ от его покорности и спячки и привлекло внимание испанского общественного мнения к ужасам филиппинского колонизаторства, не покидало Ризаля все последние годы.

Он перемежает писание романа с клиническими заметками, везет начатую рукопись в Гейдельберг, Лейпциг и, наконец, в Берлин.

Разнообразные научные интересы не могут отвлечь его от работы над романом. Работая с громадным подъемом, Ризаль в четырнадцать месяцев написал произведение почти в сорок печатных листов.

Написанный с исключительной правдивостью и художественным реализмом роман «Не касайся меня» впервые показал Филиппины, стонущие под властью испанских монашеских орденов, обнажил всю неприглядную картину колониальных нравов.

Длинной вереницей проходят перед читателем представители различных слоев филиппинского общества. С горьким юмором, так напоминающим гоголевский, рисует Ризаль знакомые с детства картины. В письмах к своему другу он писал о романе: «…Все описанные мною случай правдивы и происходили в действительности, я могу представить этому доказательства. В моей книге можно найти много недостатков с художественной стороны (они есть в ней, я не отрицаю этого), но никто не посмеет оспаривать правдивости изложенных мною фактов».

Хорошо знакомый с бытом маленького городка, вернее, селения, где он родился, провинциального центра, где он учился в начальной школе, и, наконец, колониальной столицы, Ризаль с одинаковым мастерством описывает в своем романе всю колониальную жизнь.

В нем показаны неограниченный произвол начальника местной гражданской гвардии, этого маленького тирана населения, вверенного его опеке; попытка районной власти защитить свой административный престиж перед лицом приходного викария; откровенно грубый и жадный гигант падре Ламасо и тщедушный, лицемерный и жестокий падре Сальви — люди, воплощающие могущество католической церкви.

Нарождающиеся прогрессивные идеи, попытка передовой молодежи разбить косность старого поколения филиппинцев, воспитанных в страхе и безропотной покорности монашеству, борьба молодых патриотов с окружающей их стеной административного произвола и монашеского засилья — отражены Ризалем в ряде эпизодов романа.

Бесправие народных масс и благополучие маленькой кучки туземных эксплуататоров, купленное ценой унижений перед колонизаторами, ценой предательства собственного народа, за счет которого живут и богатеют все эти ростовщики и откупщики типа капитана Тьяго, отражены уже в этом первом романе Ризаля, хотя его автор еще очень далек от понимания классовой борьбы и противоречий внутри филиппинского общества.

Огонь критики Ризаля в этом его романе направляется в первую очередь против системы управления колонии, против всевластия монашеских орденов. Ризаль здесь не сторонник революционной борьбы за освобождение Филиппин, он еще полон наивных, мещанских иллюзий возможности национального развития своего народа и в условиях испанского господства.

Основное зло он видит только в господстве монашеских орденов, в косности и невежестве филиппинского народа, являющихся результатом монашеского засилья. Неслучайно поэтому, что все коллизии романа, все переживания героев и личные их драмы основаны на столкновениях с монашескими орденами и их представителями. Неслучайно, что верховная светская администрация в лице генерал-губернатора противопоставляется монахам, как положительное, но в конечном итоге бессильное начало.

Роман Ризаля в первую очередь направлен против духовенства, он дышит острой ненавистью к монахам. Именно поэтому на него и обрушились со всей злобой наиболее реакционные силы колонии, в то время как даже мало-мальски прогрессивные представители испанской администрации не видели в книге ничего антииспанского, ничего «сепаратистского», направленного к отделению от метрополии.

Они были правы и неправы.

Правы они были потому, что сам Ризаль в этот период еще искренно верил, что своим романом он борется только против засилья монахов, пробуждает национальную гордость и самосознание своего народа и помогает ему добиться совместно с прогрессивными элементами Испании изменений колониального режима мирным путем.

Неправы они были (здесь изощренные монахи обнаружили больше чутья) потому, что не учитывали, что роман объективно, помимо воли автора и несмотря на мирные тирады его главного героя Ибарро, зовет филиппинский народ на борьбу за национальное освобождение, на революционную борьбу не только с монахами, но со всей системой иноземного угнетения.

Уже в этом романе Ризаль, большой художник и патриот, не могущий спокойно рисовать страдания своего народа, побеждает Ризаля-философа, эволюциониста и пацифиста, сторонника мирных преобразований.

В этом заключалась громадная сила первого романа Ризаля: запоминались яркие картины колониального угнетения, возбуждающие протест и ненависть к колонизаторам, зовущие на борьбу за национальное освобождение.

Ризаль сознательно ставил себе целью разоблачение клеветы о филиппинском народе, веками распространяемой завоевателями.

Посылая доктору Блюментриту экземпляр только-что вышедшего романа, Ризаль писал: «…Я попытался сделать то, на что никто не решался: я взял на себя смелость ответить на клевету, веками тяготевшую над нами и нашей родиной. Я описал жизнь и социальные отношения на Филиппинах, я правдиво изобразил наши верования и надежды, стремления, желания и горести; я разоблачил лицемерие, надевшее маску религии, чтобы стать причиной нашего разорения и нравственного падения; я показал отличие истинной религии от ложной, от суеверия, торгующего божественными словами, чтобы получать от нас деньги и заставлять нас верить в нелепости, которые, став известными, заставили бы католическую церковь покраснеть от стыда.

Я выявил истинное значение блестящих, но лживых речей нашего правительства, я рассказал о наших заблуждениях, недостатках и пороках, о малодушии, с которым мы принимаем свои несчастья. Я отдавал должное добродетели, если встречал ее. Я не оплакивал наши несчастья, а осмеивал их, потому что никто не захотел бы плакать со мной, а кроме того — под смехом лучше всего скрывается печаль».

Ризаль знал, что он первым осмелился полностью затронуть вопросы, которых никто до него не касался. Он подчеркнул это уже самым названием романа «Ноли ме тангере» — «Не касайся меня». Выбирая названием своего романа слова, которые в евангелии воскресший Христос говорит Марии-Магдалине, Ризаль был далек от их религиозного содержания. Смысл выбранного им названия он достаточно наглядно разъяснил в своем предисловии к книге.

Посвящая написанный кровью сердца роман «своей родине», Хосе Ризаль писал: «В истории человеческих болезней говорится о злокачественной язве, самое легкое прикосновение к которой причиняет невыносимые страдания. Когда я призывал тебя, желая в условиях современной цивилизации, чтобы ты сопровождала меня в моих мечтах или чтобы сравнить тебя с другими странами, твой любимый образ представал передо мной, разъедаемый злокачественной же, но социальной язвой.

В поисках твоего спасения, которое является и нашим счастьем, я поступаю как древние, которые клали своих больных на пороге храма, чтобы каждый молящийся мог предложить свой способ лечения.