Утром быстро собираемся и в путь. Моя очередь вести машину. Приезжаем в городок Бароса-Вэлли, окружённый самыми знаменитыми виноградниками. Здесь виноград идёт уже не на изюм, а на вино. Заходим в погреба известной компаний виноделов «Кайзерштуль», где нас угощают местным шампанским. Не знаю, как французское, но наше шампанское всё-таки лучше!

Осталось полсотни километров до Аделаиды. Началась опять холмистая местность и пасмурная погода, а у самой Аделаиды даже дождик. Такое впечатление, будто возвращаемся к Канберре: тот же ландшафт и та же погода, только, пожалуй, потеплее. Оно и понятно: здесь и холмы пониже, и пустыня поближе.

Въезжаем в большой и тесный город. Одно из самых высоких зданий — с тремя буквами АМП на крыше, такое же, как в Канберре, только буквы здесь не красные, а зелёные.

Центральные улицы трудно отличить от улиц Мельбурна или Сиднея, те же рекламы тех же фирм: «Джонс», «Кодак», рестораны, такая же архитектура, узкие улочки со старомодными светофорами — все это пёстро, ярко, но, увы, стандартно.

Направляемся в Аделаидский университет. Здесь работает друг Хью — энтомолог доктор Бартер. Он показывает нам свои рисунки. Сейчас он работает над рисунком жука. Мне удаётся определить его до семейства, и заодно я рассказываю Бартеру о том, где водятся подобные жуки у нас, чем питаются, об их поведении. Так маленький жук помогает нам быстро найти общий язык.

Затем заходим вместе с Джоном в Управление земельных ресурсов, где нам выдают крупномасштабные карты острова Кенгуру. Мы особенно интересуемся расчищенными участками в центре острова, так как именно туда валлаби дама выходят по ночам кормиться. Нам показывают аэрофотоснимки, объясняют, где чьи землевладения и с кем согласовать наши ночные рейды, чтобы избежать конфликтов.

В центре города надо сделать закупку продуктов. Это довольно сложная процедура. Дело в том, что стоянка и даже остановка везде запрещена. Поэтому Джон едет на «лендро-вере», совершая непрерывный круговой маршрут вокруг торгового центра, а мы, закупив необходимые продукты, останавливаемся и, увидев проезжающего Джона, машем ему рукой. Он притормаживает, и мы на ходу закидываем пакеты в машину. К одному из магазинов он уже подъезжает, сзади подгоняют следующие машины, а мы ещё не успели подойти с новой партией продуктов. Ему приходится ехать дальше, а нам ждать его на следующем витке. Так постепенно удаётся закупить всё необходимое.

Наскоро закусываем в маленьком итальянском кафе. Я заказываю шашлык, и действительно подают его на шампурах, только без зелени, такой, как у нас на Кавказе или в Средней Азии. В итальянском кафе обстановка не похожа на типичные австралийские аккуратные, чистенькие и спокойные места «общепита». Здесь играет шумная музыка, молоденькие официантки сидят и, окутанные клубами табачного дыма, переругиваются по-итальянски с группой молодых ребят довольно бандитского вида, которые потягивают пенистый кофе «ка-пуччино».

По узким улицам пробираемся в порт. Здесь большой корабль берет наверх пассажиров, а в трюм — машины. Оставляем свою машину на пристани и идём на судно. Саму машину заведут в трюм портовые шофёры.

Перед тем как подняться по трапу, обнаруживаю, что на моём билете имя «мисс Банкрофт». Оказывается, одна сотрудница департамента зоологии должна была ехать в эту экспедицию, вместо неё поехать предложили мне. Но билеты заказывали заранее, поэтому заменить фамилию на билете не успели.

Контролёр берет у всех билеты, я иду последним. Он отрывает контрольный талон у билета и, когда я уже поднимаюсь по лестнице, замечает имя в билете. Контролёр бросает мне вслед подозрительный взгляд. Вид у меня весьма экстравагантный — поверх белой кепочки надета шляпа, а на шее — жёлтое полотенце. Вся эта экипировка нужна была мне во время езды по пыльным дорогам пригородов Аделаиды. Я заговорщически улыбаюсь контролёру, и он озадаченно говорит мне: «О'кей», решив не выяснять, почему «мисс Банкрофт» имеет такую внушительную внешность.

Располагаемся на палубе. Пароход медленно отходит, обдавая набережную черным дымом. Вид у Аделаиды со стороны моря довольно мрачный, по крайней мере в пасмурную погоду. Это громадный серый город в дожде и дымах, лежащий в котловине между горами. Поздно ночью, уже в темноте, пароход прибыл в Кингскот — главный город и порт острова Кенгуру. Прямо на корабле нас встречает симпатичный парень лет тридцати. Это Питер Девис — сын хозяина фермы, где мы будем жить. Он очень высок и худ, с обветренным лицом крестьянина и застенчивой улыбкой человека, выросшего вдали от шумного общества.

Поджидаем на пристани, пока портовые шофёры выведут машины из трюма. Очередная машина появляется из тёмного трюма, подходит хозяин, говорит «спасибо», садится и уезжает. Приятно, что нет никакой проверки ни с той, ни с другой стороны. Вот и наш «лендровер». Мэрилин и Хью садятся с Питером в его машину, а мы с Джоном едем на нашей. Перед нами ночной остров Кенгуру! Быстро минуем небольшой городок Кингскот и выезжаем на хайвей — главную дорогу острова. Вокруг в темноте мелькают мимо машины густые заросли кустарников и серые стволы эвкалиптов. Небо все в звёздах, но на западе тучи, сверкают молнии. Я уже легко нахожу Южный Крест.

За небольшим городком Парнданой хайвей уже без асфальта. Сырой грунт заставляет машины даже при скорости шестьдесят километров в час скользить то налево, то направо. Приходится снизить скорость. Ночь довольно холодная, и поэтому у дороги не видно ни одного животного. Наконец сворачиваем с хайвея налево, на юг, и Джон шутит: «Следующая остановка — Антарктида». Действительно, в этом направлении за островом Кенгуру нет уже никакой суши вплоть до Антарктиды.

Въезжаем на ферму через проем в ряду цветущих кустов с яркими красными цветами. Питер здесь сейчас один. Родители его — уже старики — живут в городке Парндане, в самом центре острова. Но здесь на ферме есть и телефон, и горячая вода. Мать Питера любит делать чучела. Он показывает нам валлаби, поссума с детёнышем и ехидну. Все они очень хорошо сделаны. Поужинав и выпив чаю с местным эвкалиптовым мёдом, отправляемся сразу ловить валлаби. На мотор «лендровера» прямо перед водителем укрепляем матрац. Туда садится Питер, держа в руке фонарь. Джон и Мэрилин, вооружённые сачками, становятся по бокам на подножки. Я пока сажусь сзади. Все мы держимся за прочную верёвку, протянутую треугольником через крышу. Хью за рулём, а я должен помогать при ловле — вытаскивать валлаби из сачков.

Выезжаем на ближайшие поляны и сразу видим несколько пасущихся валлаби. При виде машины они начинают сначала медленно, потом все быстрее скакать к изгороди, ныряют под изгородь и исчезают в кустарнике.

Можно их ловить только у самой машины за один прыжок, если валлаби зазевался и подпустил близко. Такой промах допускают чаще всего молодые животные и самцы. Если же животное уже спугнуто, догнать его невозможно. Услышав соскочившего с подножки человека, валлаби «включает четвёртую скорость» и исчезает, как тень. Оказывается, это очень быстрые животные. Всё-таки за два часа ночной охоты нам удалось поймать пять валлаби — двух самцов и трёх самочек. Джон, накрыв валлаби сачком, сам легко выхватывает оттуда животное, а Мэрилин приходится прибегать к моей помощи. Держать животное нужно только за основание хвоста, иначе валлаби или вывернется и вцепится зубами (а кусается он очень больно), или обдерёт когтями задних лап.

Самцов легко отличить от самок: у них более яркие рыжие плечи, на загривке тёмная продольная полоса, мощные передние лапы, острая морда и в целом более крепкое и плотное телосложение.

Всего мы видели около пятидесяти валлаби, а также одного серого кенгуру. Это был большой самец, в одиночестве пасшийся на лужайке. Мы не встретили ни одного кролика. Я спросил у Питера, почему нам не попадаются эти столь обычные австралийские животные. Оказалось, что, к счастью, их сюда ещё не завезли, и уж теперь, конечно, не завезут.

Ветер довольно сильный и холодный, руки мёрзнут; изредка идёт небольшой дождик. Возвращаемся в три часа ночи. С крыльца дома смотрю на тёмные силуэты кустарников, окружающих усадьбу. На небе, слегка затянутом облаками, видна луна, наполовину закрытая тенью Земли. Здесь, в Южном полушарии, фазы Луны приходится отсчитывать наоборот. Если Луна имеет форму буквы «С», значит, она не стареет, а, наоборот, растёт, увеличивается.

Утром нас встречает яркое солнце. На дворе фермы множество птиц, и прежде всего бросаются в глаза прелестные мелкие голубые крапивники. Они скачут по траве и ветвям кустарников с мелодичным трещанием, похожим на голос длиннохвостых синиц. Здесь же — жёлтые медососы, обследующие садовые цветы. Особенно часто они присаживаются на розовые щётки боттл-браша. В переводе название этого австралийского кустарника означает «щётка для чистки бутылок». И действительно, соцветия очень похожи на этот предмет кухонного обихода.

Можно уловить и знакомые голоса с привычным для нашего уха музыкальным перебором — пролетает над головой стайка ярко-жёлтых щеглов.

— Может быть, хоть здесь ещё нет воробьёв? — спрашиваю я Питера. Увы, он показывает мне тут же самочку домового воробья, скачущую под кустом.

— Пока ещё здесь их немного, — добавляет Питер. — Видно, местные птицы не хотят пускать в свои сады этих непрошеных гостей.

После завтрака Питер выводит меня за пределы сада и показывает долину реки Саус-Вест. Здесь, на этом острове, есть и частные земли, такие, как его ферма, а есть и так называемые «земли короны», то есть условно принадлежащие королеве Великобритании.

Все большие поляны, которые видим мы с Питером, расчищены им и его отцом. На них собраны копны сена, пасутся овцы и коровы, а вдали видны два островка девственного леса, которые меня особенно заинтересовали. Питер рассказывает, что до их поселения здесь вся долина реки была покрыта хотя и низкорослым, но сплошным и густым эвкалиптовым лесом.

Отправляюсь в оставшиеся участки нетронутого эвкалиптового леса. Между деревьями, в подлеске, растут пальмообразные ксанторреи и колючий низкорослый кустарник. Для начала я переворачиваю обильный валежник. Этот обычный метод поиска почвенных животных сразу даёт богатый урожай. Попадаются большие жирные тараканы, кофейного цвета скорпионы с мощными клешнями. Под корягами и особенно под лепёшками коровьего помёта много дождевых червей. Здесь они удивительно проворные: если и не успевают нырнуть в норку, то, попав на ладонь, начинают прыгать, дёргая хвостом и головой во все стороны, и стараются спрыгнуть с руки.

Помимо мелких ящериц — сцинков удалось встретить и довольно крупного самца варана, который прятался под большим бревном. Сделав несколько снимков, я его отпустил, но варан не полез больше под корягу, а побежал в одну из своих нор. Там надёжнее, чем на временной «даче». У самой воды на берегу реки слышны из травы громкие голоса лягушек. Австралийцы называют их буллфрогс, то есть лягушки-быки. Голос у них действительно громкий, но совсем не похож на мычание быка. Замечаю, что голоса здешних лягушек-быков отличаются от тех, что пришлось слышать в окрестностях Канберры.

Птиц в лесу довольно много — это и стайки синих крапивников, и выводки попугаев розелл, и группы крикливых розовых какаду. На поле около леса кормятся желтолицые чибисы. Ходят они молча, но, взлетая, издают громкий резкий крик. Над долиной реки быстро пролетает выводок серых уток.

А с небольшого озерка снимается и скрывается за горизонтом белошейный баклан. Приятно видеть, что среди окружающих птиц преобладают местные виды. Завезённых из Европы довольно мало, но всё-таки опять около пасущихся овец замечаю небольшую стайку обыкновенных европейских скворцов.

Вернувшись к обеду, первым делом разбираю собранный материал. Коллеги с интересом просматривают найденных мною животных и, увидев чёрного паука, приходят в сильное волнение. Это паук атракс, укус которого может быть смертелен. Наряду с местным каракуртом атракс считается самым опасным из австралийских пауков. Я успокаиваю собеседников: любое животное я стараюсь поймать так, чтобы избежать неожиданного укуса. Заодно напоминаю им, что атракс — близкий родич южноамериканских пауков-птицеядов.

С наступлением темноты снова отправляемся на охоту за валлаби. Теперь мне уже доверено новое дело: я осветитель. Сижу на капоте с сильным фонарём в руках. Сегодняшнюю ночь мы полностью посвятили ловле валлаби и провели на пастбищах, лужайках, в зарослях кустарников около пяти часов. За это время нам удалось увидеть около ста двадцати валлаби, двадцать кистехвостых поссумов и восемь больших серых кенгуру. Охотились мы в основном за самками, потому что самцов раза в четыре больше и они легче подпускают. Поймали восемь самок и одного самца.

Пользуясь орудием осветителя — фонарём, я заодно изучаю, какого цвета и с какой силой горят глаза у различных животных, когда они попадают в луч фонаря. После небольшой практики можно отличать животных издалека по цвету горящих глаз. Так, у поссумов глаза горят гораздо ярче, чем у валлаби. Хотя поссумы и древесные животные, но по ночам нередко спускаются на землю. И именно здесь мы часто застаём их. Увидев опасность, поссум бежит на всех четырёх лапах, как бы стелется по траве, и, достигнув опушки, быстро взбирается на ближайшее дерево. На бегу хорошо виден его тёмный пушистый хвост. Недаром этого крупного сумчатого зверька зовут кистехвостым поссумом. По цвету глаз можно отличить и кенгуру от валлаби. Однажды в свет фонаря попало мелкое животное с какими-то очень яркими глазами. Я уже обрадовался, думая, что удалось увидеть новый вид сумчатых, но при ближайшем рассмотрении это яркоглазое животное оказалось одичавшей домашней кошкой.

Перед рассветом, около пяти часов утра, мы едем в аэропорт, где помещаем отловленных животных в специальные картонные коробки, которые утренним рейсом будут отправлены в Канберру. Таким образом, животные уже сегодня попадут в хорошие условия и будут содержаться в вольерах до нашего возвращения.

Следующей ночью я побродил в одиночку по лесу. Странное ощущение — здесь нет ни одного животного, которое могло бы напасть на человека, видя в нём возможную жертву. Ведь .где бы мы ни были — на Дальнем Востоке, в Индии, в Африке или в Европе, везде есть возможность встретить ночью леопарда, льва, тигра, медведя или волка. Все это крупные хищники, достаточно опасные для человека. Здесь же хищников в обиходном понимании просто нет. В то же время здесь нет древних хищных пресмыкающихся, которые вымерли ещё в меловой период. Это как бы переходный период между господством крупных хищных пресмыкающихся и хищных млекопитающих.

Сегодняшняя ночная ловля обещает быть «урожайной». Мы осваиваем новые районы. Действительно, к девяти часам вечера уже поймано девять штук. Со вчерашнего дня мы разработали новую методику: Хью ведёт машину не прямо на валлаби, а сбоку — слева или справа, постепенно заворачивая. Таким образом он останавливает животное. Валлаби замирает на месте, думая, что машина проедет мимо. Именно в этот момент Мэрилин, стоящая на подножке, накрывает животное сачком, не сходя на землю. Затем, выхватив животное за хвост из сачка, она профессиональным жестом нащупывает сумку у животного. Изредка происходит и небольшой конфуз, когда кажется, что мы гнались за самкой, а при проверке сумки не обнаруживается.

Если взрослые самцы и самки хорошо различаются, то молодые самцы иногда оказываются очень похожими на самок. Как только животное попадает в луч фонаря и кто-нибудь первый восклицает: «Это парень», фонарь сразу переводят на другую особь. Если же определяют: «Это девица», то начинается погоня. Ловим мы в основном самок. Самцов нам нужно немного, всего около десяти процентов.

Я спрашиваю Питера, давно ли отлавливают здесь валлаби для научных целей. Оказывается, уже три года. За это время добыто около пятисот животных. Естественно, что отлов мог стать основной причиной преобладания самцов в местных популяциях, так как вылавливали в основном самок.

Иногда в луч фонаря попадает куртина травы или сухой пенёк, очень похожие на валлаби. Приблизившись и убедившись, что это не животное, кто-нибудь восклицает: «А это трава валлаби» или «Бревно валлаби».

При новой методике ловли, с заездом сбоку, мне, стоящему на левой подножке, ничего не достаётся. Дело в том, что Хью лучше видит справа, так как слева ему загораживает поле зрения Джон, поэтому он «подаёт» животных в основном на сачок Мэрилин. Заметив, что я начал скучать без добычи, Мэрилин предлагает мне поменяться местами. Становлюсь на правую подножку и вскоре ловлю своего первого валлаби самостоятельно. Хью, выхватив его из моего сачка, восклицает: «Русский валлаби».

Во время ночной охоты мы заезжаем на пастбище, где пасутся коровы. Стоя на подножке, вдруг слышу в темноте громкий рёв и топот. Оказывается, прямо на нас тяжёлой рысью мчится несколько коров. Кто-то сопит в затылок. Прошу Джона посветить назад и обнаруживаю здоровенного быка прямо у себя за спиной. Джон объясняет: «Не беспокойся, просто эти коровы привыкли, что их кормят с машины, и решили, что мы привезли угощение в такое неурочное время».

Среди дня, отдохнув от ночной охоты, собираемся на экскурсию к берегу моря. Погода прохладная, но на солнце тепло. По извилистой песчаной дороге выезжаем на берег бухты. Светло-жёлтый пляж, по бокам его чёрные скалы-башни, о них разбиваются громадные холодные волны. За горизонтом — Антарктида! Ветер оттуда и впрямь холодный.

Собираем на песке и по скалам различных моллюсков, выброшенных морем, высохших крабов, скелетные пластины каракатиц. Вокруг пляжа в зарослях низкорослых кустарников то и дело попадаются вараны. У самой воды кормится стая мелких чаек. Крупная тихоокеанская чайка стоит, как хозяин, на скале и, когда Джон бросает подбитую им рыбу, первой хватает её, не обращая внимания на завистливые крики мелких сородичей.

Джон облачился в чёрный костюм ныряльщика, надел ласты и маску и, вооружившись подводным ружьём, начал охотиться на рыбу. Мне впервые приходится испытать на себе полный костюм «ветсьют», с шапкой, маской, поясными гирями, ластами и трубкой. К сожалению, в бухте сильное волнение, дна почти не видно, песок взбаламучен. Однако всё же удаётся над мутной придонной водой выследить довольно крупных морских рыб, заходящих в бухту.

В последний день пребывания на острове Кенгуру я взял у моих друзей машину на три часа, чтобы съездить в заповедник Флиндерс-Чейз, расположенный на западной окраине острова. Раннее утро, солнце периодически проглядывает сквозь облака, и по дороге, поросшей зрелым высокоствольным лесом, я периодически снимаю типичные пейзажи. Дорога была пустынной, только навстречу мне попались фермер с сыном, едущие верхом. Перед въездом в заповедник — ворота, небольшой забор, уходящий в глубь зарослей, и плакат, на котором изображён коала и рядом надпись: «Не спалите его!» Ещё по дороге мне попалось несколько знаков ограничения скорости с изображением кенгуру.

Приезжаю на кордон, где меня приветливо встречает старший лесничий Джордж Лонсар, одетый в зелёную форму с красивыми нашивками Управления охраны природы Южной Австралии. Он проводит по окрестностям и показывает животных, которых можно встретить поблизости от кордона. На лужайках пасутся группы серых кенгуру; здесь они почти ручные, и к ним можно подойти на несколько метров. На обширном сыром лугу расположилась громадная, более сотни, стая куриных гусей — замечательных австралийских эндемиков. Они мирно щиплют траву, но при попытке приблизиться взлетают и садятся поодаль. Около них прогуливаются две пары эму. Когда подходишь к ним, самцы начинают издавать глухие гортанные звуки, выражая этим свою тревогу.

Долго наблюдаю за пасущимися кенгуру. При медленном передвижении кенгуру опирается на все четыре лапы — поочерёдно на заднюю и переднюю пару, периодически останавливается и принимает позу собачьей стойки: опершись на три ноги, поднимает правую переднюю ногу. Если обнаруживает что-либо тревожное, поднимается на задние ноги и направляет уши-локаторы в сторону источника тревоги, а затем одно ухо поворачивает назад — для контроля ситуации с тыла.

Наиболее примечательны здесь коала. Они, правда, не водились на острове издревле, а завезены европейцами. Популяция их достигла здесь нормального уровня и находится в большей безопасности, чем на материке.

Мы с лесничим пошли по окрестностям, чтобы найти коала. Их трудно рассмотреть в кроне дерева, но уж если найдёшь, то они никуда не убегают. Хождение по лесу принесло нам успех. Сначала Джордж показал мне самца и поодаль самку с детёнышем. Я стал наблюдать за этой парочкой. Детёныш уже вполовину взрослого. Сначала он сидел на отдельной ветке, но, заметив, что я всё время хожу под деревом, счёл за лучшее перебраться поближе к мамаше, а затем вскарабкался ей на спину. Мама лишь слегка пошатнулась под тяжестью своего упитанного недоросля, но не выразила какого-либо неудовольствия. Вскоре она совсем закрыла свои подслеповатые глазки и мирно заснула. Пришлось попрыгать под деревом и испустить несколько громких воплей, чтобы разбудить её и привлечь к себе внимание — спящую фотографировать не хотелось. Когда мамаша проснулась и сердито поглядела на меня, я сделал несколько неплохих снимков.

Попрощавшись с гостеприимным лесничим, возвращаюсь на ферму Питера. Последний сбор, повторная экскурсия на пляж. Мы едем по новой дороге, и я спрашиваю Хью: «Мы едем на другой пляж?» Хью отвечает: «Нет, на тот же самый». И, усмехнувшись, добавляет: «Ты знаешь, чудесное место эта Австралия — к каждому месту у нас как минимум две разные дороги».

После заключительной ночной экскурсии в половине четвёртого ночи мы уезжаем. Я веду машину через весь остров до самой пристани. Все спят — и на переднем, и на заднем сиденьях. Когда едешь по холмистому острову на восток, хорошо заметно, что он постепенно снижается: преобладают крутые спуски, подъёмов гораздо меньше. Приезжаем в порт Кингскот на рассвете.

Грузимся на тот же самый пароход и солнечным утром прибываем в Аделаиду. В устье реки много моторных лодок: семьи приезжают к берегу на машинах с лодками и сгружают их прямо в воду, некоторые катаются на водных лыжах. По берегу и над водой у корабля много чаек. С корабля сначала сгружают мощные двухэтажные грузовики с коровами и овцами, а затем уже личные машины с нижней палубы. Мы ожидаем своей машины, и Хью отмечает: «У нас в отличие от Англии не леди в первую очередь, а овцы». Действительно, овцы — это символ Австралии, а заодно и её несчастье. Ведь падение цен на овец в последнее время буквально катастрофическое, и, как сказал Питер, сейчас овца дешевле кролика. «Легче овцу убить, чем продать», — говорят отчаявшиеся фермеры.

Из Аделаиды берём курс на Канберру. Ночью в свете фар множество кроликов, около пяти-шести на каждую милю. Много также и сбитых зверьков. Как ни печально, но и мне пришлось сбить по дороге несколько кроликов — они бросались прямо под машину, и увернуться от них на скорости сто километров в час просто невозможно. Мне это очень неприятно, но Джон, сочувствуя мне, объясняет: «Ты не убийца, это они самоубийцы». В четыре часа утра мы останавливаемся на тихой окраине селения и спим до восьми часов под пение петухов и крики пары кукабарр. Когда резкий хохот этих гигантских зимородков раздаётся прямо над головой, все нервно ворочаются, а меня душит смех. Ведь очень уж долго мои коллеги искали тихое место, чтобы поспать спокойно несколько часов. В перерывах между душераздирающим хохотом кукабарр и пением петухов слышны резкие крики розовых какаду. Для меня, орнитолога, вздремнуть под голоса птиц — истинное удовольствие.

СНОВА НА ОСТРОВ КЕНГУРУ

Вскоре мне представилась возможность ещё раз заглянуть в гости к Питеру, на его ферму. В конце февраля в Аделаиде состоится конференция по проблемам экологии аридных территорий, и департамент зоологии командирует меня туда с докладом об охране и освоении пустынь в СССР.

Ранним прохладным утром, наскоро позавтракав в столовой университетского общежития, спешу по зелёным газонам в департамент зоологии. В кронах деревьев слышна флейтовая перекличка певчих ворон и резкие крики розелл Кримсона. Готовясь к отлёту, собираю багаж — нужно воспользоваться тем, что остров Кенгуру совсем недалеко от Аделаиды, и побывать там сразу после конференции. Пишу письмо профессору Гржи-меку: делюсь с ним впечатлениями о посещении острова Кенгуру. Ему это будет интересно, ведь профессор провёл на острове несколько дней, о чём упоминает в книге «Австралийские этюды». Другое достоверное свидетельство его пребывания там я нашёл в книге посетителей заповедника Флиндерс-Чейз, в которой обнаружил запись и автограф Гржимека. Об этом я также с удовольствием сообщаю профессору в своём письме. Оно получилось длинное, на трёх машинописных страницах, но думаю, что Гржи-меку будет интересно узнать свежие новости о природе и животных знакомых ему мест. Отправляю письмо в Танзанию, в город Арушу, поскольку профессор неизменно проводит январь и февраль в национальных парках этой страны — в Серенгети, Маньяре и Нгоронгоро.

Мои соседи по общежитию Пол и Крис собираются на Ред-хилл ловить махаонов — по их сведениям, там сейчас идёт массовая миграция этих бабочек. Они приглашают меня, но я с сожалением вынужден отказаться: в четыре часа пополудни вылетаю в Аделаиду.

Захожу к Биллу Хемфри. Он даёт мне с собой портативный магнитофон и пару кассет, чтобы я записал свой доклад в Аделаиде. Он также предлагает подвезти меня в агентство, что очень любезно — времени остаётся в обрез. Втискиваемся в его почти новенький крохотный «мини-моррис».

В моём багаже чемодан, портфель, кинокамера, фотоснайпер и ружье с патронами, полученное на складе департамента зоологии (придётся провести небольшие научные сборы птиц на острове Кенгуру для коллекции Московского университета). Беспокоюсь, как отнесутся в аэропорту к ружью и особенно к патронам. Дик Барвик советовал мне патроны с собой не брать, а купить в Аделаиде. Но я всё же рискнул.

На регистрации в агентстве разрешили взять и ружье, и патроны, хотя долго разглядывали и их, и меня. Что-то в моей внешности внушило им доверие, и меня лишь попросили «держать патроны отдельно от ружья» — как будто рядом с ружьём они выстрелят.

Правила оформления багажа здесь своеобразные: регистрируется не вес, а число мест, причём одно место предоставляется бесплатно, а за остальные платишь по два доллара. Но оружие произвело такое впечатление на приёмщика, что он отказался взять деньги за мой багаж.

Прощаюсь с милейшим Биллом и сажусь в роскошный чёрный автомобиль (его здесь называют автобусом), доставляющий пассажиров в аэропорт. На этом маршруте больше трёх-четырёх пассажиров не бывает, и автобус гонять ни к чему. Сейчас нас двое: кроме меня едет непрерывно курящая девица. Хорошо ещё, что на улице тепло и окна приоткрыты. В аэропорту функционируют две авиакомпании — государственная ТАА (Трансавстралийские авиалинии) и частная «Ансетт» (по фамилии основателя и владельца компании). Их конкуренция доводит качество обслуживания до совершенства, но зато самолёты этих компаний вылетают в один и тот же пункт почти одновременно. Иногда в каждом сидит по два-три человека, а шум в окрестностях аэропорта, не говоря уж о стоимости полётов, возрастает вдвое.

Погода солнечная, ветреная и прохладная, на небе красивые кучевые облака. К моему удивлению, самолёт оказался почти полностью загруженным — большинство пассажиров приехали в аэропорт на своих машинах. Мы летим самолётом компании ТАА. Он сразу круто берет вверх и, трясясь и ныряя, пробивает слой облаков. В это время сосед поясняет мне, что самолёты ТАА надёжнее, чем «Ансетт»: до сих пор из них разбился лишь один, а тех — целых два. Я замечаю, что если тряхнёт посильнее, то счёт как раз может и сравняться, после чего не склонный к чёрному юмору фермер мрачнеет и начинает встревоженно смотреть в окно.

Стюардессы в сопровождении радиозаписи показывают, как пользоваться спасательным жилетом. Мой сосед заинтересованно следит за их действиями и просит меня уточнить некоторые подробности экипировки. В перерывах между радиопояснениями играет лёгкая музыка, а затем периодически включает свой микрофон первый пилот. Он комментирует условия полёта и рассказывает о местах, над которыми мы пролетаем. Каждое своё выступление он начинает элегантным обращением: «Ladies and gentlmens, thats captain speaking again»[3].

Хотя полет длился менее часа, стюардессы успели предложить чай и кофе (black or white?[4]) с бисквитом.

Снижаясь для промежуточной посадки в Мельбурне, проходим через сплошную облачность, а под ней — обложной дождь. Со страхом думаю, как побегу в аэропорт под дождём: я даже без пиджака. Но подают от здания рукав-тоннель, и по нему мы попадаем сразу в зал ожидания.

Пока идёт оформление новых пассажиров, мне приходит в голову позвонить Нине Михайловне Кристесен — заведующей департаментом русского языка в Мельбурнском университете. Я планировал посетить этот департамент, и номер телефона у меня с собой. Набираю номер по автомату и вот уже слышу весёлый женский голос и, что особенно приятно, прекрасную русскую речь. Передаю привет из Москвы и сообщаю, что сейчас лечу в Аделаиду, а в марте собираюсь в Мельбурн. От Нины Михайловны узнаю, что через неделю в Аделаиду приезжает Андрей Вознесенский! В это время я буду уже на острове Кенгуру. Как жаль! «Ну ничего, — отвечает Нина Михайловна, — постарайтесь приехать в Мельбурн к одиннадцатому марта, он будет выступать здесь, и мы пришлём вам приглашение с оплатой проезда». Поясняю, что приеду на машине, поэтому нужно лишь заказать номер в отеле. Нина Михайловна обещает забронировать комнату в колледже. В ответ на просьбу прочесть лекцию соглашаюсь рассказать об охране природы в СССР. Прощаемся.

Объявляют наш вылет. Идёт дождь, но из-под облаков, сквозь влажную дымку, ярко светит заходящее солнце. За аэропортом — красивая радуга. Пока выруливаем на взлёт, перед нами садится, дымя, как паровоз, очередной самолёт. Сразу за ним выходим на взлётную полосу, наш самолёт дрожит и ревёт, готовый сорваться с тормозов, и вдруг — стоп: прямо перед носом садится ещё один самолёт! С предыдущей посадки прошло секунд сорок. Мы тут же взлетаем. Разрыв — секунд тридцать. Вот это теснота в воздухе!

Под крылом — австралийская древесная саванна, сильно освоенная. Холмистая равнина с полями, пастбищами и островками лесов по крутым склонам. Напоминает наше лесополье. Дальше в сторону Аделаиды холмы сменяет гладкая низменность в квадратах полей. Перелесков уже не видно.

Ровно через час прилетаем в Аделаиду — большой город прямоугольной планировки, расчерченный на кварталы освещёнными улицами. В аэропорту получаю багаж и вместе с ещё пятью пассажирами сажусь в автобус, который привозит нас в город к агентству ТАА. Замечаю, что и тут, в соседней комнате, — агентство «Ансетт». Как попугаи-неразлучники.

От агентства до моего отеля — пятьдесят метров, и это удачно, ведь багаж мой почти не подъёмен. Отель «Гровенор» старенький, но с особым провинциальным «шиком». Мальчик-портье открывает дверь перед каждым входящим и выходящим. Комнатка крохотная, однако со всеми удобствами. Правда, окна почему-то не открываются, и остаётся надеяться на исправность вентиляции. Перед сном прошёлся по опустевшим улицам. Уже одиннадцать часов, но я нашёл одно кафе, где можно было выпить чашечку кофе.

Два следующих дня потратил на подготовку доклада, лишь ненадолго выходил прогуляться до рынка, чтобы купить дыню, бананов, слив, помидоров и винограда. Такое меню в летний зной гораздо лучше всяких мясных блюд. Погода стоит всё время жаркая и безоблачная, к вечеру с моря поднимается сильный ветер.

Движение на улицах Аделаиды не такое интенсивное, как в Сиднее, и водители очень вежливы: стоит только сойти на мостовую, они тут же останавливают машину, давая перейти дорогу. На углах стоят высокие стройные полицейские в форменных фуражках с околышами в шашечку — я поначалу принял их за таксистов. В центре Аделаиды имеется своя аркада со сквозным переходом и массой лавочек по обеим сторонам. На одной из главных улиц расположился ночной стриптиз-клуб, фасад которого украшает полная гордости реклама: «Единственный стриптиз-клуб в Аделаиде и окрестностях!»

В центре города мало зелени, и на каменных опрятных улицах птиц не видно совсем, даже чириканья воробьёв не слышно. Зато рядом, в университетском парке, птицы повсюду. Больше всего здесь домовых воробьёв и австралийских чаек. Многие пенсионеры и служащие, отдыхающие в парке, едят сандвичи, сидя на скамейках или расположившись прямо на траве, а чайки с воробьями бродят вокруг в ожидании подачки.

В журнальном киоске я купил два первых номера серии «Мир дикой природы». Это замечательное произведение в десяти томах (в каждом томе — по пятнадцать журналов), написанное талантливым испанским натуралистом и писателем, автором многих фильмов о природе Феликсом Родригесом де ла Фуенте. Недавно началось издание этой серии на английском языке, и теперь нужно быть внимательным, чтобы не пропустить остальные сто сорок восемь журналов.

Вечером в фойе отеля несколько постояльцев смотрели телевизор. Шёл какой-то концерт, но в тот момент, когда я проходил мимо, началась программа новостей. Она освещала визит Никсона в Пекин, и я остановился, заинтересовавшись этим политическим событием. Но тут поднялся один из зрителей и, обращаясь к остальным со словами: «Экая ерунда, не правда ли?», переключил на программу с фильмом о ковбоях. Все сидевшие у телевизора согласно закивали головами, а мне пришлось отправиться в свой номер.

Невольно вспомнился другой случай, позволивший мне получить некоторое представление об уровне развития интересов в обывательской среде. Задержавшись как-то вечером у телевизора, я увидел передачу с участием старшеклассников, некое подобие викторины для двух соперничающих команд. Сразу покоробило то, что победителям тут же выдавали приз… деньгами. Вот это методы воспитания! Но еше больше разочаровали ответы школьников.

Ведущий спрашивает: «Где находится страна Гана?» Обе команды молчат, затем одна девочка нерешительно говорит: «В Азии». Узнав, что ошиблась, она снисходительно усмехнулась: мол, остальные вообще не имеют представления, где эта Гана!

На вопрос, какой европеец первым попал на Кубу, ответом было гробовое молчание. «Христофор Колумб», — наконец сказал ведущий. Все только равнодушно пожали плечами — ну Колумб так Колумб.

Зато, когда спросили, как зовут мужа Жаклин Кеннеди. все в один голос прощебетали: «Аристотелес Онассис!» — и даже привстали со своих стульчиков в порыве энтузиазма. Бедный Колумб!

* * *

Конференция открылась утром в актовом зале университета. В президиуме — доктор Бокс из США (штат Юта), приглашённый на средства оргкомитета, профессор Бонитон, председатель комитета водных исследований Южной Австралии, и неизвестный мне моложавый красавчик с округлым лицом, чёрными, как слива, глазами и вьющейся шевелюрой. На нём белый костюм, из нагрудного кармана торчит бабочкой (также белый) платочек. В общем на учёного он не похож.

Профессор Бонитон открыл конференцию и почтительно предоставил слово щёголю в белом костюме. Оказалось, что это — премьер-министр штата Южная Австралия, его превосходительство Данстен. Он прочёл приветствие хорошо поставленным голосом, но не отрываясь от бумажки, и после этого сразу ушёл. Доктор Рей Перри, один из ведущих геог-рафов-ландшафтоведов Австралии, специалист по аридным областям, сделал очень интересный и содержательный доклад об экосистемах пустынь. Однако он, как и большинство других выступавших, читал свой текст, уже розданный участникам перед конференцией. Поэтому, когда Перри дочитывал до конца страницы, в зале раздавалось дружное шуршание: все перелистывали конспект вслед за докладчиком.

На доклад даётся ровно полчаса, и председательствующцй вежливо, но настойчиво останавливает выступающего, если время истекло. Затем даётся пятнадцать минут на обсуждение, и ни минутой больше. Ведь без четверти одиннадцать — традиционный утренний чай: святое дело! За чаем и кофе с бисквитами можно продолжить дискуссию в кулуарах.

Несколько слушателей, сидящих в первом ряду, записывают доклады на магнитофоны, подключив их к розеткам на авансцене. К услугам докладчиков проектор для показа слайдов на большом экране. Свет в зале гасят и зажигают постепенно (при помощи реостата), чтобы не перенапрягалось зрение. И даже в промежутках между слайдами экран не тёмный, а полуосвещённый. Схемы, чертежи и графики Рей Перри и другие выступающие показывают, помещая их на световой столик на трибуне: изображение проецируется на большой экран. При необходимости докладчик дорисовывает детали, вносит поправки прямо на столике, а зрители видят этот процесс на экране.

Второй докладчик — пожилой профессор Кашмор из Мельбурнского университета выступил с предложением сделать национальным парком почти всю Центральную и Западную Австралию. Все раскритиковали его идею как невыполнимую, но на следующий день в аделаидской газете появилась статья о конференции, и в ней сообщалось только об этом «нашумевшем» докладе.

После обеда выступил ботаник из Аделаидского университета доктор Ланге. Не пользуясь конспектом, умно и хорошо он говорил о методах преподавания, о том, как воспитывает из своих студентов будущих исследователей. После доклада один молодой человек — наверное, ещё студент — спросил, а что делать, если после окончания университета не найдёшь работы по специальности?

Доктор Ланге ответил, что его задача — воспитать мыслящих, творческих учёных, а проблемы безработицы были и будут впредь, и это уже не его дело. Тут я не удержался и вступил в дискуссию. Поблагодарив Ланге за великолепный доклад, я сказал, что роль преподавателя и воспитателя вижу не только в том, чтобы развивать в студентах творческое начало, но и в том, чтобы помочь им применить на практике полученные знания. А поэтому мы, педагоги, должны чувствовать ответственность за будущее студентов, должны содействовать им в устройстве на работу, наиболее подходящую их желаниям и способностям.

В заключение выступил биолог доктор Тим Или из Мо-нешского университета в Мельбурне. Он известен как увлечённый популяризатор и в своём сообщении на тему «Животный мир и человек» с жаром рассказывает о роли кроликов и лис, об одичавших кошках, цитирует письма пенсионерок, жалующихся на кошку, съевшую птенчиков в их саду. Доклад завершается чтением длиннющего стихотворения, уместившегося на трёх страницах. Остаётся впечатление, что по рассеянности милейший доктор Или прихватил на научную конференцию конспект выступления, подготовленный для собрания садоводов-любителей.

Весь вечер лихорадочно готовлюсь к завтрашнему докладу: кто-то из докладчиков не приехал, и меня попросили выступить с первым утренним сообщением. Текст на русском языке готов, схемы и таблицы — тоже, но перевести конспект на английский удалось только до восьмой страницы, а их шестнадцать. Однако уже час ночи, нужно немного выспаться. Придётся часть доклада переводить с листа.

Рей Перри обещал утром в половине девятого просмотреть мой английский текст и поправить его. Выхожу из отеля за пять минут до назначенного срока, идти пешком минут десять — чуть меньше километра. Но опаздывать здесь не принято! Подхожу к такси и прошу отвезти в университет, извиняясь за то, что занимаю машину на такое короткое расстояние. Шофёр любезно приглашает сесть и удивляется: «О чём речь — ведь это наша работа!»

Вхожу в фойе с опозданием на минуту и вижу Рея, вбегающего с противоположной стороны. Вовремя я подоспел! Рей читает конспект моего доклада, расставляет, где нужно, артикли, уточняет некоторые слова, говорит, что все отлично, и вдруг обескураженно прекращает чтение, натолкнувшись на русский текст. Успокаиваю его, говоря, что уже понял принципы расстановки артиклей и дальше попробую сделать это в процессе доклада. Рей посылает куда-то юношу из оргкомитета с моими схемами и графиками. Теперь моя очередь беспокоиться: а вдруг он не вернётся? Но через десять минут тот возвращается и приносит все рисунки, переснятые на прозрачную плёнку для демонстрации со светового столика. «Чёртова техника!» — произношу я про себя.

В списке участников конференции я значусь как Dr. Drozdon. Но я уже привык к таким разночтениям. В общежитии Канберрского университета мне приходит почта на фамилию Drozdor, а на авиабилете написано: «Mr. Drozdoe». Очевидно, русское окончание «ов» кажется австралийцу почти непроизносимым.

В десять часов председательствующий профессор Радд предоставляет мне слово, предварительно зачитав краткое жизнеописание докладчика, составленное мной же самим. В этом «самообличении» я не удержался от упоминания, что дважды побывал в странах Африки.

В докладе здесь принято обязательно несколько раз пошутить, чтобы аудитория развеселилась. Памятуя об этом, пришлось сделать несколько «домашних заготовок». Перед самым выступлением в зал впорхнули три десятка девочек в форменных платьицах и расселись по всей галёрке. В первый момент я даже несколько смутился таким прибавлением аудитории, а уже после доклада узнал, что учительница географии из соседней школы привела свой класс на конференцию.

Начинаю доклад быстро по переведённому на английский тексту, показываю схемы, карты и рисунки на световом столике, пишу латинские названия растений и животных фломастером на прозрачной бумаге, всё идёт хорошо. При упоминании о зимних температурах в пустыне Каракумы — минус двадцать девять градусов — по аудитории проходит шелест. Дойдя до русского текста, замедляю темп, но в общем ход доклада не нарушается. Попутно сокращаю некоторые абзацы, чтобы уложиться в отпущенные полчаса, между делом замечаю, что Рей Перри тщательно конспектирует мой доклад: в июне он поедет в Ашхабад на международную конференцию по опустыниванию, и все это ему пригодится. Заканчиваю в половине одиннадцатого — точно в срок — и получаю серию вопросов.

Пожилая дама, видимо, ботаник, спрашивает: «Не из маревых ли эти саксаулы?» —«Именно так», — отвечаю я.

«А для чего вы используете верблюдов? У нас-то они только бегают одичавшие». Приходится подробнее рассказать о всех полезных свойствах этих животных.