Восемь сантиметров: Воспоминания радистки-разведчицы

— Беч, иди!

Старик отрицательно замотал головой. Дочь стала просить:

— Поешь, Беч, хоть немного…

Отец опять замотал головой.

— Почему не идет? — спросила я. — Обижается?

— Сердится.

— На меня или на тебя?

— На весь мир сердится. На тебя тоже. Он в лесу живет, один, в город редко приходит, разговоров не любит. Тебя спросил, что ты передала по своей штуке. Ты ответила: секрет. Он не понимает: ты советская, мы советские, зачем секреты? Мой отец так тебя ждал… Нет, не тебя — думал, парень придет.

Я что-то начала понимать.

— Вы из-за меня тут сидели? Сторожили мои… все, что я спрятала?

Женщина посмотрела на меня как на дурочку:

— Ты девочка… Говоришь, твой парашют. Мы тебе поверили, правильно, да? Спрашиваешь, что мы тут… Когда пришли, мужа моего не застали. Отец почувствовал: тут кто-то был. Стал смотреть — нашел парашют, аппарат, хлеб, эти вот консервы. Говорит мне: «Куарэ, нам уходить нельзя. Народ собирается в горах — женщины, дети. Не поймут. Все растащат, аппарат испортят. Наш разведчик вернется — не сможет работать…» Он ждал парня, понимаешь?

— А зачем мои гранаты взял?

Женщина покачала головой:

— Ты что! А если немцы? Отец себе взял, мне дал, научил выдергивать кольцо… Мы дежурили, спали по очереди.

Вот когда до меня дошло. Старик и его дочь голодали и холодали из-за меня. Захотелось броситься ей на шею, расцеловать. Она отстранилась и сказала:

— Дай моего мальчика. У тебя сильно кричит.

Я отдала ей ребенка и спросила:

— Как твоего отца зовут?

Она улыбнулась. Первый раз улыбнулась и стала почти красивой. Кажется, мне поверила. Мягко сказала:

— Ты слышала. Я называю Беч. Имя отца — Кадырбеч… Лучше говори по фамилии: товарищ Пшимахов.

Я вспомнила: абхазцы, среди которых я жила, нередко называют отца сокращенным именем. Посторонний так обращаться к старику не смеет.

— Товарищ Пшимахов! — позвала я как можно ласковей.

Он не повернулся, замотал головой:

— Сиди, раз-вед-чица. Не надо твоего мяса!

Я окончательно растерялась, посмотрела на женщину:

— Как быть, а?

Она не успела ответить. На подъеме от дороги появились какие-то люди. Сыпал густой снег, их было плохо видно. Когда подошли ближе, я разглядела — два старика. Такие же дряхлые, как и наш.

Наш старик закричал, замахал руками:

— Э-эй, Петрович!

Ему ответил хриплый голос:

— Я Петрович… Ты чего здесь, а, Пшимахов? Мы к тебе, а ты, оказывается, здесь… С Новым тебя годом!

Один из путников подошел, тяжело опираясь на палку. Второй остановился в отдалении.

Наш старик показал рукой на пещерку:

— Тут у меня дочка с внуком. С тобой кто?

— Коваленко Семен. Помнишь его? Еле живой…

— Что такое?

— Фрицы из автоматов… всю семью. — Петрович стал говорить тише, я еле слышала. — Возвращается, понимаешь, домой — хата сожжена, старуха, невестка, племянница… Всех кончили. Он хотел хоронить… я его увел. Не ровен час, и нас бы того. Комендантские зверствуют. Это ужас — чувствуют свой конец.

Помолчали. Наш старик задает вопрос:

— Как из города вышли?

— Ты выходил, и мы вышли. Партизанские времена совсем, что ли, забыл?

Вот когда я навострила уши. Неужели партизаны? Вдруг и наш старик партизан? Такой дряхлый? Ну и что, разве не бывает?.. Тогда понятно, что обиделся на мое секретничанье.

— А через эту вот дорогу? — спрашивает наш старик.

Петрович ответил:

— Теперь стало полегче. Их артполк отсюда смылся. Их наши засекли и разбомбили. Вот и перебазировались поближе к совхозу. На этой дороге одни патрули — проскочить можно. Хотя движение, конечно, большое. С перевалов фрицы вывозят тысячи раненых. Комендантские в эсэсовцы вывозят из города что только могут…

Меня оттолкнула дочка старика и закричала вниз:

— Иван Петрович, это я, Куарэ! Нашего Ахмеда не видели?

Пришлый старик весь осветился:

— Здравствуй, маленькая… Твоего муженька я давно не встречал.

Тут приблизился третий старик. Он был страшен. Лицо в кровоподтеках, сам весь в глине. Пальцами раскрыл глаз пошире.

— Э, дочка. Твой муж Ахмед Мухарбиев, что ли? Дней пять назад я его видел. Он тебя искал или твоего старика, а нашел другого…

— Кого? Что такое вы говорите?

— Ты слушай, слушай, Мухарбиева. Был один человек… сильно раненный. Разоружил охранника, бежал из гестапо. Так вот, твой Ахмед повел его в горы… Может, они давно на лесном кордоне. Вы Ахмеда тут караулите, а он вас там ждет…

Наш старик поднялся, поздоровался с подошедшими за руку.

— Мы Ахмеда не ждем, тут находимся по другому делу… Ай, ну и сильно ж тебя помяло, Коваленко. Прыгал, что ли, с поезда?

— Прыгал… Ездил по картоплю для своих… Кормить теперь некого. Вы не ждите Ахмеда. Тот сильно был раненный, которого он тащил… Они прошли, а потом, бачу, — патруль с собаками. Спрашивают меня — я им в другую сторону показал…

Наш старик нахмурился:

— Ахмед, значит, на кордоне? Э, Куарэ! Ты иди, что ли, с ними… Шагайте, ребята, мой дом открыт. Я своих из города выручил, иди, иди, Куарэ, я пока тут побуду.

Женщина с мальчишкой, прихватив узелок, стала понемногу спускаться из пещерки. А меня терзали мысли: они партизаны, они уйдут. Говорили, что артполк передислоцировался… Значит, я неверные передала сведения… Ахмед — он, наверно, тот самый.

Я себя потеряла — ринулась вниз, чуть не сбила с ног дочку старика:

— Товарищи, товарищи!

Какие уж там товарищи, мне они в прадеды годятся. Видят, замурзанная девчонка скатилась им под ноги. Но сама-то я себя считала взрослой. Вскочила на ноги, обвела всех троих взглядом:

— Вы… вы партизаны?

Развеселила стариков. Я такого хохота давно не слышала. Просто даже дико: сами как тряпичные, их ветер качает — и вдруг смеются.

Хорошо хоть недолго смеялись. Первым сделался серьезным Петрович. Смотрит в глаза и говорит:

— Мы-то партизаны… Правда, не теперешние, а с гражданской войны. Против беляков партизанили. А ты кто будешь?

Наш старик не дал мне ответить:

— Секрет. Она секретная, что ли… Вот не знаю — верить, а может, не надо?

Он рассказал, что уложил в пещерке для дочери с внуком полынь, а потом пошел их искать в город и долго не мог найти, а потом нашел, но потерялся Ахмед…

— Что Ахмед! На обратном пути залезаю в пещерку — чую, нюхательным табаком пахнет. Ненормально, да? Стал рыться-копаться — парашют нашел, рацию нашел. Ждем разведчика, парашютиста ждем — вдруг девчонка. Вот эта…

Коваленко перебил нашего старика:

— Подожди-ка, Пшимахов, я что вспомнил. В ночь на двадцать пятое молодая дивчина прямо в траншею к немцам спустилась. На следующий день гестаповцы ее напоказ водили…

Меня колотить стало:

— Какая из себя? Чернявая или беленькая?..

Они видят, что я трясусь, молчат, ждут. Я с собой кое-как совладала и говорю:

— Нас, девчат, трое: Даша, Полина и я. Мы подруги. Нас вместе выбросили… Вот вы не верите… честное комсомольское. Это… это… Даша или Полинка…

Петрович мне кулак показал:

— Эй, не имеешь права!

Я опешила:

— Права? Но ведь вы свои…

Наш старик обнял меня за плечи:

— Держись, плакать нельзя!

Я не плакала. Задыхалась от горя и слабости, от мыслей, от того, сколько навалилось и сколько надо было помнить и понимать. Эти дряхлые старики бодрили меня, и я сама себя бодрила. Боялась, что уйдут и я останусь одна. Они знают, где совхоз, куда перекочевал немецкий артполк… Так все удивительно — сыплет и сыплет снег. Мы друг друга видим — больше ничего не видно. Под ногами шумит ручей. Вдруг я вспоминаю про Ахмеда, как он у меня попросил бумагу для курева и я дала ему листовку. Смотрю на дочку старика — ее мальчишка затих. Сказать ей или нет? У меня погибла подружка, у нее погиб муж. Он, меня защищая, погиб. Но ведь мог и уйти… Сказать или не надо?

Вот как случается у разведчиков. Не всегда в голове порядок.

Вдруг говорю:

— Время идет! — И вынимаю из кармана часы.

У них ни у кого не было часов. Они смотрят — на моей ладони часы кировского завода. И дочка старика тоже смотрит. Потом они на меня посмотрели: что это я говорю и зачем показываю часы? А я продолжаю свое. Твердым голосом, как единственная среди них военная:

— Девять часов двадцать минут… Я, сержант Красной Армии, на посту. И я вам говорю и предупреждаю: в любую минуту может начаться артобстрел моего участка дороги. Вас как гражданских лиц прошу — уходите выше, дальше в горы. И кого увидите из гражданских, если они прячутся вблизи, пусть уходят. Поскорее.

Оказалось, я заговорила правильно. Старики подтянулись, поняли меня.

Тогда я сказала, и опять серьезно:

— При опасности артобстрела идти кучно не положено. Вот вы, — я показала на своего старика, — отправляйтесь вперед с дочерью и внуком. Вами уже сделано все что возможно, выражаю вам благодарность. Выньте из кармана и давайте сюда мою гранату. Вторую заберите у дочери и тоже мне отдайте… Или нет — передайте этим товарищам, если они… Вы согласны остаться со мной и мне помочь?

Петрович и Коваленко ответили четко:

— Согласны.

…Мне через десятки лет очень трудно об этом писать. Хотя в памяти ясно вижу, даже лучше, чем видела тогда. Мы все были страшные в этом белом снегу. Тощие и грязные. А все-таки я твердо знаю, что именно тогда родилась как настоящий боец. Попрощалась со старым лесником и с его дочкой без объятий. Не знаю, может, даже на меня обиделись, особенно она. Я не могла ей улыбнуться — боялась, что не удержусь и расскажу об Ахмеде. Этого нельзя было делать: мало времени, а главное — не выдерживали нервы… Чуть не забыла. Я вот что еще сказала молодухе:

— Нам парашют не нужен, а тебе пригодится. Сейчас возьмешь или оставить в пещерке?

Она не успела ответить — в ста метрах разорвался снаряд. Она упала и прикрыла своим телом мальчишку. Снаряды падали справа, слева, некоторые тяжело гудели над головой и разрывались дальше. Мы все легли на землю. Вспомнив свой долг, я вскочила и полезла в пещерку за рацией. Вынесла ее и развернула антенну. Настроилась на волну. Принялась корректировать огонь.

Когда артобстрел прекратился, старика с дочерью уже не было. Я спросила Петровича, и он сказал, что уползли за скалу, что Кадырбеч Пшимахов и сам понимает обстановку.

— Говори, что от нас требуется.

Когда я объяснила, Петрович попросил показать мой план местности и на нем отметил, где совхоз, куда перебазировался артполк с тяжелыми орудиями. Я тут же передала эти сведения в штаб. У меня не было оснований сомневаться в их точности. Коваленко совсем не мог стоять на ногах. Мы с Петровичем помогли ему подняться в пещерку, где он лег. Как раз в этот момент пробежал мимо нас мальчишка и бросил нам скомканную листовку.

Это была сводка Совинформбюро за 1 января.