За великое дело любви

— У меня спрашивай, а с братией не води разговоров. Ты зачем про святейший Синод спрашивал, да выражал еще какие-то свои сомнения!

— Это насчет обер-прокурора? Ну, спрашивал, а что? Как может при святом таком обществе судебный чин быть? Синод, священный, и вдруг прокурор!

— Синод не общество, бог с тобой, уши вянут, как тебя послушать! Давай, давай, заходи в обитель, позанимаемся до вечери.

Считается, что водворен сюда Яша на жительство, он постоялец здесь и «трудник», но в отличие от других добровольно живущих тут и работающих на монастырскую братию «трудников» Яша поселен в обитель принудительно и на целых пять лет, а другие «трудники» по весне уедут. Как узнал Яша, одни из них прибыли сюда на поклон святой обители, другие — замаливать грехи; есть и такие, которые, оказывается, сами обрекли себя на затворничество «по обещанию», то есть дали слово, что если беды и несчастья, грозящие им, не разразятся над их головой или их близких, то поедут на полгода или даже на целый год жить и трудиться на монастырь и возносить благодарные молитвы господу богу. И всю пашню и огороды монастырские обрабатывали задаром эти «трудники».

А жили многие «трудники» скудно, на хлебе и воде. И немало попадалось среди них больных, искалеченных горемык.

За недолгое свое пребывание в монастыре Яша совершил еще одно открытие: много несчастных людей на Руси, и не все те, кто попадает сюда, столь уж темны и плохи, как вначале он думал. Яша и старика Гермогена жалел — не человек, а живые мощи. Еле ноги передвигает.

Вот они уже обогнули древний трехглавый собор и подошли к монастырскому общежитию. Узкая дверь ведет в толстенное здание, здесь поселен Яша. Гермоген вталкивает Яшу в темные сени. Ступени скрипучей лестницы приходится на ощупь искать ногой. Потом оба долго идут длинным тесным коридором, где каждый шаг гулко отдается в ушах, точно в заброшенном каменном подземелье. Яшу снова уже мучит духота. Она проникает даже в мозг и делает Яшу тупым, невосприимчивым ни к чему умственному. Еще одна узенькая дверь. Низкая притолока, высокий порог, в глаза бросаются почернелые крутые своды потолка, стиснутое давно не беленными стенами оконце. Уходя, Яша оставил обе створки открытыми настежь, чтоб келью просквозил морозный воздух. Но кто-то тут без него вошел да закрыл их.

— Вот ироды драповые, — возмущается Яша. — И каждый раз так, сами ко мне без спросу лазят, все переворачивают.

Внутри кельи все почти как было в тюремной камере: железная кровать с матрасом из давно перепрелой и уже истершейся соломы, столик, небольшая скамейка, в углу икона. Кряхтя и охая, Гермоген валится перед темным ликом богородицы на колени, и при этом старые кости монаха издают такой стук, что кажется — вот-вот вся иссохшая фигура его развалится. Стук этот отзывается в сердце Яши болью. Жаль старика. За ним столько лет монастырской жизни, что становится страшно. Нет, Яша этого долго не выдержит! А ему советуют из Питера пока не спешить.

Вот он о том и раздумывал на берегу, пока не помешал этот бедный старый брат.

Яша верил тому, что ему писали. Терпеть. Ждать. Но доколе?

3

Перед началом урока закона божьего (ни в какой школе Яша не учился и предмета такого совсем не знал) Гермоген «прогоняет» строптивого постояльца по вчерашнему уроку законоведения. Этим предметом старый монах занимается с Яшей уже больше недели — тоже по требованию настоятеля. Из подрясника своего Гермоген достает засаленную книжечку «Общепонятное законоведение» и задает первый вопрос:

— Что такое закон и власть, скажи?

У Яши тотчас появляется на лице озорное выражение, и словно бы сам собою лихо приподнимается уже успевший отрасти русый хохолок на его голове. Заметив это, Гермоген начинает дергаться, кряхтеть, для него муки мученические занятия с Яшей, и он почти стонет:

— Беда с тобой, чистая беда, прости господи! Другим ученье впрок, а тебе все во вред!

Волнуется монах оттого, что Яшу бог весть куда заносит на уроках, и вместо того, чтобы отвечать как положено на вопросы, сам начинает их задавать. Вчера, например, вогнал в пот старика, спросив у него, знает ли он, что такое III отделение и каким целям в Российском государстве оно служит. Дело дошло до того, что, когда Яша сам стал отвечать на свой вопрос, Гермоген силой заткнул ему рот своей желтой ладонью и прохрипел, оглядываясь на дверь:

— Да тише ты, окаянный, про то не следует вслух говорить, понял? Ох, беда с тобой, и только, с ума сойдешь!..

Сейчас, ожидая от Яши новых «каверз», Гермоген беспокойно ерзает на скамье. Яша, сидя рядом на той же скамье, ощущает, как подрагивает тощее тело монаха. Опять нахлынет волна жалости к старику, и Яша в порыве истого благородства решает сегодня не донимать его особенно, а только слегка. И потому отвечает почти серьезно, как положено ученику:

— Закон… так… и власть… Это, спрашивается, что? Это — сила, да еще какая. От нее никуда не ден…

— По книге отвечай — не дурачься!

— А что в книге? То же самое…

Гермоген в раздражении берется объяснять все Яше по книге, но память у него давно ослабла, и он начинает читать со страницы нараспев, будто псалмы:

— «Всякая страна нужда-а-а-ается в порядке. Особенно же, — глаза у монаха влажнеют от напряжения, и он смахивает набегающие слезы резким встряхиванием головы, — особенно же, — повторяет старик с ударением, — необходим порядок для страны об-шир-ной, вроде нашей». — Тут Гермоген поднимает на Яшу свои большие страдальческие глаза. — Так или не так?

— Так, — кивает Яша. — Только дали бы мне самому, эту книжечку почитать.

— Не могу. Разрешение отца настоятеля требуется.

— Ну, скажите ему — я требую.

— Господи! — вырывается тяжкий вздох у монаха. — Нет в тебе уважения никакого! И как ты такой вырос? Аки трава сорная.

— Аки. Аки-паки, — бормочет Яша, уже настраиваясь на воинственный лад. — А дозвольте спросить, батюшка, отчего все церковные книги написаны не по-нашенски?;

— Не по-каковски? Бог с тобой, юноша! — в ужасе отмахивается обеими руками Гермоген. — Ты что? Как не по-нашему?

— А так. «Аки», «аще», «игде», «елико», «еже», «аз есмь», «дондеже» и прочие таковые слова, вроде там: «И — расточилися врази его». Какие же «врази»? Это, надо понимать, «враги»? Почему ж так попросту не сказать, чтоб народ понимал?

Яша уже завелся и не дает рта раскрыть Гермогену.

— Вот и спрашивается, зачем такого туману напускать? Для чего? Наверно, и сам отец-иеромонах господин настоятель не ответит, а то я бы у него спросил!..

Но старый монах успел взять себя в руки: подавил, не дал сатанинским чувствам возмущения и гнева обуять 1 его, ибо что за монах, не умеющий вытерпеть хулу? Для монаха все — чем хуже, тем лучше. И, смиренно > бормоча какие-то непонятные слова, Гермоген дает Яше выговориться до конца.

А Яша не прочь. Собеседников у него тут мало, с монастырской братией ему не дают общаться, с «трудниками» и «годовиками» тоже, а тянет, так тянет к человеческой близости и теплоте.

— Хотите, скажу я вам, уважаемый брат — отец мой, по-настоящему нашенское и каждой буквочкой понятное, это знаете что? — спрашивает Яша и начинает читать крепко полюбившиеся ему стихи Некрасова про «великое дело любви»; и, еще не дойдя до конца знаменитого четверостишия, Яша чувствует, как тощее тело старого монаха затряслось.

В келье уже полумгла, надвигаются сумерки. Яша зажигает спичкой на столе «монашку» — поставленный на медный пятак оплывший огарок свечи и при колеблющемся свете приглядывается к лицу монаха. Глаз не видно, одни темные впадины, щек тоже словно нет — под скулами два углубления, не видать и губ — старик вобрал их в рот и наглухо зажал, сидит молчит и только длинным своим носом подает признаки жизни, часто шмыгает; и странно Яше: что с Гермогеном? Становится не по себе.

— Это я вам стихи Некрасова читал, вы их, должно, не знаете. Хорошие стихи.

Старик задвигался наконец. Вытирает платком глаза, нос, зачем-то еще и шею, тяжко вздыхает и произносит тихо:

— Помер он, Некрасов, царствие ему небесное, уже и похороны в Питере были, до нашей братии дошло оттуда.

Яшу так резануло по сердцу, что рвущийся крик: «Как помер?» — застревает в горле. Некрасов дорог Яше, весть о смерти любимого поэта не укладывается в голове.

— И когда же это он помер-то? Давно ли?

— В сем месяце, сынок, в январе погребен на Новодевичьем кладбище. Питер знаю, бывал и на том кладбище. Старое дворянское место захоронения.

— Погодите про кладбище, — в волнении обрывает Яша. — Когда весть-то пришла?

— Вчера, сынок, с почтой…

— А панихиду служили?

Гермоген отрицательно мотает головой, и снова старческие слезы растекаются из глазных впадин в стороны. Панихиды не было. Не было и не будет.

Яша срывается с места. Он готов бежать к иеромонаху Афанасию просить о панихиде по Некрасову. Но Гермоген приказывает сидеть. Настоятеля тревожить в неурочное время не полагается, да и никакими просьбами докучать ему не следует.

— Давай-ка позанимаемся лучше, еще немножко пройдемся по закону и власти, а потом к закону божьему перейдем, а то скоро в колокол ударят.

И, не ожидая, пока ученик его успокоится, Гермоген тянется с книжкой своей к свече, подслеповато щурится мокрыми глазами:

— «На огромном пространстве, занима-а-а-емом Российскою империей и составляющем ея территорию… ея территорию… эм… проживает более ста миллионов людей. Все они… они… обра-зу-ют об-шир-ное общество, именуемое государством. Но у каждого свои дела, желания, цели, средства. Каждый живет и действует по-свое-му. Но если бы каждый делал, что и как хочет, ни с кем не сообразуясь, то создался бы хавос…»

— Там написано «хаос», — поправляет Яша наставника. — И потом я уже прочел сам то, что дальше на странице.

— А ты не забегай вперед, — выговаривает монах Яше. — «Где же предписаны для каждого общие правила поведения, указаны права и обязанности? В законах. Законы суть те правила, издаваемые высшей государственной властью, которые обязательны для всех без исключения, и законы эти все должны знать и соблюдать».

Упрямый старик! Зачем мучает себя и читает про то, что Яша только вот сейчас уже прочел сам? Душно Яше, он рвет на себе ворот рубашки, он заплакал бы, но сердце уже закаменело, в висках стучит.

Что впустую говорить, надо действовать, бороться, не страшась ничего! Не может так оставаться! Будь у Яши возможность — хоть малейшая, — он бы стрелой полетел в Питер и, несмотря на все пережитое со дня памятной демонстрации у Казанского собора, со всем пылом опять стал бы помогать революционной борьбе против притеснителей и мучителей народа. Самым светлым, лучшим днем своей жизни считал Яша тот декабрьский день, когда он взлетел над толпой демонстрантов с красным стягом!

Но нет у него возможности пуститься в Питер, не велит ему студент Никольский, советует ждать! А доколе? Нашло тут на Яшу такое, что он заскрипел зубами, и звук этот заставил Гермогена оторваться от своей книги.

— Ты чего, милый?

— А ничего, — ответил Яша вдруг охрипшим голосом и припал светлой головой к столу.

Гермоген повздыхал, закрыл книжку.

— Юноша! — Старый монах положил ладонь на плечо Яши и поразился каменной твердости его застывшего тела. — Ты не ропщи. Ну, помолись за упокой грешной души Некрасова. А к настоятелю нашему не смей ходить. Ты, не дай господь, такое скажешь, что и до скандала может дойти!

— И пойду, — произнес Яша глухо, еще не поднимая головы. — И скажу… Я скажу, что это такое есть закон божий? За великое дело любви стоять — вот какой должен быть для всех закон!

И вдруг, резко выпрямившись, Яша с такой силой стукнул кулаком по столу, что свеча слетает с пятака и гаснет. Но крикнуть то, что хотелось Яше, он не успел: на звоннице собора заблаговестили — ударили в колокол.

— Человек слаб и смертен, — бормочет Гермоген. — Человек не железо, он немощен и всяческим грехам подвержен. Так и живи в смирении, в кротости, уйми свою гордыню-то.

— Нет! — наконец прорывается голос у Яши. Он потирает заболевший кулак. — Человек может и крепче железа быть, крепче!..

Гермоген уже встал со скамьи. Чтобы не вызвать новой вспышки ярости в юноше, монах молча прячет книгу в карман. Покидает келью без Яши, даже не зовет его с собой в церковь. Он знает: лучше не звать.

И Яша остается один в темноте.

4

События в императорской столице меж тем следовали одно за другим. История сохранила точные даты, по ним можно установить ход тех событий, а они так переплелись тесно с жизнью Яши Потапова, что невозможно обойти их.

23 января нового, 1878 года особое присутствие Сената объявило свой приговор по «процессу 193-х». Волю самодержца судьи уважили: приговор был строг. В столице в тот день бушевала пурга, вечером в Александринском театре давала концерт певица Елизавета Лавровская — любимица петербургской публики. В партере в первых рядах сидел генерал Трепов с супругой, недалеко в боковой ложе выделялась лобастая голова Кони; было известно, что он большой любитель музыки и знаток искусства. С завтрашнего дня Кони предстояло вступить в новую должность: он ушел от Палена и назначен председателем окружного суда. Теперь Анатолий Федорович будет судить воров, грабителей, шулеров и другую нечисть, которой развелось в столице немало. И Кони дал себе слово — вести уголовные дела так, чтобы оправдать известную пословицу: «Тот, кто лишь справедлив, — жесток». Да, завтра для него начнется новая страница жизни. В качестве судьи, надеялся Кони, он сможет отстаивать правду и справедливость, не кривя душой и без лакейской оглядки на повеления свыше.

Певице в этот вечер горячо аплодировали, галерка ее особенно любила. В память умершего Некрасова Лавровская спела посвященную ему песню. Кстати, тут следовало бы сообщить: в день похорон знаменитого поэта на Новодевичьем кладбище филеры видели того самого студента, который произнес речь на Казанской площади больше года назад. При погребении Некрасова он даже осмелился произнести речь. Схватить Плеханова — это был он — снова не удалось, за что Кириллову и чинам столичной полиции сделали внушение.

Утро 24 января ознаменовалось новым событием, взбудоражившим весь Петербург. По городу вдруг разнеслась весть: некая молодая особа по фамилии Козлова явилась на прием к Трепову (он принимал посетителей у себя в здании градоначальства) и в момент, когда генерал читал ее прошение, выстрелила в него. Ее повалили, избили, отобрали револьвер. Майор Курнеев в бешенстве задушил бы ее, но ему не дали этого сделать, иначе не оказалось бы кого судить.

В то же утро государь император навестил Трепова на его квартире в доме, где и прогремел выстрел. Государь постоял у постели раненого, тот страдал, но уже было ясно — при таком могучем здоровье старик выживет.

В тот самый день Кони принял дела в окружном суде…

На следующий день шеф жандармов Мезенцев, вспомнив свой недавний разговор с Кирилловым, вызвал его к себе и сказал:

— А вы были правы, оказывается, дорогой мой друг. Вы это верно сумели предсказать, месть Трепову состоялась. Уже установлено: она стреляла в него за Боголюбова.

Но Кириллов все это уже и сам знал. Больше того — он знал и то, что Козлова — не Козлова, а Вера Ивановна Засулич, дочь покойного отставного капитана.

— Говорят, причина тут чисто романтическая, — сказал Мезенцев. — Боголюбов был ее женихом, что ли.

— Нет, ваше высокопревосходительство, — ответил, торжествуя, Кириллов. — Он даже вовсе не был ей знаком. Она поступила так ради защиты поруганной чести революционера.

— Значит, и сама из них?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! По наведенным справкам, в прошлом она уже успела посидеть в Петропавловской крепости.

Мезенцев был сейчас серьезен как никогда, обходился без улыбки. А Кириллов улыбался вовсю. Что? Верно ведь? — он этот выстрел предсказал! Как в воду глядел. И вот выстрел грянул. То-то!

И вдруг Мезенцев снова заулыбался. Ему пришла в голову спасительная идея.

— Вот что, друг мой! — сказал он Кириллову. — Распорядитесь, чтоб следствие и суд по этому делу велись, словно бы тут имел место обычный уголовный опус. Вам понятно? Будем считать, что… я предвижу, так именно пожелает государь, то есть высочайше выскажет то мнение, что с крамолой в государстве уже покончено, и хватит этих бурных процессов. А уголовный опус — это просто: никакой политики. И делом Засулич пусть займется обычная прокуратура, а затем мы все передадим на расправу суду присяжных, и пусть ее судит Кони в окружном суде. Без всяких «особых присутствий» Сената. Надоело это государю. Хватит!..

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — отозвался Кириллов и наклонил голову в знак того, что хитроумный ход своего начальника он по достоинству оценил. — А вот на эту бумагу требуется ваша резолюция — здесь о Потапове говорится, который в монастыре.

— А-а! — вспомнил Мезенцев и, взяв бумагу, составленную его помощником, размашисто подписал ее. В бумаге, адресованной святейшему Синоду, говорилось, что необходимо усилить надзор монастырских властей за Потаповым.

Миновали январские морозы и снегопады. Наступил февраль. И вот на 11-й день февраля Мезенцеву пришел ответ от обер-прокурора Синода. Тот извещал, что довел до сведения Вологодского епископа преосвященного Феодосия сведения, имеющиеся в III отделении относительно Потапова. В бумаге из Синода еще говорилось:

«По полученному ныне отзыву преосвященного Феодосия, настоятелю Спасо-Каменской Белавинской пустыни предписано, чтобы он усилил надзор за содержащимся в оной крестьянином Яковом Потаповым, приставил к нему днем и ночью надежных людей и вполне приспособил помещение к тому, чтобы лишить Потапова всякой возможности к побегу, особенно ночному, если бы он на него решился».

В этот же день Кириллов доложил шефу своему: следствие по делу Веры Засулич идет полным ходом, и разбираться оно будет в окружном суде именно как обычное уголовное. Засулич сама заявила, что ее выстрел — ответ на поругание Боголюбова, и дело ясно; можно ее судить, хотя Кони советует не торопиться.

— Откладывать ни в коем случае, — сказал Мезенцев. — Судить ее, и судить поскорее. Государь требует не тянуть с делом Засулич.

— На суд присяжных полагаться не опасно ли? — не столько спросил, сколько высказал свое сомнение Кириллов. — Как бы вдруг не оправдали ее?

— Да что вы, голубчик, бог с вами! — воскликнул Мезенцев. — Вы только плохое пророчите, мой друг!

— Но я исхожу из настроений в обществе, в низах, которые, простите, мне ведомы лучше, чем вам. А настроения таковы, что все возможно. Даже в кругах светского общества идут разговоры в благоприятном для Засулич духе. Словом, в ней видят чуть ли не заступницу чести и достоинства человека, над которым надругался наш Трепов. А кроме того…

— Что кроме того? Голубчик, в последнее время вы стали все больше пугать меня своим… — Мезенцев чуть не сказал: «карканьем». — Что еще, говорите!

— Среди рабочих тоже усиливается тяга к насильственным действиям против власти. Недавно вот…

— Это пустяки все, — перебил Мезенцев, — что касается рабочих, то государь вовсе не придает им особого значения, это все те же крестьяне, и в их верноподданнические чувства он верит.

— Но возьмите Потапова…

— Пусть его, — не стал слушать Мезенцев. — Пора забыть это имя.

В следующий момент шефа жандармов вдруг осеняет идея, и он спрашивает у Кириллова:

— Послушайте, а почему бы этому Потапову не дать стрекача из монастыря? Пусть сбежит.

— Зачем, ваше высокопревосходительство?