Сатана и Искариот. Части вторая (окончание) и третья

Я утвердительно ответил на его вопросы, а потом осведомился:

— А что это вы так обстоятельно расспрашиваете о нашем оружии?

— Потому что оно может нам понадобиться.

— Для чего же?

— Завтра я выступаю в поход против племени улед аяр, которое возмутилось против налога.

— Улед аяр восстали? Я, правда, уже слышал об этом. Они не хотят платить подушную подать, но я-то думал, вы уже послали карательный отряд.

— Конечно, но вчера ко мне прискакал гонец и сообщил, что мои кавалеристы не только не добились цели, но и были окружены аярами. Только этому посланцу и удалось вырваться.

— Где задержали ваших людей?

— Возле развалин Музера.

— Я не помню этого места, но это лучше, чем окружение в открытом поле. Среди руин они наверняка отыщут укрытие и смогут продержаться до прихода помощи. Вообще-то здесь совершена одна непростительная ошибка. Улед аяр — храброе племя, и, судя по тому, что мне о них известно, я предполагаю, они могли бы собрать около тысячи всадников. Не так ли?

— Сотен девять, пожалуй.

— Ну, сотня — туда, сотня — сюда… Это одно и то же. В любом случае одного-единственного эскадрона против такого племени слишком мало. В эскадроне хоть были толковые офицеры?

— О да! Капитан, или ротмистр, стал моим любимцем за свой ум и храбрость. Ею зовут Калаф бен Урик.

— Кто он? Араб? Турок? Мавр? Бедуин?

— Не угадали. Он родился в Англии, военную службу отбывал в Египте, а потом перебрался в Тунис, где очень скоро дослужился до унтер-офицерского звания, а затем продвинулся еще выше. В конце концов он стал коларази, и вот теперь ему было доверено руководство экспедицией против улед аяр.

— Такой способный офицер, этот Калаф бен Урик? Хм! Как же случилось, что он поступил так неосторожно, отправившись в путь всего лишь с одним эскадроном? Разве паша не мог добавить кавалеристов?

— К сожалению, у него не было резерва.

— А что, если Калаф бен Урик посчитал, что может решить поставленную перед ним задачу такими малыми силами?

— И это тоже верно. Он сказал, что каждый из его людей настолько ловок и смел, что справится с десятком врагов.

— Куда он отправился?

— В Унеку.

— Значит, по караванному пути на юг. А не было ли при нем постороннего?

— Был.

— Кто он? Вы знаете?

— Нет.

— Я полагаю, что Калаф бен Урик должен был просить у вас разрешения, если хотел взять чужого, не приписанного к отряду человека.

— В качестве старшего командира подразделения он мог взять с собой любого понравившегося ему человека.

— Так! Значит, разрешение ему было не нужно. А сколько человек хотите взять с собой вы теперь, для выручки своего отряда?

— Три эскадрона. Мы выступаем завтра, после обеда.

— Стало быть, в час аср[32].

— Да.

— К сожалению, у мусульман есть поверье, что любой поход обречен на неудачу, если начался в другое время. Из-за этого вы теряете целый дневной переход. Возможно, именно эта потеря времени, сколь бы мала она ни была, послужит причиной гибели тех, кого вы решили спасти. Я бы не терял ни мгновения, выступив немедленно, хотя бы и ночью.

— Вы совершенно правы, но обычай не отменишь, да и приказу паши ничья воля противостоять не может.

— Если сам Мохаммед эс-Садок-паша так приказал, тогда ничего, конечно, не изменишь. Вам придется ждать до завтра.

— А вы, разумеется, отправитесь с нами? И оба ваших прославленных спутника?

— Хм! Я бы не возражал. Такой вот поход — в самый раз для меня. Что же касается Виннету и Эмери, они, думаю, тоже присоединятся.

— Мне очень приятно услышать это. Вашим друзьям, естественно, не надо оставаться в отеле, я очень прошу их принять мое приглашение и стать моими дорогими гостями.

— Хорошо, позвольте мне привезти их сюда. Багажа у них нет, а потому достаточно послать им двух лошадей. Естественно, и у меня нет лошади. Если вы хотите, чтобы мы сопровождали вас в экспедиции против аяров, дайте нам лошадей. Пожалуй, мне не стоит напоминать, что как Виннету, так и Эмери Босуэлл избалованы и предъявляют к верховой лошади высокие требования.

— Совсем как вы. Но опасаться вам нечего. Вы меня знаете и будьте уверены, что вам предоставят самых лучших лошадей.

— Мы будем благодарны за это. А я был бы очень признателен, если бы вы смогли дать мне лошадь уже сейчас. Мне же нужно вернуться в город, да при этом еще заглянуть в деревушку Загван.

— Что это там вам понадобилось?

— Я расскажу об этом попозже, когда у меня будет свободное время. Тогда же вы узнаете, что мы, трое мужчин, ищем в Тунисе. А теперь я прошу вас ответить мне на несколько вопросов. Есть ли у вас доказательства, что Калаф бен Урик англичанин?

— Нет.

— Чье у него сейчас подданство?

— Тунисское.

— Значит, если он совершит преступление, то по закону судить его будет не представитель его далекой родины, а паша?

— Да. Только Калаф бен Урик очень почтенный человек, к тому же — истинный правоверный; я поклянусь чем угодно в его добропорядочности и не допущу никаких нападок на моего любимца.

Он произнес эти слова таким строгим и значительным тоном, что я сразу же понял, как высоко он ценит Калафа бен Урика. Поэтому я тут же принял твердое решение: пока я не буду говорить Крюгер-бею, каковы наши намерения относительно его «любимчика». Поскольку он так расположен к ротмистру, то следует ожидать, что старый господин ратей может опрокинуть все наши расчеты. Я поспешил переменить тему и завел речь о делах совсем иного рода. Мы поговорили о пережитом, выкурили по трубке драгоценного джебели[33] да еще выпили кофе, который все снова и снова заваривал старый Саллам; мы беседовали о чем угодно, но только не о том, что было у меня на сердце.

В конце концов я вынужден был отправиться в путь, но для того лишь, чтобы вскоре вернуться. Крюгер-бей проводил меня до двери, что ему положено было делать только в отношении высоких персон; перед входом ждал великолепный рыжий жеребец, которого оседлали для меня. На нем я и поехал в отель, где сообщил своим спутникам, что они могут себя считать гостями Крюгера, а также сказал им, что с обвинением Калафа бен Урика я потерпел неудачу. Казалось невозможным, что этот коварный человек додумается до такого, очень невыгодного для нас варианта; а именно: добьется полного доверия моего уважаемого господина ратей. Как ни дорог он мне был и какие большие надежды он на меня ни возлагал, я осознавал, что не могу высказать необоснованное обвинение, а могу лишь выложить неопровержимые доказательства. Старый, такой милый и добрый, но чрезвычайно упрямый полковник гвардии паши был в состоянии так позаботиться о своем любимце, что тот бы окончательно ускользнул от нас. Следовательно, его надо было захватить врасплох.

— Но как это сделать? Совсем непросто захватить врасплох этого оборотня? — спросил Эмери.

— Нам поможет человек, выдающий себя за Хантера, — ответил я.

— Не понимаю, как это тебе удастся сделать?

— Я сейчас поеду к нему, а там уговорю, чтобы он, вместо того чтобы ожидать отца в Загване, присоединился к походу против аяров. Убежден, что внезапное свидание так ошеломит его отца, Калафа бен Урика, что он выдаст себя, а это даст нам возможность задержать его.

— Неплохая мысль! Но как же ты убедишь сына отправиться в поход?

— Это предоставь мне! Я так расчудесно все распишу, что он сам об этом попросит. Представь себе испуг коларази, когда он увидит сына, и его ужас, когда он встретит меня, Олд Шеттерхэнда, великолепно знающего всю его прошлую жизнь. И я буду считать, что ему помогают черти, если он не сделает или по меньшей мере не скажет чего-нибудь такого, что сразу убедит господина ратей в печальном факте: свое расположение он подарил хищному зверю в человеческом облике. Сейчас я поеду в Загван, а за вами скоро пришлют.

— Подожди-ка минутку! Есть одно обстоятельство, о котором ты, кажется, не подумал, а оно чрезвычайно важное. Крюгер-бей знает, конечно, что ты немец? Знает твое настоящее имя?

— Разумеется!

— И ты ему сказал, что с тобой приехал апач Виннету?

— И об этом тоже.

— А теперь этот Лже-Хантер должен ехать с нами? Да ведь он же узнает, что ты его обманул!

— Почему это?

— Потому что мы убедили его в том, что ты англичанин по фамилии Джоунс, а Виннету он считает сомалийцем по имени бен Азра.

— Ну и что за беда?

— Что за беда! Странный вопрос! А ведь в иных случаях ты не такой тугодум! Да ведь по пути он неизбежно услышит ваши настоящие имена. Это вызовет у него подозрения.

— Дальше можешь не продолжать. Я заставлю его поверить, что мы обманули не его, а господина ратей.

— Хм, может быть! Но удастся ли тебе это?

— Непременно. Говорю тебе, что чем коварнее бывает человек, тем легче его одурачить.

В дверь постучали, и вошел старый Саллам. Его господин прислал вместе с ним десять всадников, которые должны были стать почетным эскортом Эмери и Виннету — это показывало, как рад Крюгер-бей видеть нас у себя. Эмери очень немного заплатил по счету хозяину гостиницы, и кавалькада отправилась в Бардо; я же поспешил в Загван.

Прибыв туда, что для меня не составило никаких трудностей, я стал расспрашивать о жилище Бу-Марамы. К торговцу лошадьми приезжало, безусловно, много людей, а значит, моя личность никому бы не бросилась в глаза. Я остановился перед длинным и узким, выкрашенным в белый цвет одноэтажным зданием с плоской крышей. Сам Марама вышел на улицу, открыл ворота и пригласил меня во двор, где я увидел множество огороженных клетушек, в которых содержались выставленные на продажу лошади. Сначала он рассмотрел моего рыжего, потом удивленно взглянул на меня и только после этого, пока я спускался на землю, спросил, не отводя от меня колкого взгляда:

— Ты приехал, чтобы продать эту лошадь?

— Нет.

— Это хорошо, потому что иначе я считал бы тебя конокрадом. Я знаю твоего рыжего. Это настоящий мавританский жеребец породы хеннеша, любимый конь господина ратей нашего паши. Видимо, он одарил тебя очень большим уважением, доверив такую ценную лошадь.

— Он — мой друг.

— Тогда скажи ему, что я — ничтожный слуга его и твой — тоже! Какое твое желание я могу исполнить?

— Сегодня к тебе прибыл чужестранец, который намеревался у тебя спрятаться?

— Мне ничего об этом не известно. Кто тебе это сказал? — спросил он, заметно пораженный тем, что ДРУГ Крюгер-бея спрашивает о человеке, которого он прячет.

— Говори всегда правду; мне ты можешь довериться. Я прибыл на одном корабле с этим чужеземцем и послал тебе с хаммалем его чемодан. Скажи ему, что я хотел бы с ним поговорить.

— Вряд ли он тебя примет, — произнес он, все еще не питая ко мне полного доверия. — Мой гость хотел бы скрыться как раз от того человека, кого ты называешь своим другом. Как же он сможет показаться тебе на глаза! Сейчас я узнаю, тот ли ты человек, которого он ожидает. Откуда и когда прибыл ты?

— Из Александрии, сегодня утром.

— А где высадился чужестранец, с которым ты желаешь говорить?

— У Рас-Хамара.

— Какая страна является твоей родиной?

— Билад-ул-Инджилтарра[34].

— Как тебя зовут?

— Джоунс.

— Твои ответы совпадают со сведениями, сообщенными им, значит, я могу провести тебя к нему. Только скажи мне, знает ли полковник личной гвардии паши о том, куда ты поехал.

— Этого он не знает.

— Но ты ему скажешь?

— И не подумаю! Я знаю, что ты относишься к друзьям коларази Калафа бен Урика и только для его удовольствия принял чужеземца. Коларази мне очень симпатичен, и я знаю все его пожелания и намерения намного лучше тебя, а поэтому прошу тебя оставить все сомнения и отвести меня к твоему гостю. Я должен передать ему очень важные сведения, которые не терпят проволочки.

— Тогда пошли! Я отведу тебя к нему.

Конечно, я нисколько не удивился, что этот барышник мне не верит. Если он и не был посвящен в тайну Томаса Мелтона, то был более или менее подробно им проинструктирован и знал: власти не должны и подозревать, что у него скрывается чужестранец. Я прискакал на жеребце высокого должностного лица, а чем ценнее была лошадь, тем большим доверием этого чиновника я пользовался. Только одного этого момента было достаточно, чтобы вызвать подозрение у торговца.

Я оставил жеребца во дворе, а сам пошел за хозяином. Цель моего визита была очевидна: я собирался сообщить Джонатану Мелтону, что коларази, его отец, _еще не вернулся из похода; но настоящее мое намерение сводилось к тому, чтобы побудить его оставить свое убежище и отправиться вместе с нами; тем самым я рассчитывал установить контроль над Мелтоном, чтобы он не смог от нас скрыться.

Но с чего начать, не возбудив у него подозрений? Слабый пункт моей позиции состоял в том, что он принимал меня за мистера Джоунса, а если он поедет вместе с нами, то непременно узнает от Крюгер-бея или от других, что я немец. Мне надо было объяснить это противоречие так, чтобы не вызвать у него сомнений.

Торговец лошадьми провел меня через ряд маленьких комнат, а потом оставил в последней из них и пошел доложить обо мне. Уже одно то, что он считал это необходимым, говорило о том, что я не смог рассеять его недоверия. В самом деле, отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, пригласил меня войти; сам же удалился.

Лже-Хантер, поджидая меня, стоял в следующей комнате. Мне показалось, что она была обставлена получше других. Он протянул мне руку и сказал:

— Вот и вы! Похоже, вы не намерены со мной расставаться. Не так ли?

По его тону и выражению лица я заключил, что барышнику не удалось посеять в нем недоверие ко мне, и ответил:

— Разумеется. Здешний хозяин, кажется, меня в чем-то подозревает.

— Верно. А знаете почему?

— Надеюсь услышать это от вас.