Встречи в тайге

Зимний поход

Мы перевалили через горный хребет Сихотэ-Алинь. На западном склоне Сихотэ-Алиня снега оказались глубокие. Нарты приходилось тащить главным образом нам самим. Собаки зарывались в сугробах, прыгали и помогали мало. Они знали, как надо лукавить: ремень, к которому они были припряжены, был натянут только чуть-чуть; в этом легко можно было убедиться, тронув его рукой. Хитрые животные оглядывались и, лишь только замечали, что их хотят проверить, делали вид, что стараются.

Чем дальше вниз по реке, тем снег был глубже и тем медленнее мы продвигались. Я решил завтра оставить нарты на биваке и протоптать на лыжах дорогу, чтобы можно было ею воспользоваться на следующий день.

Мы устроили бивак с правой стороны реки, среди молодого ельника, у подножия высокой скалы. Место мне показалось удобным: с одной стороны от ветра нас защищал берег, с другой — лес, с третьей — молодой ельник.

На другой день мы пошли протаптывать дорогу налегке. Отойдя немного, я оглянулся и тут только увидел, что место для бивака было выбрано не совсем удачно. Сверху со скалы нависла громадная глыба снега, которая каждую минуту могла сорваться и засыпать нашу палатку вместе с людьми. Я решил, когда мы вернемся, перенести палатку на другое место.

По рыхлому снегу самый привычный ходок может идти без отдыха не больше получаса. Поэтому у нас через каждые двадцать минут человек, идущий впереди, переходил в хвост, а его место занимал следующий. Так, чередуясь и протаптывая дорогу, нам удалось сделать за целый день всего только десять километров. Когда солнце совсем склонилось к горизонту, мы повернули назад.

Подходя к биваку, я еще издали увидел, что на месте нашей палатки лежала громадная куча снега вперемешку с мусором, свалившимся сверху. Случилось то, чего я опасался: пока нас не было, произошел обвал. Часа два мы откапывали палатку, ставили ее вновь, потом рубили дрова. Было совсем темно, когда мы вошли в палатку и стали готовить ужин.

Ночь была тихая и звездная. В лесу изредка потрескивали от мороза деревья. В палатке было уютно и сравнительно тепло. Я вносил записи в дневник, Ноздрин мешал кашу в котле, а Рожков, стоя, свертывал себе папиросу. Вдруг какой-то странный шум пронесся в воздухе. Он исходил откуда-то снизу, из-под земли. Словно там что-то большое, громоздкое падало, рушилось и с грохотом валилось с одного уступа на другой. Палатка наша вздрогнула и покачнулась. Лес зашумел, и с деревьев посыпался на землю снег. Собаки всполошились и подняли вой. Шум быстро стих и унесся к северо-востоку. Я сразу понял: это было землетрясение. Теперь мне стало ясно, отчего произошел снежный обвал.

Находись мы в это время на биваке, нам бы грозила большая опасность.

Когда вздрогнула земля, Ноздрин, морщась от дыма и не глядя на Рожкова, недовольным голосом сказал:

— Брось, будет тебе!

— Что? — спросил Рожков.

— Да трястись на месте.

Он думал, что это Рожков в шутку трясет палатку и котел с кашей.

Ночью было еще два слабых толчка, но я так устал за день, что спал как убитый и ничего не слышал. За ночь наша лыжня хорошо занастилась, и на следующий день мы прошли десять километров скоро и без всяких приключений.

Протаптывание дороги по снегу заставляло нас проделывать один и тот же маршрут по три раза и, следовательно, удлиняло весь путь во времени более чем вдвое. Это беспокоило меня, потому что запас нашего продовольствия был рассчитан лишь на три недели. Растянуть его можно было бы еще дня на четыре. Я надеялся встретить гольдов-соболевщиков и внимательно присматривался ко всяким следам.

Случалось, что протоптанную накануне дорогу заметало ночью снегом, и тогда надо было протаптывать ее снова. За день мы так уставали, что, возвращаясь назад, еле волокли ноги; а на биваке нас тоже ждала работа: надо было нарубить и натаскать дров, приготовить ужин и починить обувь или одежду. Снег был такой глубокий, что даже на биваке мы не снимали лыж. Без них нельзя было принести воды, дров и подойти к нартам.

Наша обувь и одежда износились до последней степени. И не мудрено: второй год путешествия был на исходе. Изношенную обувь мы не бросали, а держали как материал для починки. Сначала починка производилась редко, а потом все чаще и чаще — почти ежедневно. Когда был израсходован последний лоскуток рыбьей кожи, мы стали рвать полы полушубков и ими подшивать унты. Этот материал тоже был непрочен и быстро протирался. В конце концов мы так обкорнали полушубки, что они превратились в гусарские курточки без пол. Тогда мы бросили верхние поясные ремни как вещи ненужные, потому что они постоянно съезжали на нижнюю одежду.

Не лучше обстояло дело и с бельем. Мы уже давно не раздевались. Белье пропотело и расползалось по швам. Обрывки его еще кое-где прикрывали тело; они сползали книзу и мешали движениям. Не раздеваясь, мы вытаскивали то один кусок, то другой через рваный карман, воротник или рукав.

Я никак не думал, что наш маршрут так затянется. Всему виной были глубокие снега и частые бураны.

С 7 по 18 декабря дни были особенно штормовые. Как раз в это время мы нашли охотничий летник, построенный из древесного корья на галечниковой отмели. Летник был старый, покинутый много лет тому назад. Кора на крыше его покоробилась и сквозила. Мы так обрадовались этим первым признакам человеческого жилья, как будто это была самая роскошная гостиница. Тут были люди! Правда, давно, но все же они сюда заходили. Быть может, и опять попадутся навстречу.

Мы привели летник, насколько это было возможно, в порядок: выгребли снег, занесенный ветром через дымовое отверстие в крыше, выгребли мусор и сырой травой заткнули дыры.

Я рассчитывал, что буря, захватившая нас в дороге, скоро кончится, но ошибся. С рассветом ветер превратился в настоящий шторм. Сильный ветер поднимал тучи снега с земли и с ревом несся вниз по долине. По воздуху летели мелкие сучья, корье и клочки сухой травы. Берестяная юрточка вздрагивала, и казалось — вот-вот тоже поднимется на воздух. На всякий случай мы привязали ее веревками от нарт к ближайшим корням и стволам деревьев.

Мы сожгли все топливо, и теперь надо было идти за дровами. Но едва только Рожков вышел из юрты, как сразу ознобил лицо. На посиневшей коже выступили белые пятна. Я стал усиленно оттирать ему лицо снегом.

Буря завывала, сотрясая юрту до основания. Внутри юрты было дымно и холодно.

Когда последнее полено было положено в огонь, стало ясно, что, несмотря на ветер и стужу, мы должны идти за топливом. Тогда, завернув головы одеялами, с топорами в руках, я и Ноздрин вышли из юрты.

Сильным порывом ветра меня чуть не опрокинуло на землю, но я удержался, ухватившись за глубоко воткнутую в гальку жердь, которой было прижато корье на крыше нашей «гостиницы». Кругом творилось что-то страшное. Ветер нес снег сплошной стеной. Сквозь снежную завесу я увидел Ноздрина. Он стоял спиной к ветру и старался спрятать лицо. Совсем наугад я пошел вправо и шагах в ста от юрты, на берегу высохшей протоки, наткнулся на плавник, нанесенный водою. Я стал его разбивать. Снежная завеса разорвалась, и совсем рядом с собой я увидел того же Ноздрина. Я тронул его рукою. Мы набрали дров сколько могли и понесли к биваку.

Спустя некоторое время вернулся в юрту и Рожков. Он ничего не нашел и сильно промерз. Я пожурил его за то, что он, больной, ушел, ничего не сказав мне. В такую пургу можно заблудиться совсем рядом с юртой и легко погибнуть.

Согревшись у огня, мы незадолго до сумерек еще раз сходили за дровами и в два приема принесли столько дров, что могли жечь их всю ночь до утра.

Так промаялись мы еще целые сутки, и только на третий день к вечеру ветер начал понемногу стихать. Тяжелые тучи еще закрывали небо, но порой сквозь них пробивались багровые лучи заката. В темных облаках, в ослепительной белизне свежевыпавшего снега и в багрово-золотистом сиянии вечерней зари чувствовалось приближение хорошей погоды.

С тех пор как мы начали сокращать себе ежедневную порцию продовольствия, силы наши стали падать. С уменьшением запасов юколы нарты делались легче, но тащить их становилось труднее и труднее.

Уже несколько раз мы делали инспекторский смотр нашему инвентарю, чтобы лишнее оставить в тайге, и каждый раз убеждались, что бросить ничего нельзя. Будь лето — мы давно бросили бы все и налегке как-нибудь добрались до людей, но глубокий снег и главным образом морозы принуждали нас тащить палатку, поперечную пилу, топоры и прочие бивачные принадлежности. Лишиться всего этого — значило немедленно обречь себя на верную смерть.

Было ясно, что, если в ближайшие дни мы не убьем какого-нибудь зверя или не найдем людей, мы погибли.

Но из-за глубоких снегов зверь не ходил — он стоял на месте и грыз кору деревьев, росших поблизости. Нигде не было видно следов. Из шести собак трех мы потеряли неизвестно где и как. Быть может, они убежали назад. Две погибли с голоду, и только одна плелась следом за нартами. Мне удалось убить молодую выдру, Ноздрин застрелил небольшую рысь. Мы съели их с величайшей жадностью, а затем началась голодовка. Измученные и обессиленные, мы едва передвигали ноги.

Переходы наши с каждым днем становились все короче и короче, мы стали чаще отдыхать, раньше становиться на бивак, позже вставать, и я начал опасаться, как бы мы не остановились совсем. Усталость накапливалась давно, и мы были в таком состоянии, что ночной сон уже не давал нам полного отдыха. Нужно было сделать дневку, но есть было нечего, и это принуждало нас, хоть и через силу, двигаться вперед. Встреча с людьми — только это одно могло спасти нас, только эта надежда еще поддерживала наши угасающие силы.

Однажды шедший впереди Ноздрин остановился и грузно опустился на край нарты. Мы оба как будто только этого и ждали. Рожков немедленно сбросил с плеч лямку и тоже сел на нарту, а я подошел к берегу и привалился к вмерзшему в лед большому древесному стволу, занесенному илом и песком.

Мы долго молчали. Я стоял и машинально чертил палкой на снегу узоры. Потом я поднял голову и безучастно посмотрел на реку. Мы только что вышли из-за поворота — перед нами был плес не менее полутора километров в длину. Солнце уже склонилось к верхушкам самых отдаленных деревьев и косыми лучами озарило долину Хунгари и все малые предметы на снегу, которые только при этом освещении могли быть видны по синеватым теням около них. Мне показалось, что через реку протянулась полоска. Словно веревочка, шла она наискось и скрывалась в кустарниках на другом берегу.

«Лыжня!»

Едва эта мысль мелькнула у меня в голове, как я сорвался с места и побежал к полоске, которая выступала все отчетливее. Действительно, это была лыжня. Один край ее был освещен солнцем, другой в тени, эту тень я и заметил.

— Люди, люди!.. — закричал я не своим голосом.

Рожков и Ноздрин бросили нарты и прибежали ко мне. Тем временем я успел все рассмотреть как следует. Лыжня была вчерашняя и успела хорошо занаститься. Видно было, что по ней шел человек маленького роста, маленькими шагами, на маленьких лыжах и с палкой в руке. Если это мальчик, то, значит, человечье жилье совсем близко.

Тотчас мы направились по следу в ту сторону, куда ушел этот человек. Я старался не упустить ни одной мелочи в следах и внимательно осматривал все у себя под ногами и по сторонам. В одном месте я увидел сделанные в одну линию четыре уже замерзшие проруби — это ловили рыбу подо льдом. Немного далее еще две лыжни, совсем свежие, пересекли нам дорогу. А вот здесь кто-то совсем недавно рубил дрова.

— Люди, люди!..

Каждый из нас повторял это слово.

Протока сделала еще один поворот вправо, и вдруг перед нами совсем близко появилась небольшая юрточка из корья. Из нее вышла маленькая, сморщенная старушка с длинной трубкой.

— Би чжанге, ке-кеу-де елани агдэ ини. Бу дзяпты анчи (Я — начальник, нас три человека. Уже много дней мы ничего не ели), — сказал я ей.

Старушка сначала испугалась, но фраза, сказанная на родном языке, сразу расположила ее в нашу пользу. В это время из юрты вышла другая старушка, еще меньше ростом, еще более сморщенная и с еще более длинной трубкой. Я объяснил им, кто мы такие, как попали на Хунгари, куда идем, как нашли их по лыжне, и просил оказать нам гостеприимство. Узнав, что мы обессилели от голода, старушки засуетились и пригласили нас войти в юрту. Одна из них пошла за водой к проруби, а другая надела лыжи и с палкой в руках пошла в лес. Минут через десять она вернулась с большим куском сохатиного мяса и принялась варить обед. Другая старушка повесила над огнем чайник и стала жарить на угольях юколу.

С невероятной жадностью набросились мы на еду. Старушки угощали нас очень радушно, но убеждали не есть много сразу.

Когда первые приступы голода были утолены, я хотел со своими спутниками идти за нартами, но обе хозяйки, расспросив, где мы оставили их, предложили нам лечь спать, сказав, что нарты доставят их мужья, которые ушли на охоту еще вчера и скоро вернутся.

Не раздеваясь, я лег на мягкую хвою; отяжелевшие веки закрылись сами собой. Я слышал, как заскрипел снег под лыжами около дома (это куда-то ушли старушки), и вслед за тем я, как и мои спутники, погрузился в глубокий сон. Когда я проснулся, в юрте ярко горел огонь. Рожков и Ноздрин еще спали. По другую сторону огня против нас сидели обе старушки и мужья их, возвратившиеся с охоты. Я видел, что мы все были разуты и на ногах у нас вместо рваных унтов были надеты кабарожьи меховые чулки. Я хотел было подняться и сесть, но почувствовал сильное головокружение.

— Спи! Надо много спать, — сказал мне старик.

Я откинулся назад и опять утонул во сне.

На другой день мы проснулись совершенно разбитыми. Все тело словно было налито свинцом, даже руку поднять было тяжело. Когда проснулись Рожков и Ноздрин, я не узнал их. У них отекли руки и ноги, распухли лица. Они тоже смотрели на меня испуганными глазами. Очевидно, и я выглядел не лучше. Старики орочи посоветовали нам подняться, походить немного и вообще что-нибудь делать, двигаться…

Это легко было сказать, да трудно было исполнить. Но орочи настаивали. Они помогли нам обуться и подняться на ноги. Старики принялись рубить дрова и просили то одного, то другого из нас сходить за топором, принести дров или поднять полено. Я убедил Рожкова и Ноздрина не отказываться от работы и объяснил, что нужны движения, нужен физический труд, хотя бы и через силу.

Головокружение, тошнота и сонливость не оставляли нас весь день. Трижды мы вылезали из юрты, заставляя себя двигаться.

Силы наши восстанавливались очень медленно. Две недели обе старушки ходили за нами, как за малыми детьми, и терпеливо переносили наши капризы. Только мать может так ухаживать за больным ребенком. Женщины починили всю нашу одежду и дали нам новые унты; мужчины починили нарты и сделали нам новые лыжи. Наконец мы оправились настолько, что могли продолжать путешествие.

Как сейчас, вижу маленькую юрточку на берегу запорошенной снегом протоки. Около юрточки стоят две женщины-старушки с длинными трубками. Они вышли нас провожать. Отойдя немного, я оглянулся. Старушки стояли на том же месте. Я помахал им шапкой. На повороте протоки я послал им последнее «прости».

Старики снабдили нас продовольствием на дорогу и проводили, как они сами говорили, на шесть песков, то есть на шесть отмелей, образовавшихся у поворотов реки. Они рассказали нам путь вперед на несколько суток и объяснили, где найти людей. Мы расстались.

Зимний переход по реке Хунгари в 1909 году был одним из самых тяжелых в моей жизни. И каждый раз я вспоминаю с умилением двух старушек, которые, быть может, спасли нас от смерти.

У МОРЯ

На острове Ионы

Охотское море суровое, холодное, бурное. Лето там короткое: в конце июня еще плавает лед, в октябре уже пойдут штормы, начнутся морозы, а к концу месяца, глядишь, появится молодой лед.

В середине этого моря лежит остров — даже и не остров, а гора, и называется эта гора островом Ионы.

Вышли мы в море в свежую погоду. Наше суденышко, ныряя и зарываясь в волны носом, медленно продвигалось вперед против ветра. Так прошли сутки, потом ветер стих, и море постепенно успокоилось, но сразу навалился туман. Шли по компасу, часто проверяя пройденное расстояние. На вторые сутки капитан поставил на карте последнюю точку и сказал, что остров близко. Но как найти такой островок в густом тумане?

Решили ждать, когда разойдется туман. Якорь не отдавали, так как было глубоко, да и грунт такой, что якорь все равно держать не будет. Легли в дрейф. Когда мотор остановили и стало тихо, на юго-востоке мы услыхали какой-то шум — то низкий, глухой, как пароходные гудки, то более высокий и резкий.

— Говорил же я, что остров близко! Слышите? — сказал капитан.

— А что же это за шум? Море шумит?

— Нет, это сивучи ревут да птицы кричат.

Капитан раньше бывал на острове Ионы.

— Значит, остров-то совсем близко? Сколько мы до него не дошли?

— Да мили три, — говорит капитан, — а может быть, и больше. Если бы не туман, видно было бы.

«Вот тебе, — думаю, — и необитаемый остров, а жизнь-то за пять километров слышно!»

На другое утро приходит ко мне в каюту вахтенный матрос и говорит, что туман разошелся и остров виден. Я скорее на палубу. Смотрю, кругом чисто и только в стороне острова осталась густая полоса тумана, а над ней видна вершина острова. День был ясный, солнечный, тихий. Паруса мы подняли для просушки — так они и не шелохнутся. К девяти часам утра ушел последний туман. Взял я бинокль и стал разглядывать этот остров. Вот тут-то я жизнь и увидел! Все скалы, все выступы — словом, буквально весь остров усеян птицами. Их там миллионы! И все кричат. Неудивительно, что их за пять километров слышно.

Птицы занимают верхние этажи — скалы. Нижние этажи — подножия скал и береговые выступы — заняты сивучами. Эти, в свою очередь, тоже все время ревут. Получается такой концерт, что хоть уши затыкай.

Сивучи — это морские млекопитающие, ушастые тюлени. Так же как и обычные наземные животные, они дышат легкими, рождают живых детенышей, которых мать выкармливает своим молоком. Только жизнь их связана с морем. Конечности превращены у них в ласты, напоминающие плавники рыб. При помощи этих ластов сивучи очень хорошо и быстро плавают.

В долгую суровую зиму остров Ионы действительно необитаем. Но вот приближается весна. Солнце стало пригревать; нет-нет да и потянет теплый южный ветерок, снег на острове быстро тает, и начинается разрушение льда. Он начинает таять, его ломает волнами и уносит на юг, где весна доканчивает свое дело.

В это время на острове Ионы появляются первые гости — птицы. Прилетают кайры, бакланы, чайки, топорки и маленькие морские петушки. Зашумел, закричал весь этот разноголосый хор, и ожил остров.

Особенно много на острове кайр. Эти красивые спокойные птицы, с черной головкой и спинкой, с белым брюшком и острым носиком, деловито рассаживаются по скалам, размещаясь на летних квартирах. Гнезд они не строят, так что забот у них немного. Яйца кайры кладут прямо на камни, без всякой подстилки, и надо только найти маленький уступ, где может уместиться яйцо. Поэтому кайры большую часть времени спокойно сидят на скалах или плавают по морю, добывая себе пищу. Сидят они на самых обрывах. Кайра — птица тяжелая, с ровного места ей подняться трудно, поэтому она выбирает высокие обрывистые места, откуда можно броситься прямо вниз, в воздух, а уже потом, в полете, расправить крылья.

Больше хлопот у чаек. Где-нибудь на самом обрыве, на маленьком уступе, чайка выстилает площадку какими-то травками, землей, где-то берет палочки, добавляет перья, пух — и гнездо готово. Собственно, это и не гнездо, так как углубления почти нет, а просто площадка, устланная всякой всячиной; но ведь кайры и этого не делают.

В половине или в конце июня на остров приходят из южных морей жильцы нижних этажей — сивучи. Первыми появляются крупные самцы; они называются секачами. Секачи по-хозяйски осматривают остров, выбирая себе «квартиры» для будущих семейств. Вопрос, кому где разместиться, решается силой. Возникают кровопролитные побоища: звери яростно набрасываются друг на друга, вцепляются своими страшными зубами в противника, вырывая кожу вместе с кусками мяса. Секачи страшно ревут, катаются по берегу и дерутся иногда до полного изнеможения. Кто сильнее, тот занимает лучшие лежбища, а слабые пользуются тем, что останется. Наконец дележка окончена, и сивучи укладываются на новых лежбищах.

Тогда приходят на остров молодые звери — самцы и самки двух-четырех лет. Эти располагаются где придется, занимая все скалы; взбираются иногда очень высоко, на двадцать–тридцать метров. Прямо удивляешься, как животное, такое неуклюжее на суше, может забраться на почти отвесную скалу.

Едешь на лодке и вдруг видишь — высоко-высоко над головой, на скале, показывается голова сивуча. И если он чего-нибудь испугается, то прямо головой вниз, «ласточкой», бросается в воду, и беда, если лодка не успеет уйти! Представьте себе, что к вам в лодку с большой высоты прыгает «зверек» в полтонны весом!

В других случаях сивуч катится по камням, как на салазках, что еще удивительнее. Залезет он высоко на скалы, но только перед ним не обрыв, а довольно пологий склон, и прыгнуть прямо в воду никак нельзя. Испугается он чего-нибудь, надо очень быстро слезть в воду, а быстро-то разве слезешь: ведь сивуч — не горный баран! Он бросается вниз и едет по камням. Его швыряет из стороны в сторону, бьет об острые выступы. Кажется, что он до смерти расшибется, а смотришь: слетел кувырком в воду и поплыл как ни в чем не бывало. Кожа у него толстая, а под кожей — слой сала, как у домашней свиньи. Оно и защищает его тело от ушибов.

Дней через десять после прихода самок на лежбищах появляется много маленьких хорошеньких зверьков. Они темно-коричневого цвета, шерстка у них мягкая, а длина зверька — около метра. Это родились молодые сивучи. Рождаются они приблизительно в одно время, так что за несколько дней на острове их появляется больше тысячи. Первые дни самки почти не уходят от детенышей: лежат на берегу, кормят их, а если иногда и сойдут в воду пополоскаться, то скорее возвращаются на берег. А детеныши дней двадцать совсем не входят в воду: они еще и плавать не умеют. Если столкнуть их в воду, то они стараются скорее выбраться на берег, смешно так барахтаются, а сами все жмутся к берегу, боятся утонуть.

Большой зверь сивуч, а трусливый! Стоит подъехать на лодке к лежбищу, как все взрослые сивучи мгновенно убегут в воду. Соберутся в кучу, выставят из воды головы и страшно ревут, плывя за лодкой. Но стоит только повернуть лодку в их сторону, как они сразу нырнут и отплывут на некоторое расстояние, а оттуда опять стараются испугать своим криком. Вылезешь на берег, ходишь между детенышами, и ни один взрослый сивуч не решится заступиться за своих детей и прогнать непрошеного гостя. Даже странно смотреть, когда огромный страшный зверь поспешно удирает от невооруженного человека.

К началу августа детеныши настолько подрастают, что начинают свободно плавать. Семейная жизнь начинает распадаться. Драк почти нет. Часто можно видеть, как рядом мирно лежат два бывших врага, не делая никаких попыток затеять ссору. Сивучи часто сходят в воду, где они усиленно питаются, готовясь к длинному путешествию на юг.

Ревут они все время — и день и ночь над островом стоит несмолкаемый рев.

Интересно смотреть, как играют взрослые сивучи. Они, как собачонки, плавают и ныряют, догоняя друг друга, борются, хватают друг друга зубами, и все это очень грациозно, так как в воде сивучи необычайно проворны.

А наверху жизнь идет своим чередом. Вывелись птенцы, и теперь вереницы птиц беспрерывно летят: одни в море, а другие обратно, на остров, таща в клюве рыбешку для пропитания своих прожорливых детенышей.

Заберешься на скалы — и растеряешься. Везде, где только можно, даже в грязи, в лужах, лежат яйца и сидят уже вылупившиеся птенцы — грязные, мокрые. Сидят смирно, молчат. Это кайры. А вот на выступе из своего гнезда выглядывают птенцы чайки. Эти чистенькие, они живут лучше. Поднесешь палец, а птенец сразу разинет рот и старается схватить. В это время мать летает около самой вашей головы и жалобно стонет, боясь за свое детище.

Зато кайры не обращают внимания на людей. Можно поймать птенца, он запищит в руках, а мать сидит рядом и спокойно смотрит на вас своим черным глазом, смешно вертя головой. Только иногда она издает тихий звук — что-то вроде «кррр-кррр!» Вообще они людей не боятся. Мы стали подходить к кайрам, отгоняя их к обрыву. Они медленно отходили, не улетая, а когда отступать стало некуда, позволили нам подойти к ним вплотную. Мы сели рядом с ними и стали гладить их по голове, по спине; они сидели совершенно спокойно, только слегка пригибали голову, когда рука дотрагивалась до нее. Наконец мы столкнули одну кайру с обрыва, но она, облетев круг, села на старое место и опять позволила гладить себя.

Видел я совершенно удивительный случай, когда взрослые птицы нечаянно столкнули птенца с обрыва метров двадцати высотой. «Ну, — думаю, — останется мокрое место от него». Шутка ли — с такой высоты упасть на камни! Смотрю, шлепнулся птенец на камни, полежал некоторое время неподвижно, а потом встал и тихонечко заковылял к воде — правда, волоча одну ножку: он ее или сломал, или вывихнул. Мягкий пух задерживает птенца при падении и предохраняет от ушибов.

Приближается осень. Солнце уже не греет, начались штормы, и ветерок все чаще и чаще тянет с севера. Море открытое, глубокое, и волны на остров идут страшные. Сивучьи лежбища заливает. А тут, глядишь, ночью ударил мороз и появляется ледок. Забеспокоились жители острова: приходит время собираться в путь. Молодежь подросла, птенцы летают так, что их от взрослых птиц не отличишь, да и сивучата стали совсем взрослыми. Правда, размером им со старыми не сравняться, да и более темная окраска выдает их, но в плавании они от родителей не отстанут.

И вот как-то утром после шторма все их летние квартиры оказались покрытыми тонким слоем льда. Тогда сивучи сошли в воду, поплавали вокруг острова, поревели на прощанье и пошли в теплые моря, чтобы переждать холодную зиму, а весной снова вернуться на остров. Нижние этажи освободились.