Калиостро

И вот пурпурный занавес взвился передо мною, и среди дыма курильниц между колоннами, покрытыми золотыми иероглифами, я что-то увидел. Да, нечто двигалось там, и хотя я не мог понять, не мог догадаться, что это такое, тем не менее я всей душой стремился к этому непонятному явлению, торопил его, ждал с нетерпением страсти.

Я встал с моего ложа и стремительно кинулся туда, к широкой полосе яркого, лившегося сверху света, за которой в дыму курильниц происходило непонятное, волшебное движение… Я поднялся по мозаичным ступеням — и замер от изумления и восторга. Среди потоков таинственного света и облаков фимиама я увидел толпу таких прелестных женщин, какие вряд ли грезились и распаленному воображению поклонников Магомета. Да, это воистину были самые соблазнительные гурии Магометова рая…

Что же это? Я брежу? Но нет, то был не бред, не сон, то были небестелесные видения… Природа создала этих дочерей соблазна из плоти и крови и одарила их всеми чарами земной, живой, дерзновенно-властительной красоты… И каждая из этих красавиц казалась высшим, любимейшим созданием природы, глядя на каждую из них, думалось, что краше, соблазнительнее ее ничего уже нельзя и придумать… А между тем рядом с нею была другая, нисколько на нее не похожая, но не менее ее прекрасная и обольстительная. И рядом с этой другой — третья, четвертая… И не было конца красоте, соблазну, очарованию.

Разнообразие красоты и разнообразие одеяний: Древний Египет, знойная и загадочная Индия, дивная в своей пластической красоте Греция — все страны мира, все эпохи человечества выслали мне и показали то, что они считали прекрасным, во что они облекали любимейшую из дочерей своих…

Я стоял недвижим, с безумно бившимся сердцем, с горящей головой, и жадный взор мой ненасытно следил за этим живым видением, за этой воплощенной грезой. Миг — и я был окружен роем красавиц; они вглядывались мне в глаза с лаской, с приветом, они опутывали меня гирляндами из душистых, свежих роз. Я чувствовал их сладостное дыхание, теплоту их юных, девственных тел… Они шептали мне слова любви, слова страсти; они обещали мне все земные блаженства, никогда не изведанные мною… Голова кружилась, почва уходила из-под ног моих… еще миг — и я буду в их власти, я отдамся им, обессиленный и безвольный…

Но вдруг в глубине моего сознания дрогнуло что-то, и мысль, ясная, светлая и холодная, пронеслась в горящей голове моей: «В этой красоте, в этой страсти и в этом жгучем блаженстве — не счастье, а гибель, не торжество, а унижение! Ведь я знал это, давно знал! С этим знанием я пришел сюда! Зачем же я допустил в себе весь этот ад, все эти муки? Зачем я вызвал их — эти чары соблазна? Но нет, не я вызвал их… откуда же они? Зачем они? Разве для них я здесь? Разве они обещаны мне в конце испытания? Разве в них награда победителю плоти? В них тайна высших познаний природы? Безумец! Ведь эта красота, эти чары, эти ласки, улыбки и розы — только новые испытания!..»

Мгновенным усилием воли я овладел собою, и ничего, кроме презрения, не могли прочесть в моем взгляде эти ласковые, молящие, подернутые страстной влагой взоры. И я не убежал от них, как трус, не скрылся от них, как бессильный. Я схватил обвивавшие меня душистые гирлянды и разорвал их, и бросил их в окружавших меня красавиц.

«Уйдите, оставьте меня, вы не нужны мне… Я не раб ваш!» — твердо сказал я.

Звуки музыки замерли. Одна за другой удалялись и скрывались в облаках курений дочери соблазна. Но каждая из них останавливалась передо мною, вся озаренная полосой яркого света, вся сверкавшая безумной, вызывающей красотой, и молила меня страстным взором, и манила меня… Но я не двигался с места. И вот я один — их нет!

Я обернулся и увидел за собою спокойную величественную фигуру седого иерофанта. В руке его сверкнула сталь кинжала.

«Сын мой, — торжественным голосом сказал он, — на этот раз ты прошел через истинное испытание. Если бы ты не выдержал, если бы поддался соблазну, то доказал бы свою позорную и преступную слабость… Если бы ты не выдержал, то был бы жалким обманщиком в глазах наших, презренным существом, пятнающим своим присутствием святость и чистоту нашего храма… Ты был бы бесполезен для жизни, и я вот этим кинжалом лишил бы тебя жизни в самый миг твоего падения!..»

Он бросил кинжал, подошел ко мне и обнял меня. «Подними голову, победитель плоти, — воскликнул он, — и смело гляди в беспредельную область духа! Ты достоин читать великую книгу природы. Древняя и вечно юная Изида снимет для тебя свои покровы, и ты узришь всю ее нетленную красоту, и ты насладишься этой божественной красотою… Привет тебе, сын мой! Привет тебе, брат мой!..»

Среди северных снегов

Новые лики

Калиостро тут же оказался на вершине его иерархии, стал верховным главой масонства, или Великим Коптом, как он называл себя. Но что, собственно, он проповедовал? Еще несколько слов об основных положениях масонства.

Масоны того времени представляли собой мистиков, стремившихся к разгадке необычайных таинств. Они рассматривали мир как игралище бесплотных сил. Сонмы этих сил, духов или гениев с целой иерархией степеней и чинов управляют всем сущим. Но существует два лагеря духов — добрых и злых. И конечно, оба лагеря пребывают в вечной борьбе, главным образом, разумеется, из — за душ человеческих. Задача масонства заключалась в том, чтобы заполучить в свое распоряжение власть над этими духами. Человек, вооруженный этой властью, может творить, что ему угодно: лечить болезни, превращать старца в юношу, делать серебро и золото и т. д. Конечно, для того чтобы творить эти чудеса, надо достигнуть сначала высших степеней духовного совершенства.

Калиостро, как человек весьма сообразительный, водворился на самой вершине иерархии, объявив себя великим главой настоящего, самого древнего, основанного ветхозаветными патриархами египетского масонства.

Калиостро умел, что называется, подать товар лицом. Помимо роскошной внешней обстановки, которая уже сама по себе много значила, он умел еще блеснуть своими знаниями и очаровать заманчивыми тайнами своего учения и сложной обрядностью посвящения в масонство. Охотники до чудесного валили к нему толпой.

Привлекая новообращенных, Калиостро, конечно, должен был их чем-то прельщать. Он сулил им прежде всего полное духовное и физическое совершенство — здоровье, долговечность и высшую духовную красоту. Предельным низшим возрастом для достижения этих благ полагался возраст для кавалеров — пятьдесят лет, для дам — тридцать шесть. Калиостро не хотел привлекать к себе легкомысленную молодежь. Новопосвящавшиеся выдерживали строгий и продолжительный искус. Тем самым Калиостро поражал их воображение, а заодно и занимал их делом. В самом деле, не мог же Великий Копт заключить всю процедуру всеобщего перерождения человека выдачей ему простой квитанции в том, что отныне он причислен к лику перерожденных!

Прежде всего кандидат подвергался сорокадневному строгому посту и уединению с предписанием выполнять множество мелких правил, соблюдение которых с пользой заполняло его досуг и распаляло воображение. А кроме того, всякую неудачу в деле обещанного перерождения можно было потом с успехом объяснять отступлением от требуемых правил. То есть человек не достиг совершенства, потому что не исполнил как следует всего, что от него требовалось.

Во время поста обращаемый принимал эликсиры, пилюли и капли, данные ему кудесником. При этом пост начинался не когда вздумается, а непременно с весеннего новолуния. В известный день новичок подвергался кровопусканию и принимал ванну с весьма крепким ядом типа сулемы, потому что у него появлялись признаки настоящего отравления. Как показало расследование его врачебной деятельности, Калиостро вообще не церемонился с сильнодействующими средствами. Выдержавшим полный курс испытания и повторившим его через полстолетия после посвящения Калиостро гарантировал пятикратный Мафусаилов век — 5557 лет земной жизни. В это время Калиостро, подобно Сен — Жермену и многим другим изобретателям жизненного эликсира, утверждал, что сам он живет чуть ли не со дня сотворения мира и что вместе с Ноем спасся от Всемирного потопа.

Изменилась и Лоренца, ставшая к тому времени Серафимой. Она рассталась с прежней легкомысленной жизнью и стала вращаться в среде почтенных набожных джентльменов, ведя между ними пропаганду в пользу своего мужа. О ней все чаще стали отзываться как о ясновидящей. Даже намекали, что без нее Калиостро был бы не в состоянии совершать многие из своих чудес.

Папа римский Климент XII объявил масонство дьявольской сектой. Европейские государи, в свою очередь, побаивались интриг и скрытой силы масонов. Калиостро стал слишком заметной фигурой в их обществе. Неплохо устроив свои лондонские дела, Калиостро на время перебрался в Венецию, где явился под именем маркиза Пеллегрини, но, не поладив с тамошней бдительной полицией, уехал в Германию.

Эта страна в конце семидесятых годов XVIII века бредила высшими и тайными науками. Везде процветали клубы разных иллюминатов, масонов и розенкрейцеров. Целые клубы и общества варили жизненные эликсиры и искали философский камень и золото.

Перед Калиостро открывалось широкое поле деятельности. Имя его было окружено громкой славой. В брошюре, изданной в Страсбурге на французском языке в 1786 году, рассказывается о целом ряде настоящих чудес, сотворенных им в Германии. Стоит упомянуть, что вообще брошюр, посвященных кудеснику Калиостро, вышло тогда очень много. Часть из них немедленно переводилась на иностранные языки. Знаменитое его оправдание по делу об ожерелье королевы было переведено даже на русский язык и вдобавок вышло одновременно в двух изданиях — петербургском и московском. По одному этому можно судить, до какой степени Европа бредила славой Калиостро.

В одной из брошюр приводится рассказ о том, как в Голштинии Калиостро повстречался с еще более таинственным человеком, чем он сам, — с графом Сен — Жерменом. Судя по всему, Калиостро отнесся к Сен — Жермену с величайшим почтением и молил посвятить его во все таинства, которыми обладал граф-чудодей. Сен-Жермен снизошел до его просьбы и проделал над ним и его женой какую-то сложную и довольно мучительную процедуру обращения. Но в какую веру или в какую секту были обращены супруги — осталось загадкой.

От Сен — Жермена Калиостро отправился в Курляндию, нацелившись на Петербург. Скорее всего, совершить поездку в Россию посоветовал ему граф Сен — Жермен, который, по свидетельству барона Глейхена, побывал в Петербурге в июне 1762 года и сохранил дружеские отношения с князем Григорием Орловым, называвшим таинственного чужеземца «caro padre» («дорогой отец»).

Курляндия

Так как часто не только свою миссию, но и происхождение и имя граф Калиостро скрывал, то в некоторых местах его принимали недоверчиво. Так, например, в Кенигсберге его встретили далеко не приветливо. Там в то время жил умный и образованный епископ Боровский, который сумел настроить местное общество против чужеземца. Говорили, что он — Сен-Жермен, чего Калиостро и не опровергал, одновременно называя себя то графом Фениксом, то графом Гара, словно умышленно усиливая мрак и путаницу вокруг своей личности. Но с немцами на какое-то время пришлось расстаться.

В самом конце февраля 1779 года Калиостро и Лоренца прибыли в Митаву, столицу герцогства Курляндия.

Весьма подробно о пребывании Калиостро в Курляндии рассказывает книга, напечатанная в 1787 году в Петербурге, — «Описание пребывания в Митаве известного Калиостро на 1779 год и произведенных им там магических действий», автором которой являлась Шарлотта-Елизавета-Констанция фон дер Рекке, урожденная графиня Медемская. Ее родная сестра, Доротея, была замужем за Петром Бироном, герцогом Курляндским.

Впрочем, достоверность этих записок весьма сомнительна. Дело в том, что поначалу Шарлотта оказалась полностью под влиянием таинственного графа. Но затем столь же сильно его и невзлюбила. А что и в каком тоне может написать о бывшем кумире разочаровавшаяся в нем женщина? Ответ понятен. Тем не менее сведений о том периоде жизни Калиостро немного, и потому каждый источник для нас интересен.

Впрочем, из Кенигсберга шли письма, предупреждавшие митавское общество о появлении некоего графа-шарлатана, имеющего не одно имя.

В тот вечер, когда Калиостро появился в семействе Медем, казалось, его никто не ждал. Два брата Медема, а также нотариус Гинц и госпожа Кайзерлинг спокойно играли в карты при свечах и опущенных шторах. Графиня Медем, госпожа Бирон и молодая госпожа Гратгауз, сидя за круглым столом, вязали. В соседней комнате кто-то играл на фортепьяно. Готовились к ужину.

Приезд незнакомого человека нарушил мирное течение вечера. Прочитав поданное рекомендательное письмо, Медем поцеловался с графом и, показав на него рукою, произнес:

— Это он.

Когда дошла очередь пожать руку Калиостро до советника Швандера, последний, посмотрев на гостя поверх очков, спросил:

— Не граф ли Феникс вы в одно и то же время?

— Да, я иногда называюсь и этим именем, когда нужно соблюдать особенную тайну. Я думаю, что это не меняет дела.

— О, конечно! Нам писали о вас…

— Из Кенигсберга?

— Вы угадали.

Калиостро нахмурился:

— Я приезжаю в дикую и варварскую страну…

— Позвольте, господин гость! Не следует порочить тех людей, которые оказывают вам гостеприимство. Мы вовсе не так дики, как вам угодно думать: у нас есть посвященные и общество. Кроме того, почтенный доктор Штарк уже давно преподает нам церемониальную магию.

— Церемониальная магия! — нетерпеливо воскликнул граф и обернулся.

В это время в гостиную веселой толпой ввалились дети. Они дружной стайкой обступили Шарлотту Медем. Калиостро быстро подошел к ним:

— Среди них есть какой-нибудь нездешний ребенок?

— Как — нездешний? — спросила Шарлотта. — Они все из Митавы.

— Я хотел сказать, не из этого дома.

— Вот маленький Оскар Ховен, ему давно пора домой! — ответила девушка, подталкивая вперед мальчика лет шести.

— Пусть он останется на полчаса! — сказал Калиостро и затем продолжил властно, будто отдавая приказание: — Остальные дети должны удалиться. Пошлите письмо к госпоже Ховен узнать, что она делала в семь часов, подробно и точно. Здесь все свои?

Медем молча склонил голову в знак утверждения. Заперев двери, Калиостро положил руки на голову маленького Оскара и поднял глаза к небу, словно в мысленной молитве. Затем произнес странным голосом, совсем не таким, каким говорил до сих пор:

— Дитя мое, вот книжка с картинками, ты увидишь там маму. Говори все, что заметишь.

При этом он обе руки сложил тетрадкой и поднес их ладонями к глазам малыша. Тот вздыхал и молчал, лоб его покрылся испариной. Наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают восковые свечи на карточном столе.

— Говори! — повторил Калиостро еле слышно.

— Мама… мама шьет… и сестрица Труда шьет. Мама уходит, кладет шитье, подвигает скамеечку под диван… сестрица одна… ай, ай! Что это с сестрицей? Как она побледнела… держит руку у сердца… Вот опять мама, она целует Труду, помогает ей встать… А вот пришел Фридрих… он в шапке… кладет ее на сундук… обнимает маму… Труда улыбается… Фридрих очень красный…

Мальчик умолк. Все оставались неподвижно на своих местах, часы тикали. Лицо мальчика избавилось от напряжения, и он спокойно заснул. В дверь постучали.

В письме госпожи Ховен было написано: «В семь часов я шила с Гертрудой, потом вышла по хозяйству. Вернувшись в комнату, я увидела, что с дочерью сердечный припадок, она была страшно бледна и рукою держалась за сердце. Я очень испугалась, стала ее целовать, стараясь перевести в спальню. Тут совершенно неожиданно для нас вошел Фридрих, который вернулся из имения раньше срока и которого мы считали находящимся за десять верст от Митавы. Дочери стало легче, так что она даже стала улыбаться. Тут пришел ваш посланный, и вот я пишу».

Медем читал письмо вслух. Не успел он его окончить, как Шарлотта через всю комнату бросилась к Калиостро, смеясь и плача, стала целовать ему руки и колени, исступленно восклицая:

— Дождались, дождались! О, учитель! Какой счастливый день!

— Милое дитя! — нежно сказал Калиостро, целуя Шарлотту в лоб и поднимая ее с пола.

Граф Медем почтительно подошел к Калиостро и сказал, склоняя голову:

— Учитель, простите ли вы нашу недоверчивость, наше сомнение? Поверьте, только желание искреннего рассмотрения и добросовестность заставили нас не сразу раскрыть сердца. Дни лукавы, а врагов у братьев немало.

Нечего и говорить о том почтительном восторге, с каким госпожа Рекке и ее родня приняли Калиостро. Они поспешили ввести его в лучшие дома города, перезнакомили с местной знатью. Все были сильно возбуждены, все ждали от волшебника чудес.

Порыв Шарлотты никого, по-видимому, не удивил. Она была известна как девушка экзальтированная, порывистая, переменчивая. Обладая острым, насмешливым умом, прекрасным и благородным сердцем, мечтательным характером, Шарлотта пользовалась большим влиянием не только в семейном кругу и у митавских масонов, но и у многих других людей. Так что Калиостро даже сам не предполагал, какую одержал победу, покорив сердце такой девушки.

Вскоре супруги Калиостро переселились к Медемам, чтобы кудеснику удобнее было наставлять своих новых учеников. Пошли весенние дожди, не позволяя часто выходить из дому. Калиостро целиком был занят устройством новой ложи. И даже часть дома Медемов переделывали специально, чтобы можно было собираться и делать опыты ясновидения, точно следуя указаниям нового учителя.

В столице Курляндии Калиостро нашел благодатное поле деятельности: тут обитали масоны и алхимики, впрочем, любительского уровня и весьма легковерные, но принадлежащие к высшему обществу. Калиостро впоследствии был до того уверен в добром к нему расположении своих курляндских сторонников, что в оправдательной записке, изданной им в 1786 году, ссылался на них как на свидетелей, готовых показать в его пользу. Тогдашний курляндский обер-бургграф Ховен считал себя алхимиком.

В Митаве Калиостро выдавал себя и за испанского полковника, при этом тайком сообщая местным масонам, что отправлен своими повелителями на Север по делам весьма важным и что в Митаве ему поручено явиться к Ховену как к великому магистру местной масонской ложи, и говорил, что в основанную им, Калиостро, ложу будут допускаться и женщины. Лоренца, со своей стороны, весьма много способствовала мужу. В Митаве Калиостро выступал в качестве проповедника строгой нравственности в отношении женщин.

При этом, по мнению недоброжелателей, в свете держал он себя неловко. Некоторые считали, что он походил на разряженного лакея. Многие отмечали его необразованность и грубые ошибки при письме. Утверждали, что по-французски он говорил плохо, употребляя много грубых, простонародных выражений. Литературным итальянским языком он не владел и говорил на шипящем сицилийском наречии. Впрочем, все эти промахи и им, и его почитателями объяснялись долгими годами проживания в Медине и Египте.

Вел он себя, и в этом все были согласны, безукоризненно. Не предавался ни обжорству, ни пьянству, ни прочим излишествам. Он проповедовал воздержание и чистоту нравов и первый подавал тому пример. На вопросы о цели поездки в Россию Калиостро отвечал, что, будучи главой египетского масонства, он возымел намерение распространить свое учение на дальнем северо-востоке Европы и с этой целью будет стараться основать в России масонскую ложу, в которую будут приниматься и женщины.

Относительно своих врачебных познаний Калиостро сообщал, что, изучив медицину в Медине, он дал обет странствовать некоторое время по белому свету для пользы человечества и без мзды отдать обратно людям то, что он получил от них. Лечил Калиостро взварами и эссенциями, а своей уверенностью дарил больным надежду и бодрость. По его мнению, все болезни происходят от крови.

Но постепенно Калиостро в Митаве стал все больше напускать на себя таинственность. Сильно уверовавшей в него Шарлотте фон дер Рекке он обещал, что она будет беседовать с мертвыми, что со временем станет духовным посланником на другие планеты, что будет возведена в сан защитницы земного шара, а потом, как проверенная в магии ученица, вознесется еще выше. Калиостро уверял своих учеников, что Моисей, Илия и Христос были создателями множества миров и что это же самое в состоянии будут сделать его верные последователи и последовательницы, доставив людям вечное блаженство. Как первый к тому шаг он заповедовал, что те, которые желают иметь сообщение с духами, должны постоянно противоборствовать всему вещественному.

Своим ученикам высших степеней Калиостро стал преподавать магические науки и демонологию, избрав для объяснения текст книги Моисея. При этом, с последующей точки зрения девицы Шарлотты фон дер Рекке, он допускал самые безнравственные толкования.

Людей прагматичных, но в то же время и легковерных, Калиостро привлекал к себе обещанием обращать все металлы в золото, увеличивать объем драгоценных камней. Говорил, что может плавить янтарь, как олово.

Способности Калиостро добывать золото подтверждались тем, что за время длительного пребывания в Митаве он ниоткуда не получал денег, не предъявлял банкирам векселей, а между тем жил роскошно и платил щедро и даже вперед, так что исчезала всякая мысль о его корыстных расчетах.

В Митаве Калиостро производил различные чудеса. Показывал в графине воды то, что делалось далеко отсюда. Обещал и даже указывал место, где в окрестностях Митавы зарыт огромный клад, охраняемый духами.

Заговаривая о предстоящей поездке в Петербург, Калиостро входил в роль политического агента, обещая многое сделать в пользу Курляндии при дворе Екатерины II. С собою в Петербург он звал и девицу Шарлотту, а отец и семейство, как истинные курляндские патриоты, также старались склонить ее к поездке в Россию. Интерес Калиостро объяснялся просто — ему было небезвыгодно объявиться в Петербурге в сопровождении представительницы одной из лучших курляндских фамилий, и притом поехавшей с ним по желанию родителей, пользовавшихся в Курляндии большим почетом. Со своей стороны, девица фон дер Рекке (как она утверждает в своих записках) соглашалась отправиться с Калиостро в Петербург только в том случае, если императрица Екатерина II станет защитницей «ложи союза» в своем государстве и «позволит себя посвятить магии» и если она прикажет Шарлотте фон дер Рекке приехать в свою столицу и быть там основательницей этой ложи.

При тогдашних довольно тесных связях между Митавой и Петербургом пребывание Калиостро в этом городе должно было подготовить общественное мнение в Северной Пальмире к его приезду. В Митаве Калиостро в семействе фон дер Рекке открылся, что он не испанец, не граф Калиостро, но что он служит Великому Копту под именем Фридриха Гвалдо, и заявил при этом, что должен скрывать свое настоящее звание, но что, может быть, он сложит в Петербурге не принадлежащее ему имя и явится во всем величии. При этом маг указывал, что право свое на графский титул он основывал не на породе, но что титул этот имеет таинственное значение. По мнению девицы фон дер Рекке, все это он делал для того, чтобы если в Петербурге обнаружилось бы его самозванство, то это не произвело бы в Митаве никакого впечатления, так как он заранее предупреждал, что скрывает настоящее свое звание и имя.

Расположение курляндцев к Калиостро было так велико, что, по некоторым сведениям, они желали бы видеть его своим герцогом, вместо Петра Бирона, которым были недовольны. Существует предположение, что Калиостро вел в Митаве какую-то политическую и небезуспешную интригу, развязка которой должна была наступить в Петербурге.

Разочарованная впоследствии в своем кумире, Шарлотта фон дер Рекке называет Калиостро обманщиком, «произведшим о себе великое мнение» в Петербурге, Варшаве, Страсбурге и Париже. По ее утверждениям, Калиостро изъяснялся на худом итальянском и ломаном французском языках, хвалился, что знает арабский. Однако находившийся в то время в Митаве профессор Упсальского университета Норберг, долго живший на Востоке, обнаружил полное незнание Калиостро арабского языка. Если же возникал вопрос, на который Калиостро не мог дать толкового ответа, то он или заговаривал своих собеседников непонятной тарабарщиной, или отделывался коротким уклончивым ответом. Иногда он приходил в бешенство, махал шпагой, произнося какие-то заклинания и угрозы, а Лоренца просила присутствующих не приближаться в это время к Калиостро, так как в противном случае им может угрожать страшная опасность от злых духов, окружавших в это время ее мужа.

Но вот что мы находим в записках барона Глейхена, вышедших в Париже в 1868 году: «О Калиостро говорили много дурного, я же хочу сказать о нем хорошее. Правда, что его тон, ухватки, манеры обнаруживали в нем шарлатана, преисполненного заносчивости, претензий и наглости, но надобно принять в соображение, что он был итальянец, врач, великий мастер масонской ложи и профессор тайных наук. Обыкновенно же разговор его был приятный и поучительный, поступки его отличались благотворительностью и благородством, лечение его никому не делало никакого вреда, но, напротив, бывали случаи удивительного исцеления. Платы с больных он не брал никогда».

Другой современный отзыв о Калиостро был напечатан в «Газетт де Санте». Там, между прочим, отмечалось, что Калиостро «говорил почти на всех европейских языках с удивительным, всеувлекающим красноречием».

И вновь мы видим перед собой как бы не одного Калиостро, а по крайней мере двух.

В Петербург!

Отправляясь из Митавы в Петербург, Калиостро как проповедник масонских филантропо — политических доктрин рассчитывал на благосклонный прием со стороны императрицы Екатерины II, успевшей составить о себе в образованной Европе мнение как о смелой мыслительнице и либеральной государыне. Как врач, эмпирик и алхимик, обладатель философского камня и жизненного эликсира, Калиостро мог рассчитывать на то, что в высшем петербургском свете у него найдется и пациентов, и поклонников не меньше, чем в Париже или в Лондоне. Наконец, как маг, кудесник и чародей, он, казалось, скорее всего, мог найти для себя поклонников и поклонниц в громадных, невежественных массах русского населения. Даже просто ограничиваясь масонской деятельностью, профессор тайных наук предполагал встретить в Петербурге много сочувствующих лиц.

Историк и исследователь Лонгинов в работе «Новиков и мартинисты» показал, что масонство в Россию привез Петр Великий, который основал в Кронштадте масонскую ложу и имя которого пользовалось у масонов большим почетом. Однако первое историческое упоминание о существовании масонов в России относится к 1738 году. В 1751 году их в Петербурге уже немало. В Москве они появились в 1760 году. Из столиц масонство распространилось в провинции, и масонские ложи были открыты в Казани, а с 1779 года в Ярославле. Учредителем тамошней ложи был известный екатерининский сановник Алексей Петрович Мельгунов. Петербургские масоны горели желанием быть посвященными в высшие степени масонства, и потому, надо полагать, появление среди них такого человека, как Калиостро, должно было оказать сильное влияние на русское масонство.

На таком фоне и явился в Петербург Калиостро в сопровождении Лоренцы. Здесь он главным образом рассчитывал обратить на себя внимание самой императрицы. Но, как видно из писем Екатерины к Циммерману, он не сумел не только побеседовать, но даже и увидеться с нею.

Шарлотта фон дер Рекке, которая, надо полагать, внимательно следила за поездкой Калиостро в Петербург, пишет: «О Калиострове пребывании в Петербурге я ничего верного сказать не знаю. По слуху же, однако, известно, что хотя он и там разными чудесными выдумками мог на несколько времени обмануть некоторых особ, но в главном своем намерении ошибся».

В предисловии же к книге Шарлотты фон дер Рекке говорится, что «всякому известно, сколь великое мнение произвел о себе во многих людях обманщик сей в Петербурге». В сделанной неизвестно кем сноске (вероятно, переводчиком) добавляется: «Между тем не удалось Калиостро исполнить в Петербурге своего главного намерения, а именно уверить Екатерину Великую о истине искусства своего. Сия несравненная государыня тотчас проникла обман. А то, что в так называемых записках Калиостровых (Memoires de Cagliostro) упоминается о его делах в Петербурге, не имеет никакого основания. Ежели нужно на это доказательство, что Екатерина Великая явная неприятельница всякой сумасбродной мечты, то могут в том уверить две искусным ее пером писанные комедии: «Обманщик» и «Обольщенный». В первой выводится на театре Калиостро под именем Калифалкжерстона. Новое тиснение сих двух по сочинительнице и по содержанию славных комедий сделает их еще известнее в Германии».

Во «Введении» к той же книге, в письме из Страсбурга к сочинительнице «описания» упоминается, что Калиостро разглашает о своем знакомстве с императрицей Екатериной II. Далее следует сноска, в которой говорится следующее: «у сей великой Монархини, которую Калиостро столь жестоко желалось обмануть, намерение его осталось втуне. А что в рассуждении сего писано в записках Калиостровых, все это вымышлено, и таким-то образом одно из главнейших его предприятий, для коих он от своих старейшин отправлен, ему не удалось; от этого-то, может быть, он принужден был и в Варшаве в деньгах терпеть недостаток, и разными обманами для своего содержания доставать деньги».

Из других сведений, заимствуемых из иностранных сочинений о Калиостро, следует, что он явился в Петербург под именем графа Феникса. Могущественный в то время светлейший князь Потемкин оказал ему особое внимание, а со своей стороны Калиостро успел до некоторой степени отуманить князя своими рассказами и возбудить в нем любопытство к тайнам алхимии и магии. Впрочем, пристальное внимание Потемкина к Калиостро объяснялось не только интересом всесильного вельможи к магии…

Покорение Петербурга

Пиршество в великолепном доме одного из виднейших петербургских аристократов, Елагина, было в самом разгаре. Но гости с охотой съехались еще и потому, что хозяин пригласил на вечер таинственного графа Феникса.

Сам Калиостро прекрасно понимал всю затруднительность своего положения среди этого чуждого ему общества. Он еще недавно считал Россию совсем варварскою страною, полагая русских совсем дикарями. Но он уже успел убедиться в своей ошибке. Радушный прием, оказанный ему Елагиным и кружком его близких друзей, занимавшихся «тайными» науками, не обманул его и не ввел в заблуждение. Калиостро понимал, что общество северной русской столицы состоит далеко не из одних Елагиных и им подобных, что вообще северяне гораздо хладнокровнее, скептичнее, рассудительнее и вдумчивее, чем его горячие соотечественники — увлекающиеся итальянцы, легкомысленные французы и мечтательные, склонные к мистицизму немцы.

Но Калиостро верил в свои силы, а трудность задачи только подстегивала его. У него были далеко идущие цели, и он решил во что бы то ни стало одержать победу над русской холодностью. Он понимал, что будет встречен как шарлатан и фокусник, но через несколько часов мнение о нем должны изменить. Борьба началась.

К концу обеда граф Феникс победил почти все собравшееся общество, сделался центром, поглощавшим всеобщее внимание. Если он и играл роль, то играл ее безукоризненно. Прежде всего растаяли и бесследно испарились всякие сомнения в аристократичности и истинности его происхождения. Самые недоверчивые люди отказались от предположения, что он вовсе не иностранный граф, а пройдоха авантюрист. Великий мастер масонской ложи был олицетворением изящнейшего и прекрасно воспитанного светского человека. Сначала он держал себя сдержанно и с великолепным достоинством, взвешивая каждое свое слово. Но наконец заставил всех желать, чтобы он разговорился. И когда почувствовал это общее желание, заговорил занимательно, весело, остроумно о самых разнообразных предметах.

Казалось, каждое его слово, сопровождавшееся блеском глаз и самой ослепительной улыбкой, обладало особой притягательной силой. А сотни и тысячи слов образовывали тонкую, незримую паутину, которая опутывала всех и каждого.

Убедившись, что всякая предвзятость по отношению к нему пропала, он перевел разговор на мистическую почву и смело принялся действовать в привычной обстановке. Всех заинтересовали рассказы о том, какую власть может получить человек как высшее создание Божие над природой, до какой степени он может подчинить себе законы природы и распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Вы говорите, что мы слепы, что мы связаны временем и пространством, — говорил граф Феникс, — а хотите, я докажу вам, что вы ошибаетесь, хотите, я докажу вам, что вы можете видеть, не стесняясь пространством, можете, оставаясь здесь, среди нас, видеть то, что происходит далеко, где угодно, в каком хотите месте земного шара?