Полеты в одиночку

Таким и оставалось до конца моего пребывания в Танганьике. Мне нравилось там абсолютно все. Не было ни сложенных зонтов, ни котелков, ни мрачных серых костюмов, и ни разу мне не пришлось ездить поездом или автобусом.

Делами «Шелл Компани» на всей этой обширной территории управляли всего трое молодых людей, а я был младше всех и по возрасту, и по должности. Если мы не находились «в пути», то жили в великолепном большом доме компании, взгромоздившемся на утес на окраине Дар-эс-Салама, и жили мы там, как короли.

Домашняя челядь наша состояла из повара-туземца, любовно именуемого Пигга, то есть «Поросенок», потому что на суахили «повар» называется каким-то похожим словом. Был еще шамба-мальчик, то есть садовник, по имени Салиму; кроме того, каждому из нас полагался персональный слуга — «мальчик» или «бой». «Бой», по сути дела, был своего рода камердинером, да и вообще мастером на все руки. Он шил, чинил, стирал, гладил, чистил обувь, вытряхивал скорпионов из болотных сапог и становился вашим другом. Он заботился только о вас и знал все о вашей жизни и ваших привычках. Взамен вы заботились о нем, его женах (таковых было никак не менее двух) и его детях, которые жили на своей половине в вашем же доме.

Моего боя звали Мдишо. Он был из племени мванумвези, которое пользовалось большим почетом, потому что только племени мванумвези удалось победить исполинов масаи. Мдишо, высокий, стройный, с тихим голосом, был беззаветно предан мне, своему юному белому господину. Надеюсь и даже уверен, что я был не менее предан ему.

Приезжая на работу в Дар-эс-Салам, прежде всего необходимо было выучить суахили, иначе невозможно было общаться ни со своим боем, ни с другими местными жителями, потому что никто из них не знал ни слова по-английски.

В те мрачные имперские времена считалось неслыханной дерзостью, если черный человек понимал английский язык, не говоря уже об умении на нем разговаривать. В итоге никто из них даже не пытался выучить наш язык, так что нам самим приходилось учить суахили. Суахили — язык сравнительно простой, и с помощью суахили-английского словаря и учебника грамматики плюс немного упорной работы по вечерам вы через пару месяцев могли бегло говорить на нем. Потом нужно было сдать экзамен, и если вы сдавали его успешно, компания «Шелл» выплачивала вам сто фунтов премии, а в те времена это были очень большие деньги — ящик виски тогда стоил всего двенадцать фунтов.

Иногда я ездил на сафари, и Мдишо всегда сопровождал меня в таких поездках. Мы брали большой многоместный автомобиль компании и целый месяц колесили по всей Танганьике, по ее грязным дорогам с ухабами и рытвинами. Мы уезжали на запад страны к озеру Танганьика в центральной Африке и на юг к границам Ньясаленда, а оттуда двигались на восток в сторону Мозамбика.

Главной целью наших поездок было посещение клиентов компании «Шелл». Клиенты управляли алмазными копями и золотыми рудниками, плантациями сизаля, хлопковыми плантациями и еще бог знает чем, а моя работа заключалась в том, чтобы вовремя доставлять машинное масло и топливо для их оборудования. Работа не самая интеллектуальная или творческая, но, Бог мой, сколько для нее требовалось упорства и выдержки!

Такая жизнь мне очень нравилась. Я видел жирафа, который, ничуть не испугавшись, стоял у дороги и объедал листву с верхушек деревьев. Я видел множество слонов, зебр, антилоп и даже львиное семейство. Боялся я только змей. Они внушали мне ужас. Довольно часто крупные змеи переползали через дорогу прямо перед нашей машиной, и мы всегда придерживались золотого правила — ни в коем случае не поддавать газу и не пытаться ее переехать, особенно с поднятым верхом. Если вы врежетесь в змею на полной скорости, переднее колесо может подбросить ее в воздух, и тогда змея может оказаться у вас на коленях. Ничего более ужасного я даже вообразить не могу.

По-настоящему скверной змеей в Танганьике считается черная мамба. Только она одна не боится человека и нападает на него без всякой причины. Если она вас укусит, то вы уже не жилец.

Как-то утром я брился в ванной нашего дома в Дар-эс-Саламе и, намыливая щеки, бездумно смотрел в окно, выходящее в сад. Я наблюдал, как Салиму, наш шамба-бой, неторопливо и методично разгребает гравий на подъездной дорожке. И тут я увидел змею. Почти двухметровой длины, толщиной с мою руку и совершенно черную. Самая настоящая мамба! Она явно заметила Салиму и быстро скользила к нему по гравию.

Я кинулся к открытому окну и завопил на суахили:

— Салиму! Салиму! Ангалия ньока кубва! Ньюма веве! Упеси, упеси!

Другими словами:

— Салиму! Салиму! Берегись! Большая змея! Сзади! Скорей, скорей!

Мамба двигалась по гравию со скоростью хорошего бегуна, и когда Салиму обернулся и увидел ее, ей оставалось проползти шагов пятнадцать, не больше. Что я тут мог поделать? А сам Салиму? Он знал, что убегать бесполезно, потому что мамба на полной скорости обгоняет галопирующую лошадь. И он точно знал, что это мамба. Каждый туземец в Танганьике знал, как выглядит мамба и что можно от нее ожидать. Она бы настигла его секунд за пять.

Я высунулся из окна и затаил дыхание. Салиму развернулся навстречу змее. Я увидел, что он присел на корточки. Сел он очень низко, отставив одну ногу назад, словно спринтер, изготовившийся пробежать стометровку, и выставив перед собой грабли с длинной ручкой. Он поднял грабли на уровень плеч, и все эти долгие четыре или пять секунд он стоят, как каменное изваяние, одними глазами следя за огромной смертоносной змеей, стремительно скользящей к нему по гравию. Она приподняла над землей свою маленькую треугольную головку, и до меня доносилось тихое шуршание ее тела о гравий.

Эта кошмарная сцена до сих пор стоит у меня перед глазами — сад в утреннем сиянии солнца, могучий баобаб на заднем плане, Салиму в старых шортах цвета хаки, такой же рубахе и босиком, отважный и совершенно спокойный, с поднятыми граблями, а сбоку по гравию к нему скользит длинная черная змея с высоко поднятой ядовитой головой, готовая напасть в любую секунду.

Салиму ждал. Пока змея приближалась к нему, он ни разу не шевельнулся, не издал ни звука. Он выжидал до самого последнего мгновения, когда между ним и мамбой останется не более полутора метров и тогда: вву-ух!

Салиму ударил первым. Он глубоко вонзил металлические зубья в спину змеи, уперся в рукоятку, давя на нее всей своей тяжестью, наклонился вперед и, прыгая вверх и вниз, все сильнее загонял зубцы грабель в змею, стараясь пришпилить ее к земле. Я увидел, как из-под зубцов брызжет кровь, потом сам слетел по ступенькам вниз в чем мать родила, схватив по пути через холл клюшку для гольфа, и подбежал к Салиму, который все еще обеими руками прижимал грабли к земле, а огромная гадина извивалась, корчилась и норовила вырваться. Я закричал Салиму на суахили:

— Что мне делать?

— Все уже в порядке, бвана! — крикнул он в ответ. — Я сломал ей хребет, так что она больше не поползет! Стой там, бвана! Я сам справлюсь!

Салиму поднял грабли и отскочил в сторону. Змея корчилась и извивалась, но не могла даже сдвинуться с места. Салиму шагнул вперед и со всей силы ударил ее граблями по голове. Змея затихла. Салиму глубоко вздохнул и провел ладонью по лбу. Потом посмотрел на меня и улыбнулся.

— Асанти, бвана, — сказал он, — асанти сана, — что означает: «Спасибо тебе, бвана. Большое спасибо».

Судьба нечасто дает нам шанс спасти чью-то жизнь. Весь остаток дня меня переполняло чувство радости, и с тех пор при виде Салиму у меня всегда поднималось настроение.

Дар-эс-Салам

19 марта 1939 года

Дорогая мама!

Если начнется война, было бы славно перебраться вам в Тенби, иначе попадешь под бомбежку. Не забудь, ты должна уехать у как только начнется война…

СИМБА

Примерно через месяц после случая с черной мамбой мы с Мдишо отправились на сафари в старом фургоне «Шелл», и первой остановкой на нашем пути стал маленький городок Багомойо.

Я упоминаю об этом лишь потому, что в Багомойо мне предстояло встретиться с индийским торговцем с таким замысловатым именем, что я до сих пор не могу его забыть. У этого щупленького человечка был огромный торчащий живот, как у женщин на девятом месяце беременности, и он с гордостью носил этот гигантский шар, словно медаль за заслуги или рыцарский герб. Он называл себя мистером Шанкербаем Гандербаем, и на всей его фирменной бумаге красовался его полный титул, отпечатанный большими красными буквами:

Мистер Шанкербай Гандербай Багомойский,

торговец декортикаторами.

Декортикатор — это громоздкий лязгающий агрегат, перерабатывающий листья сизаля в волокна, из которых потом делают канаты, и купить его можно было только у мистера Шанкербая Гандербая из Багамойо.

Три дня мы с Мдишо мотались по грязным дорогам, навещая клиентов, и на четвертый прибыли в город Табора. Табора находится в 725 километрах от Дар-эс-Салама, и в 1939 году ее и городом назвать было сложно — всего лишь горстка домишек да несколько улочек с лавками индусов. Но по танганьикским меркам Табора считалась довольно крупным городом, поэтому его удостаивал своим присутствием британский губернатор.

Британские чиновники в Танганьике вызывали у меня восхищение. Они тоже были загорелыми и крепкими ребятами, но в отличие от моих попутчиков на корабле не были ни чокнутыми, ни бандитами. Все они получили университетское образование, и в своих затерянных селениях им прихотилось быть мастерами на все руки.

Они были судьями, улаживавшими и межплеменные, и личные раздоры. Выступали советниками у племенных вождей. Нередко к ним приходили за лекарствами, и подчас им приходилось лечить больных. Они правили своими обширными округами, поддерживая закон и порядок в самых трудных обстоятельствах.

И где бы ни служил такой губернатор, он непременно приглашал служащего «Шелл Компани» погостить и переночевать в своем доме.

Губернатора Таборы звали Роберт Санфорд. Это был мужчина чуть старше тридцати, у которого имелась жена и трое маленьких детей — шестилетний мальчик, четырехлетняя девочка и грудной младенец.

В тот вечер мы сидели на веранде и выпивали с Робертом Санфордом и его женой Мэри, то есть устроили «закатник», а двое их детей тем временем играли в траве перед домом под бдительным присмотром черной няньки. Дневная жара уже понемногу спадала по мере того, как солнце клонилось к закату, и первая доза виски с содовой оказалась хороша на вкус.

— Как дела в Дар-эс-Саламе? — спросил у меня Роберт Санфорд. — Что интересного?

Я рассказал ему про черную мамбу и Салиму.

— Всегда безумно боялась змей, — поморщилась Мэри Санфорд, выслушав мою историю.

— Ему крупно повезло, что вы ее заметили, — сказал Роберт Санфорд. — Ему грозила верная смерть.

— К нашему дому недавно приползла плюющаяся кобра, — сказала Мэри Санфорд. — Роберт ее пристрелил.

Дом Санфордов стоял на холме на окраине города. Это было белое деревянное двухэтажное здание под зеленой черепичной крышей. Карнизы дома выходили далеко за стены, создавая дополнительную тень, и из-за этого дом слегка походил на японскую пагоду.

От порога открывался изумительный вид. Широкая бурая равнина была усеяна множеством довольно крупных холмиков и бугорков, и хотя сама равнина была покрыта выжженной стерней, на холмах росли огромные тропические деревья, и их густые кроны сливались в ярко-изумрудные пятна зелени на фоне бурой равнины. На самой выжженной равнине росли лишь голые колючие деревья, которых полно в Восточной Африке, и на каждом дереве неподвижно сидели шесть огромных стервятников. Коричневые птицы с кривыми оранжевыми клювами и оранжевыми лапами проводили на этих деревьях всю свою жизнь: они следили и ждали, пока сдохнет какой-нибудь зверь, чтобы подобрать его кости.

— Вам нравится такая жизнь? — спросил я Роберта Санфорда.

— Я люблю свободу, — ответил он. — В моем ведении находится территория примерно в пять тысяч квадратных километров, и я могу отправиться куда угодно и делать, что мне нравится. С этим дело обстоит замечательно. Но мне не хватает общества других белых людей. В городе не так уж много умных европейцев.

Мы сидели и смотрели, как солнце опускается за край плоской бурой равнины, утыканной колючими деревьями, и видели, зловещих стервятников, которые, словно пернатые гробовщики, ждали, когда придет смерть и даст им немного работы.

— Не отпускайте детей далеко от дома! — крикнула Мэри Санфорд няньке. — Приведите их сюда, пожалуйста!

— На прошлой неделе мать прислала мне из Англии третью симфонию Бетховена, — сказал Роберт Санфорд. — Две пластинки, дирижирует Тосканини. А вместо стальной иглы я установил самодельную, из колючки вон того дерева. Она не так сильно изнашивает дорожки на пластинке. Вроде бы работает.

— В этих местах пластинки страшно деформируются, — заметил я.

— Я кладу на них стопку книг, — сказал он. — Больше всего я боюсь уронить и разбить какую-нибудь из них.

Солнце скрылось за горизонтом, и поверх ландшафта разлился приятный мягкий свет. Метрах в восьмистах от нас я заметил небольшой табун зебр, пасущихся среди колючих деревьев.

Роберт Санфорд тоже следил за зебрами.

— А что если поймать молодую зебру и обкатать ее, как лошадь, — сказал он. — В конце концов, это же просто дикие кони, только полосатые.

— Никто не пробовал? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Мэри — хорошая наездница. Что скажешь, дорогая? Хочешь ездить верхом на собственной зебре?

— Забавная идея, — ответила она. Несмотря на тяжелую челюсть, она была привлекательной женщиной. Впрочем, ее челюсть меня не смущала. Она придавала ей воинственный вид.

— Мы могли бы скрестить ее с лошадью, — развивал свою мысль Роберт Санфорд. — И получилась бы лошадь.

— Или лебра, — добавила Мэри Санфорд.

— Точно, — улыбнулся ее муж.

— Может, попробуем? — сказала Мэри Санфорд. — Представляешь — у нас появится маленькая зошадь или лебра! Давай попробуем, милый?

— На ней могли бы кататься дети, — продолжал он. — Черная зошадь с белыми полосами.

— Можно послушать вашего Бетховена после ужина? — попросил я.

— Разумеется, — кивнул Роберт Санфорд. — Я вынесу граммофон на веранду, и вся равнина заполнится грохочущими звуками музыки. Потрясающе. Правда, придется несколько раз менять пластинки и каждый раз крутить ручку граммофона.

— Это я возьму на себя, — сказал я.

И вдруг вечернюю тишину взорвал мужской вопль на суахили. Я узнал голос своего боя Мдишо.

— Бвана! Бвана! Бвана! — заходился он где-то на задворках дома. — Симба, бвана! Симба! Симба!

«Симба» на суахили значит — лев. Все мы, втроем, вскочили на ноги, а мгновение спустя из-за дома вынырнул Мдишо, вопя на суахили:

— Скорее, бвана! Скорее! Скорее! Огромный лев ест жену повара!

Сейчас, когда я сижу в Англии и записываю этот случай на бумаге, он кажется забавным, но тогда, на веранде в глубине Восточной Африки, нам было совсем не смешно.

Роберт Санфорд метнулся в дом и через пять секунд вернулся с мощной винтовкой, заряжая ее на ходу.

— Уведи детей в дом! — крикнул он жене, сбегая с веранды; я поспешил за ним.

Мдишо подпрыгивал от возбуждения, показывал рукой за дом и вопил на суахили:

— Лев утащил жену повара, лев ее ест, а повар гонится за львом и пытается ее спасти!

Слуги обитали в низких побеленных пристройках за домом, и когда мы забежали за угол, то увидели несколько домашних слуг, которые прыгали, показывали руками и верещали:

— Симба! Симба! Симба!

Все они были в безукоризненно белых хлопчатобумажных балахонах, похожих на длинные ночные сорочки, и у каждого на голове красовалась изящная алая феска. Феска — это маленькая шляпка без полей, и часто с черным помпоном сверху.

Женщины тоже вышли из своих хижин и безмолвно и неподвижно стояли в стороне.

— Где он? — крикнул Роберт Санфорд, но мог бы и не спрашивать, потому что мы почти сразу заметили метрах в ста крупного льва песочного цвета, который рысцой бежал от дома. У него была роскошная густая грива, а в своей пасти он держал жену повара. Лев схватил женщину за талию, так что ее голова и руки свисали с одной стороны пасти, а ноги — с другой, и я разглядел ее платье в красный и белый горошек.

Видеть льва так близко было очень страшно. Лев удалялся от нас с самым спокойным видом, медленными, пружинистыми скачками, а за ним, отставая всего на длину теннисного корта, бежал отважный повар в белом балахоне и красной феске. Он размахивал руками, как ветряная мельница, подскакивал на бегу, хлопал в ладоши и кричал, кричал, кричал:

— Симба! Симба! Симба! Симба! Отпусти мою жену! Отдай жену!

Перед нашими глазами развернулась настоящая трагедия, правда, с примесью комедии. Дополнял сцену Роберт Санфорд, мчавшийся со всех ног за поваром, который гнался за львом. Вскинув винтовку, он кричал повару:

— Пинго! Пинго! Уйди с дороги, Пинго! Ложись на землю, чтобы я мог выстрелить в симбу! Ты мне мешаешь, Пинго! Ты на линии огня!

Но повар не обращал внимания на его крики и бежал дальше. Лев тоже ни на кого не обращал внимания, он все так же бежал, даже не увеличивая скорости, медленными упругими скачками, высоко подняв голову и гордо держа женщину в пасти, словно пес, удирающий с украденной костью.

И повар, и Роберт Санфорд передвигались быстрее льва, который, казалось, в самом деле ничуть не обеспокоен тем, что его кто-то там преследует. Что до меня, то я не знал, как им помочь, поэтому просто бежал следом за Робертом Санфордом.

Ситуация складывалась нелепая, поскольку Роберт Санфорд никак не мог выстрелить в льва, не рискуя при этом попасть в жену повара, не говоря уже о самом поваре, который все время находился на линии огня.

Лев направлялся к одному из поросших тропическими деревьями холмов, и все мы понимали, что, как только он туда доберется, нам его уже не поймать. Отчаянный повар уже догонял льва, между ними оставалось не больше десяти метров, а Роберт Санфорд отставал от повара метров на двадцать пять.

— Эгегей! — орал повар. — Симба! Симба! Симба! Отдай жену! Я тебя догоню, симба!

Тогда Роберт Санфорд остановился, поднял винтовку и прицелился, а я подумал: вряд ли он осмелится выстрелить в бегущего с женщиной в зубах льва. Раздался громкий выстрел, и прямо передо львом взметнулось облачко пыли. Лев встал, как вкопанный, и обернулся, не выпуская женщину из пасти. Он увидел размахивающего руками повара, увидел Роберта Санфорда и меня, и, конечно же, он слышал выстрел и видел облачко пыли. Наверное, он решил, что за ним гонится целая армия, потому что в ту же секунду бросил жену повара на землю и рванулся в укрытие. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то развивал с места такую молниеносную скорость. Он помчался огромными скачками и оказался в зарослях на холме прежде, чем Роберт Санфорд успел перезарядить винтовку.

Повар первым добежал до своей жены, за ним Роберт Санфорд, а следом я. Я не мог поверить своим глазам, Я был уверен, что страшные клыки разорвали женщину пополам, но она как ни в чем не бывало сидела на земле и улыбалась своему мужу.

— Где болит? — закричал Роберт Санфорд, бросаясь к ней.

Повариха подняла глаза, не переставая улыбаться, и сказала на суахили:

— Это старый лев, я его ни капельки не испугалась. Я просто лежала в его пасти и прикидывалась мертвой. Он даже одежду не прокусил.

Она поднялась на ноги и одернула свое платье в красный и белый горошек, мокрое от слюны льва. Повар обнял ее, и они заплясали от радости в сумерках на великой рыжей африканской равнине.

Роберт Санфорд стоял, изумленно уставившись на жену повара. Как, впрочем, и я.

— Ты уверена, что симба тебя не поранил? — спросил он у нее. — Его клыки не поцарапали кожу?

— Нет, бвана, — покачала головой женщина. — Он нес меня бережно, как собственного детеныша. Только вот платье постирать надо.

Мы медленным шагом вернулись к ошеломленным зрителям.

— Ночью, — обратился ко всем Роберт Санфорд, — никому не отходить от дома, вы меня поняли?

— Да, бвана, — закивали они. — Да, да, мы тебя поняли.