Аз-Зейни Баракят

— Эти фонари все перевернули вверх ногами, — сказал сириец. — Неужто никто из важных особ или неважных не осмелится снять фонарь со своего дома?

— Все боятся Аз Зейни, — крикнул семинарист из Манфалуты.

— Да-да, — подтвердил Омру.

— Неужели его боится сам Аса-бек-воин? — съязвил Мансур.

Саид прикусил верхнюю губу. Эх, если бы он мог сказать им: «Вместо того чтобы заниматься пустой болтовней, присмотритесь к тому, что творит Закария! Как он навязал себя Аз-Зейни!» Но… действительно ли навязал? Кто знает? Может быть, должность досталась ему с согласия Аз-Зейни?

— А дело-то вовсе не в фонарях, — сказал Омру бен аль-Одви.

* * *

Народ в мечетях и на улицах кричал?

«Да проклянет аллах фонари!»

«Да проклянет аллах фонари!»

* * *

САИД АЛЬ-ДЖУХЕЙНИ

В тот раз Саид вначале побежал к Аз-Зейни, а после восхода — к шейху Абу-с-Сауду. Вот он дом. Дверь открыта. Аз-Зейни не стал расширять здание. Как хранитель мер и весов, он может по праву переехать в дом больших размеров. Однако он остался здесь.

Перед дверью стоит нубиец в зеленой рубашке с желтым воротником и рукавами. Новое дело придумал Аз-Зейни — одинаковую одежду для всех его людей в часы службы. С другой стороны дома стоит длинная очередь.

— Ты желаешь увидеться с самим Аз-Зейни? — спросил нубиец.

Саид кивнул. Нубиец удалился.

Голоса жертв притеснений звучат приглушенно, хотя число их велико. Если Саид встретится с Аз-Зейни, то расскажет ему все, что у него на сердце. Он скажет ему: «Да поможет тебе господь вынести все испытания!» Когда Саид шел рядом с ним в ту далекую ночь, Аз-Зейни был немногословен, не пускался в подробности. Если он увидит Аз-Зейни теперь, разговор у них будет долгим. Саид расскажет обо всем, что рождает сомнения в его душе. Аз-Зейни скажет ему обо всем, что ему докучает, какие хлопоты доставляет ему должность хранителя мер и весов, что он получает от разговоров с людьми.

Нубиец вернулся.

— Аз-Зейни ушел утром. Может быть, вернется пополудни.

Саиду показалось, что он остановился как вкопанный на всем бегу.

— Не знаешь, куда он направился?

— Никому не ведомо, куда пойдет Аз-Зейни, движимый заботой о народе. Но я знаю об одном из его дел на сегодня. Как тебе известно, мамлюки Таштамира и Хайр-бека в ссоре. Они сцепились возле квартала аль-Джавания и между делом разграбили несколько лавок в ряду. Аз-Зейни направился туда, чтобы подсчитать, на сколько украдено, каковы убытки хозяев, и донести султану о случившемся.

— Когда это произошло? — спросил Саид.

Нубиец произнес с некоторым удивлением:

— Ночью.

Почему Саид ничего об этом не слышал? Может быть, потому, что до полудня он был на занятиях?

— Ну что же, теперь наконец мир установится между Таштамиром и Хайр-беком.

Нубиец покачал головой.

— Ничего подобного! Согласившись, как и остальные эмиры, с тем, что необходимо избавиться от фонарей, Хайр-бек сказал: «Нет, я никогда не помирюсь с Таштамиром!»

Когда это дошло до ушей Таштамира, он воскликнул:

— Он меня презирает! Клянусь аллахом, я разобью эти фонари об его голову!

Неожиданно поднялся шум среди стоящих в очереди жалобщиков-крестьян с запыленными лицами. Глядя на их лица и глаза с блуждающими взорами, Саид вспомнил детей в своей далекой деревне: у них большие головы на тонких, как былинки, шеях. Они жуют траву на дороге. Глаза их — раздолье для мух. Слава аллаху, что он не создал Саида крестьянином, который надрывается в поле, поднимает воду из канала в арыки, платит подати, крестьянином, которого избивает надсмотрщик и он бежит в город, чтобы подать жалобу, и исчезает навсегда. Саид подумал, что бы с ним стало, будь он крестьянином?

Помолчав немного, привратник-нубиец спросил:

— А зачем тебе нужен Аз-Зейни? Здесь сейчас его наместник. Он может тебя выслушать.

— Аз-Зейни меня знает, — сказал Саид. — Мне нужно встретиться именно с ним.

Саид ни на кого не доносит. Но у него есть улики, которые подтверждают, что Бурхан ад-Дин ибн Сейид ан-Нас, торговец бобами, владелец нескольких кораблей на Ниле и рудников в Минье, с некоторого времени скупает бобы у крестьян и скапливает их у себя. Он построил множество складов на берегу Асар ан-Набий в Старом Каире, дает взятки некоторым самым важным эмирам, чтобы получить у султана законное подтверждение своего права единолично торговать бобами. И так возвращается старое зло, ради искоренения которого старается Аз-Зейни. Нельзя, чтобы один человек или несколько полностью забирали в свои руки торговлю каким-нибудь товаром, будь то овощи или бобовые. Ведь это касается всех людей. Что будет, если в голову Бурхану ад-Дину ибн Сейиду ан-Насу придет мысль оставить рынки без бобов или сделать их редким товаром?[47] О подобном деле здесь еще не слыхивали! Ни один торговец до этого не пытался завладеть торговлей бобами в Египте. Аз-Зейни не будет молчать.

Саид спрашивает себя: действительно ли его тревожит само дело или ему хочется убедиться в справедливости Аз-Зейни? Пока он этого не знает. Саид переходит улицу. Молоточки стучат по красной меди, выделывая котелки и кофейники. Погонщик ослов привязал животное к столбику на дороге, уселся рядом с ним и жует редиску с хлебом. Вот она лавка Хамзы бен Абд-ас-Сагыра. Здесь можно спокойно посидеть: ни одна душа, кроме хозяина, не знает его. Даже Мансур, его приятель, далеко.

— Здравствуй, здравствуй, добрый день! — тепло приветствует его Хамза.

Саид отвечает, приложив ладонь к груди. Просит трубку. После первых же затяжек он чувствует легкое приятное головокружение. Ему нужно поразмыслить над тем, что прошло и что будет, перебрать в уме то, что он скажет Аз-Зейни Баракяту, если встретится с ним вечером.

* * *

Султанский указ

«Лишить шейха Саида бен ас-Сакита его должности кадия ханифитов».

* * *

От верховного кадия Египта султану

«Ты охранил правду, возвеличил слово ислама, удалил еретиков. Да сохранит тебя аллах властителем страны нашей!»

* * *

Султанский указ

«Остановить развешивание фонарей. Снять все, которые были подвешены ранее».

* * *

От эмиров земли египетской султану

«Ты восстановил истину и утвердил справедливость. Да проклянет аллах фонари!»

* * *

САИД АЛЬ-ДЖУХЕЙНИ

— Рассказывай, как живешь…

— Не знаю, с чего начать… Шейх Аль-Балькини, знаток хадисов в Аль-Азхаре, скончался. Умер на девяносто третьем году жизни.

Лицо шейха Абу-с-Сауда не омрачается печалью. Он тихо покачивает головой.

— Да смилуется господь над ним и над всеми нами!

— Закария и Аз-Зейни — заодно.

— Знаю.

Саид удивлен.

— Аз-Зейни вчера был у меня. Услышав новость, я подумал послать за ним, чтобы узнать, как обстоят дела в действительности. Но он сам пришел ко мне и все объяснил.

Учитель приучил Саида не задавать лишних вопросов и не требовать длинных объяснений, а слушать, что говорится, пытаться понять и сделать выводы.

— Учитель, все происходящее приводит меня в смущение.

В ответ шейх говорит с ясной улыбкой:

— Неужели все?

— Учитель, я сопровождал Аз-Зейни к твоему дому, шел впереди него во время его шествия как один из его людей, поддерживал его, восхищался им! Теперь я сомневаюсь в нем, мучаюсь из-за него! Месяц назад я решил пойти к нему. Пришел, рассказал все, что я слышал, и представил неопровержимые улики против человека, которого зовут Бурхан ад-Дин ибн Сейид ан-Нас.

— Бурхан ад-Дин?

— Да, мой учитель. Этот Бурхан начал забирать в свои руки торговлю бобами. Я разузнал о его делах, узнал, что скоро бобы невиданно поднимутся в цене. Когда я беседовал с Аз-Зейни, после того как несколько раз приходил к нему понапрасну, он пожаловался мне на волнение народа из-за фонарей и сказал, что эмиры совратили народ с пути истинного, издеваясь над указом о развешивании фонарей. Это и заставило султана отменить сей указ. Он долго говорил о фонарях, о том, что многого надеялся добиться благодаря им, поделился со мной намерением подать султану жалобы людей на притеснения; рассказал, сколь стеснительна для него должность хранителя мер и весов, какие причиняет неудобства. Представь себе, учитель, он жаловался на то, что у него мало денег: до того, как принять должность, он ездил в разные страны, торговал с ними, управлял своим небольшим имением в Дамьетте. А теперь он забросил землю и доходы. Диван положил ему жалованье в пятьдесят динаров, которых ему не хватает на то, чтобы выглядеть так, как обязывает должность. Каждый раз, являясь пред очи султана, он должен быть одет подобающим образом, а это дорого стоит.

Он ничего не скрывал от меня — рассказывал о своих делах со всеми подробностями. Клянусь аллахом, учитель, я почувствовал, как он близок мне, и даже готов был открыть ему, что меня беспокоит. Чуть было не спросил: «Почему ты согласился, чтобы Закария бен Рады продолжал оставаться твоим наместником?» Мне хотелось рассказать ему, что Закария делает с народом. Привычки его соглядатаев не изменились — Аль-Азхар кишит ими. Разве это допустимо? Клянусь аллахом, учитель, я чуть было не высказал ему все это! Но я сдержался и сказал ему только то, ради чего пришел… Аз-Зейни покачал головой и произнес: «Я поручу своему наместнику установить наблюдение за Бурханом, следить за всем, что он делает. Если подтвердится твое обвинение, его постигнет кара». Представляешь, учитель, кто будет вершить справедливость? Кто помешает Бурхану ад-Дину ибн Сейиду ан-Насу?.. Закария! Закария бен Рады!

Однако про себя я подумал: может быть, Аз-Зейни пытается использовать Закарию во благо народу? Я стал следить за Бурханом ад-Дином. Он продолжал вести себя как ни в чем не бывало. Я снова отправился к Аз-Зейни. Он сказал, что такие дела требуют времени, и напомнил случай с портным, которого он наказал за нападение на мальчика, несмотря на то что за портного заступились некоторые эмиры.

Я не понимаю, учитель, чего добивается Аз-Зейни: до сих пор он не пошевелил пальцем, чтобы остановить Бурхана ад-Дина! Неужели мне придется раскаиваться в том, что я однажды бежал впереди него в его процессии?

Мне больно видеть несправедливость. Почему избивают крестьян? Почему большой ученый из Аль-Азхара не признает свою мать, которая приехала из деревни навестить его? Почему? Только потому, что она крестьянка? Как я могу поверить, мой учитель, что люди сотворены равными, когда все, что было, есть и будет, говорит об обратном? Если бы все люди стремились стать совершеннее, мы искоренили бы всякую несправедливость и пороки не только в землях египетских, но и на всем белом свете! Но жизнь наша пройдет даром, ибо это нам не под силу…

Представь себе, учитель, мне страшно, меня охватывает ужас, когда я вижу Омру бен Одви! «Что он записывает обо мне?» — спрашиваю я себя. Какой мой промах позволит им в один прекрасный день бросить меня в аль-Мукашширу, в аль-Оркану или в аль-Джуббу? Что они сделают со мной? Не дадут дальше учиться в Аль-Азхаре, лишат пособия и средств к существованию? Закроют доступ к должностям? Пусть! Если мне удастся отвести несправедливость хоть от одного человека, пусть делают, что хотят! Но временами я чувствую, что меня пугают лишения, тюрьма и пытки. Я вздрагиваю при одном упоминании имени Закарии. Представь себе, учитель, я, которому больно видеть детей моего селения, их облепленные мухами глаза, благословляю аллаха за то, что он не сотворил меня крестьянином, страдающим от жестокой жизни и притеснений надсмотрщика.

Учитель, прости, что я исповедуюсь тебе во всем, что меня гнетет и гложет! Но что же делать, коли время набрасывает на тебя узду, запечатывает твои уста, заставляет забыть, что такое откровенность?

День молча угасает. Вначале краски его обманчивы. На исходе дня они темнеют и сгущаются, пока вселенная не утонет во мраке, в котором замирают голоса рабов божьих.

Саид боится наступления ночи и никогда не встречает ее в галерее. На улице он наблюдает последний луч. Саид обводит взглядом внутренний дворик. Крепок ствол старой пальмы, которая возвышается посреди двора. Шейх не замечает, что Саид умолк. Саид показывает на кучу земли, прикидывая размер бугра.

— Я не видел его раньше, — говорит он.

Молчание нарушено.

— Время от времени мне нужно побыть одному, поэтому я выкопал эту келью. Я заключаю в нее свою плоть, когда смущается мой дух и время делает его бессильным.

Это узкое отверстие ведет в место уединения. Шейх сам, один, вырвал его себе у земли. Душа устремляется туда, где можно постичь изначальные истины, постучаться в двери бытия, открыть его тайны и загадки. Сердце там прозревает и видит.

ОБРАЩЕНИЕ

Жители Египта! Творите добро и избегайте зла! Скрытое — открылось. Погребенное — явилось. Дело Джуда прояснилось. Еще светило не зайдет, как факих в каждой мечети прочтет бумагу, где вы найдете то, чего давно уже ждете: как мусульманскую кровь пил злодей, кары достойной заслужит он теперь!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Во имя аллаха милостивого и милосердного! Хвала тому, кто все тайны постиг, Землю создал и Небо воздвиг!

Обращаемся ко всем мусульманам на земле.

Мы раскроем вам то, чего ждут все давно, дабы стало уроком оно для того, кто способен уроки извлечь из того, что прошло и что есть.

А подробности дела таковы:

Год назад господин наш султан изволил приказать человека по имени Али бен Аби-ль-Джуд со всех постов снять и главному хранителю мер и весов передать для подробного дознания. Долго испытывал он наше терпение, ибо мы против пыток и их применения. В этом причина прошествия долгого времени между передачей нам Аби-ль-Джуда и раскрытием его преступления.

Найдено у него столько добра, что в это поверить нельзя. Все это добыто кровью мусульман! Ниже следует опись того, что попало в руки к нам:

Его ежедневный доход от владений, земель, поручительств и покровительств составил полную тысячу динаров. После него осталось сто пятьдесят тысяч динаров золотом и один гранат весом в полтора ратля, шесть шкатулок с драгоценностями, среди которых бриллиантов и тигрового глаза — сто штук, золота — один кантар[48]; серебряной утвари — около шести кантаров; сто кафтанов на беличьем меху, четыреста кафтанов без меха, двадцать седел с золотыми украшениями. У него найдено также пятьдесят лошадей, сто мулов и сто верблюдов; множество скота, рабынь и мамлюков. У него в отхожем месте было подобие фонтана. Его вскрыли — и онемели: там груды золота блестели. У него нашли сто тысяч ардеббов[49] пшеницы, бобов, ячменя, а на Ниле у него семьдесят два корабля.

Злодей скрывал свои богатства и всеми силами старался, чтоб никто о них не дознался. Однако упорство и терпение привели нас к месту их хранения. Завтра мулов, груженных добром, мы к султану с утра поведем, чтоб умножить богатство казны, в чем нуждаемся крайне мы из-за действий наших врагов против нас и наших домов.

Кто захочет это увидеть, пусть, ровно в четыре утра на улицу выйдет. Представлен будет и Али бен Аби-ль-Джуд — его не коснулись ни пытка, ни кнут.

Охраняются его тридцать наложниц, сто двадцать рабов и сорок скопцов, которых оскопил он своею рукой.

Мусульмане!

Жители Египта!

Обращаемся к вам и просим: сообщайте о всяком, кто строит свое богатство на крови мусульманской. Мы не хотим, чтоб голодал народ, а благо было у тех, кого наперечет. Сообщайте нам, и, сколько бы золота и серебра, мулов, рабов и рабынь человек ни имел, мы накажем его, чем бы он ни владел.