Дом под снегом (сборник)

— Что, Виктор отказался помочь?

— Да что ты. Он-то как раз полон энтузиазма. Я не хочу.

— Это неразумно. — Дмитрий, видимо, дал себе зарок изъясняться только односложными фразами. — Попробовать стоит.

— А мы можем сменить тему? — Лиза боялась выйти из себя. Все-таки общественное место.

— Можем. Но я искренне хочу, чтобы ты поправилась.

— Я здорова, — процедила Лиза сквозь зубы. Она подумала, что он специально не стал дожидаться вечера, чтобы не заводить опасных разговоров дома. Там она бы впала в истерику снова. Здесь ей придется сдержаться — он знал, как она щепетильна по части демонстрации своих эмоций на людях.

— Хорошо. Но ты переживаешь. И это сказывается не только на мне. На детях тоже.

Лиза поджала губы. Значит, вот как. Неприкрытый шантаж.

— Дети не знают.

— Лизонька, — Дима, наконец, сменил застывшее выражение надменных глаз на что-то более человеческое, — ты зря так думаешь. Они все видят. Спрашивают меня, «что случилось с мамой». И что мне им сказать? Я же и сам не пойму, что конкретно произошло. Наша дочь сделала выбор. Я считаю его правильным. Вот и все.

— Это не Машка! — прошипела Лиза. — Это все ты! Ты ей внушил. Если тебя так тяготит присутствие в доме взрослой дочери, то мне оно жизненно необходимо!

— Не говори ерунды. — Дмитрий оставался спокоен. — Я люблю ее не меньше, чем ты. А в тебе говорит материнский эгоизм. — Лиза всхлипнула, припоминая собственные мысли в этом ключе. — Опасная штука, между прочим. «Я растила, я воспитывала, а она теперь меня бросает». Так нельзя! Нужно уметь принять все как есть. Даже если нам это кажется неправильным.

— Слишком много всего я принимаю «как есть»! — снова прошипела Лиза. — Если бы Машка сама придумала! Так ведь нет. Ты! Ты навязал. У Машки и в мыслях не было такого.

— Дорогая, не так-то просто разобраться в мыслях другого человека, — назидательно произнес Дмитрий Львович. Лиза едва сдерживалась, чтобы не плюнуть ему в лицо. Он продолжал: — Неважно, насколько близок тебе человек, — чужая душа потемки.

— Это уж точно! — бросила Лиза. — Мы семнадцать лет муж и жена, а я, оказывается, совсем тебя не знаю!

— Семнадцать с половиной, — поправил Дима. — Кстати, ты наверняка не помнишь. Но у нас с тобой сегодня юбилей — двадцать лет назад, в этот самый день, ты впервые разрешила мне себя поцеловать.

Лиза от неожиданности даже замолчала. Не может быть, чтобы циничный и всегда расчетливый Дима помнил такие вещи. Может, соврал? Она автоматически переключилась с мыслей о Кембридже на воспоминания. Видимо, этого супруг и добивался.

Лиза была уверена, что тогда была зима, что они ходили в кино — на какую-то премьеру. Кажется, в «Пушкинский». Только дату она напрочь забыла. Ей было девятнадцать, ему — двадцать один. Вроде бы не дети уже. Но Лиза не позволяла своему пламенному ухажеру прикасаться к себе. Она уже поняла, что влюбилась. Страстно. Безумно. Без оглядки. Только страшно боялась бытовавших в среде более опытных ровесниц мифов о том, что как только мужчина получает возможность приблизиться к девушке или того хуже — ею обладать, он тут же теряет к ней всякий интерес. Лиза мучила себя и Диму уже целых девять месяцев — даже за руку себя брать не разрешала. И вдруг в кино все изменилось. Показывали что-то очень трогательное и о любви — Лиза не выдержала и сама взяла в темноте Диму за руку. Он воспринял ее жест как команду к действию — не обращая внимания на сидящих сзади людей, притянул к себе и страстно поцеловал. Из кинотеатра Лиза выходила красная как мак. Ей было стыдно и очень страшно. Вдруг действительно бросит. Но Дима никуда не пропал. Наоборот, стал еще внимательнее и ухаживал за ней как за принцессой. Дарил дорогие подарки, приглашал на все интересные премьеры, каждый день приносил цветы. Благо возможность делать все это у единственного сына члена тогдашнего правительства была. Лиза сдалась на свой страх и риск. Они поженились.

— Так что, выпьем за нас? — Дмитрий Львович наблюдал за тем, как перед глазами Лизы мелькают картины из прошлого, и заговорил, только когда она чуть тряхнула головой и посмотрела на мужа осмысленным взглядом.

— Давай. Что ж с тобой поделаешь. — В зрачках Лизы засиял теплый ласковый огонек. Она уже видела перед собой не располневшего и презрительного ко всему мужчину «среднего возраста», а пылкого и шустрого молодого человека. Высокого, красивого, умного и любимого.

Дальше все пошло как по маслу — они больше не заговаривали ни о Кембридже, ни о психотерапевте. Просто вспоминали юность — как познакомились, как поженились, как Машка родилась. Лиза все время, пока они говорили, никак не могла отделаться от навязчивой мысли на тему «какое замечательное было время». Нет, не совсем так — «какое замечательное БЫЛО время».

Домой ее увез водитель. Сам Дмитрий Львович вызвал из офиса дежурную машину. Лиза пребывала в легком и радужном настроении — давно она не чувствовала себя так хорошо. Открыла сумочку, чтобы подправить макияж — ужасно хотелось выглядеть превосходно, пусть для себя самой — и обомлела. Внутри лежала нежно-зеленого цвета коробочка от Tiffany. И когда только Дима успел подложить ее в сумку? Лиза со смешанным чувством удовольствия и любопытства взяла коробочку в руки. От нее исходило приятное тепло — ожидание вернувшегося счастья, вновь открывающей глаза любви. Муж так давно не дарил ей подарков, что она уже и забыла, как это бывает. Как наполняется сердце радостью, как воспаряет душа, которой говорят: «ты нужна», «ты любима», «ты прекрасна». Лиза, трепеща, освободила бархатную коробочку от картонок. Открыла. Усыпанное бриллиантами колечко причудливой и изящной формы сияло благородным светом. Елизавета Андреевна вздохнула с надрывом и, безвольно опустив в сумку раскрытый футляр, спрятала лицо в ладонях. То ли намеренно сделал Дима такой подарок, то ли просто забыл: неизвестно, что хуже. Но подарил он кольцо. Именно то, чего Лиза никогда не могла носить. Браслеты, серьги, кулоны, ожерелья — все это она любила. А вот кольца вызывали резкую идиосинкразию: слишком чувствительной и тонкой была кожа между пальцев, и, надев кольцо, Лиза ощущала себя так, будто оно впивается в кости, причиняя сильную боль. В свое время Дмитрий Львович прекрасно об этом знал. Никогда не делал подобных подарков. И даже спокойно относился к тому, что обручальное кольцо в их семье носит он один. Лиза взяла телефон и набрала номер Димы. Он ответил моментально. Будто специально сидел с телефоном в руках и ждал ее звонка.

— Спасибо, — сказала она печально. — Красивое кольцо.

— Я рад, что тебе понравилось. — По телефону было слышно, как Дмитрий Львович удовлетворенно улыбается в трубку. На интонации жены он внимания не обратил.

— Я его Машке отдам, — Лиза вздохнула. — Ей пойдет.

— Ну, как знаешь, — Дмитрий Львович обиделся на такой поворот. Причин его он не понял.

— Целую, — сказала Лиза и закрыла телефон. До самого вечера она пребывала в смятенном состоянии. Без конца обнимала и целовала своих дочурок, словно искала в них утешения и утраченной любви. Говорила им, какие они красивые и умные, какая у них замечательная семья и какой хороший папа. «Папу нужно жалеть, — зачем-то добавила она, — потому что у него трудная жизнь».

Время шло. Дмитрий Львович непрерывно настаивал на серьезном отношении «к своему здоровью». Лиза, устав сражаться с мужем и находиться в состоянии вечного сопротивления, начала по три раза в неделю ездить к Виктору на сеансы психотерапии. Дмитрий сиял. Жена успокоилась и стала смотреть на вещи другими глазами. Смирилась с Машиным отъездом, научилась, как ей казалось, со спокойным безразличием относиться к мужу. Виктор говорил, что дела идут на поправку, и упорно предлагал Лизе съездить для полноты эффекта к морю. А еще лучше, если обстоятельства позволяют, вообще навсегда сменить климат на более мягкий. Он даже с Дмитрием Львовичем на эту тему при Лизе советовался. Дмитрий промолчал, но Лиза заметила, что в глубине его глаз засиял довольный огонек. Елизавета Андреевна активно протестовала, ссылаясь на детей, школу и прочие жизненно важные и возможные только в Москве дела.

Прошел Новый год. Приближалась весна. Дмитрий постепенно перешел в наступление и в один голос с Виктором уговаривал Лизу переехать на Кипр. Хотя бы попробовать — пожить полгодика, посмотреть, что и как. Разумеется, вместе с Сашенькой. Там и школа приличная есть, и климат для ребенка идеальный. А Дима будет постоянно прилетать. Лиза отбивалась, пока это было возможно. Но оба — и муж, и психотерапевт — насели на нее так, что она потеряла контроль над ситуацией. И перестала сопротивляться. Так и быть, она полетит, но только при условии, что если что-то вдруг не так — сразу вернется! Дима сказал: «Ну, конечно, дорогая». И, кажется, даже засиял от счастья.

Наступил июнь. Маша сдала экзамены в школе, отгремел шикарный выпускной вечер, на котором она выглядела, как принцесса. Дмитрий Львович раздувался, глядя на нее, от гордости, а Лиза все время украдкой утирала слезы. Не верилось, что ее дочка — малышка — уже окончила школу и стала взрослой. После выпускного Маша засела за учебники: как бы то ни было, а поступать в Кембридж было страшновато. Очень не хотелось ударить в грязь лицом перед иностранцами — будущими преподавателями и однокурсниками, хотя вопрос, разумеется, был и так уже решен. Лизе в Москве после Машиного выпускного делать вроде стало нечего, и они с Сашенькой начали собирать чемоданы. На этот раз к делу подошли концептуально — собирались целую неделю. Но у Лизы все время было чувство, что она что-то забыла, хотя чемоданов уже скопилось порядочно, и она постоянно откладывала отъезд. В конце концов Дмитрий не выдержал. Велел своей секретарше заказать билеты на ближайшие выходные и, запихнув жену, дочь и чемоданы в машину, полетел с ними сам.

Лиза не испытывала никакой радости, вернувшись в свой кипрский дом. Ей не хотелось моря, пальм, понтийских греков и непривычной жизни. А от солнца первую неделю пребывания на Кипре ее вообще просто мутило. Зато Сашка чувствовала себя прекрасно — снова нашла прошлогодних подруг и носилась где-то целыми днями. Благо Кипр — не Москва. Здесь можно спокойно отпустить ребенка из дому и не бояться, что украдут, изнасилуют, убьют. Лишь бы детеныш был ответственный и понимал, что некоторых вещей без спросу делать нельзя. Сашка все прекрасно понимала. Поэтому первую неделю, которую Лиза, как и в прошлый раз, провалялась в постели, она на море не ходила и довольствовалась бассейном во дворе. И еще бассейном у Даши, и у Ксении, и у Стеллы, а иногда — у Сережи. Под присмотром Лизиной домработницы, взявшей на себя добровольно функции няни.

Потом Лиза поправилась и решила, вслед за дочкой, познакомиться с местным русским обществом поближе. Ходить далеко не пришлось — весь их поселок, состоящий из однотипных белых домиков, правда, с разной планировкой внутри, был выкуплен москвичами. Лиза познакомилась с мамой Даши и узнала, что они с дочерью живут здесь уже три года. Дашка ходит в Международную школу. Мужчиной в их доме и не пахло. Спрашивать Лиза постеснялась. Да и что тут такого — тоже небось, как ее Дмитрий Львович, изо всех сил зарабатывает деньги. Иногда Лиза думала, что было бы хорошо, если б Дима мог уже остановиться — тогда будет время и силы все в их отношениях исправить. Ну куда им еще деньги. Все есть. Даже детям и внукам хватит. А вот нормальной жизни нет. Но Дмитрий Львович, похоже, относился к тому типу мужчин, которые будут работать, пока ноги держат. На Лизину беду. Не потому что он жадный — нет. Просто потому, что в компании заключены его цель и смысл. Так же как Лизины — в детях. Тоже своего рода пленник башни из слоновой кости.

Ксюша жила на Кипре с бабушкой — Еленой Владимировной. Ни мамы, ни папы поблизости не наблюдалось. У Стеллы была мама и двухгодовалый братик. Папа, как выяснила Лиза у Саши, появлялся раз в два месяца — не чаще. До Сережиного дома Лиза не дошла. Как-то тоскливо стало в этом бабьем царстве, и она боялась напороться на очередную схему «мама на Кипре воспитывает детей, папа работает в Москве». Постепенно новые приятельницы и сами стали появляться у Лизы дома — поболтать, чаю вместе попить или пригласить прогуляться куда-нибудь. Странно, но на Кипре, в отличие от Москвы, Лиза была не против пообщаться с соседками. А что еще тут делать? Все дни как один: солнечные, жаркие, бездельные и бессмысленные. Говорили, что, когда начнется школа, станет получше, и жизнь обретет хоть какой-то график, форму и смысл. Пока же дни тянулись медленно, неповоротливо и лениво.

В один из дней, похожих друг на друга как две капли воды, Лиза лежала на диване в своей гостиной и читала местную газетенку «Время Пафоса» на английском языке. Честно говоря, ее уже тошнило от однообразных статей на тему «какая у Кипра замечательная история», «какие здесь обалденные климат и море», «как здорово здесь можно жить» и, наконец, дорогие мистеры и миссис, «какая здесь дешевая и хорошая недвижимость!». По всему выходило, что Кипр — просто врожденная мечта любого нормального и здорового на голову человека. Плевать, что здесь все в десять раз дороже, чем в Москве. Не важно, что позволить себе эту жизнь может по большому счету только англичанин — в силу дороговизны своей собственной страны, — да и то не всякий. Но уж он-то просто обязан сюда переселиться. Потому что, кроме как на Кипре, англичанин счастлив не будет нигде. Все. Точка. Лиза разозлилась и зашвырнула газету за диван. В этот момент в дверь постучали. Сквозь стекло в двери Лиза увидела Елену Владимировну, которая скромно топталась на пороге. Лиза замахала рукой и крикнула: «Заходите!» Елена Владимировна вошла. Двери здесь не запирали. В существование на Кипре преступности не верил никто — попробуй обворуй какой-нибудь дом, а потом спрячься со всем этим добром на крохотном островке. Нереально. Тут же найдут. Особенно если попытаешься с этого самого острова бежать.

— Здравствуйте, Елена Владимировна. Что ж вы так скромно? Знаете ведь — не закрыто. В следующий раз заходите, и все, — Лиза говорила, жестами приглашая пожилую даму пройти и присесть на диван. Елена Владимировна пришла с гостинцем — половинкой яблочного пирога. Сама пекла.

— Ну, мало ли, Лизонька. Вдруг муж твой приехал. Помешаю. — Она водрузила пирог на журнальный столик и извиняющимся тоном произнесла: — Прости, что я так. Без приглашения. Хотела попросить, нет ли у тебя чего-нибудь почитать. А то скука смертная. Все, что дочь в последний раз привозила, я уже давно прочла.

Лиза задумалась, что предложить. Книг она привезла немало — сама любила читать, только, скорее всего, у нее и у пожилой дамы были совершенно разные вкусы.

— Вы знаете что, посмотрите сами вот здесь, на стеллаже. Что понравится, то и возьмите.

Елена Владимировна встала и подошла к полкам с книгами. Она смотрела на них жадными голодными глазами — на такое счастье она и надеяться не могла. В основном в поселке читали мало: у кого дети маленькие — времени нет, у кого интересы другие. И все, что можно было у соседей добыть, она уже давно добыла и прочитала. Елена Владимировна долго наслаждалась видом чистых твердых корешков, потом выбрала несколько книг — пухлый том стихов Есенина и «Повести» Тургенева. Лиза это для Саши привезла. Надеялась, что та за лето прочитает. Но дочка пока все больше по подругам бегала и знакомиться с русской литературой в ближайшее время похоже, не собиралась.

— Можно? — робко спросила Елена Владимировна.

— Да конечно! — Лиза ободряюще улыбнулась. — Берите еще.

— Нет-нет, спасибо. Я лучше, когда эти верну, если можно…

— Ну, хорошо. — Лиза крикнула домработницу и попросила сделать чай. — Вы присаживайтесь, — обернулась она к Елене Владимировне, — мы с вами чаю сейчас попьем. М-м-м, а пирог какой чудесный! Неужели сами пекли?

— Сама, — просто ответила Ксюшина бабушка.

— Я вообще-то раньше тоже пекла, мне это нравится. — Лиза присела рядом с гостьей на диван. — Может, и теперь надо заняться. Хоть какое-то дело. — Но потом Лиза вспомнила, что в ее здешней бутафорской плите нет даже духовки. Вместо нее встроена посудомоечная машина. И вздохнула с облегчением. Честно говоря, с пирогами она теперь, после многолетнего опыта жизни с домработницами и кухарками, уже вряд ли бы справилась.

После пирогов зашел разговор о жизни, о детях, о мужьях. Елена Владимировна поинтересовалась, когда Лиза возвращается в Москву — к началу учебного года или задержится здесь еще немного. Лучше задержаться — в сентябре тут очень хорошо, да и жалко им, аборигенам, такое приятное общество терять.

— Да мы, скорее всего, и не уедем, — с готовностью ободрила ее Лиза. — Сашенька в Пафосе в школу пойдет.

Елена Владимировна вместо того, чтобы обрадоваться, как-то подозрительно странно и сочувственно притихла. Потом почти шепотом произнесла:

— Вот как. Значит, и вас сослали. — Она тяжело вздохнула.

— Как это — сослали? — Лиза непонимающе замотала головой.

— Лизонька, вы, видно, мало общаетесь с соседками, — от волнения она даже перешла на «вы». — Неужели до сих пор не в курсе, что для богатых русских Кипр — место ссылки надоевших жен.

— Что?! — Первой реакцией Лизы было вскочить и вытолкать Елену Владимировну из дома взашей. Это уж слишком. Добрые соседские отношения — не повод так жестоко и бестактно шутить.

Елена Владимировна вскочила сама, увидев, как смертельно побелело лицо Елизаветы. Выбежала на кухню и вернулась со стаканом воды. Меньше всего ее расстроенное и озабоченное лицо напоминало лицо человека, который хотел посмеяться над кем-то или весело пошутить.

— Лизонька, выпейте. Успокойтесь. — Она насильно вкладывала в руки Лизы стакан.

Наконец Лиза смирилась и сделала несколько больших нервных глотков.

— Нет-нет, — начала она говорить быстро и невнятно, — вы не правы. У нас все не так. Просто Дима должен работать — он не может уйти, компания без него пропадет. А мне врачи прописали морской воздух. Нервы успокаивает. А Сашка должна ходить в Международную школу. Муж и ее планирует в Кембридже учить, а значит, школа с английской системой образования — наилучший вариант.

— В Москве тоже есть, — еле слышно прервала ее безутешный монолог Елена Владимировна.

— Что — есть? — Лиза снова не поняла.

— То же самое — Британская школа. Абсолютно та же система образования. Даже, может, и учителя посильнее, чем здесь.

Лиза молчала. Держалась, держалась до последнего, но потом достала из кармана шелкового халата аккуратно выглаженный носовой платок, прижала его к лицу и разревелась. Все теперь выстроилось в ее голове в единую цепочку — покупка дома, Машенькин Кембридж, знакомый психотерапевт, семейные баталии и полный развал отношений. Лиза не удивлялась — слишком явным было последние годы ее одиночество. Но стало жалко себя и обидно. За что? За что ее выбросили на помойку, как ненужный, неоднократно использованный и теперь утративший всякую ценность хлам? Лиза плакала.

Елена Владимировна молча принесла еще воды. А что тут скажешь? Пусть человек проплачется. Легче станет.

Глава II

Лиза успокоилась не скоро. Но Елена Владимировна не уходила — сидела тихонько в уголке дивана и ждала. Наконец Лиза перестала всхлипывать, вышла в ванную комнату, умылась и попросила домработницу принести еще чаю. С Ксюшиной бабушкой они проговорили до позднего вечера. Пока не стемнело и дети не прибежали с улицы домой. Елена Владимировна, чувствуя себя виноватой за допущенную преступную бестактность, рассказывала Лизе о своей дочери. Десять лет назад ее Юля, которой было тогда девятнадцать, сошлась с одним олигархом — жена у него на тот момент уже была. Делить многочисленные счета, объекты недвижимости, а главное — бизнес с собственной супругой он не собирался и поэтому Юле мог предложить только роль любовницы, о чем ей честно сообщил. За предложением последовал перевязанный серебряной лентой новенький «Мерседес». Юля обнаружила его в семь утра под окнами их с мамой хрущевской квартиры. Ключи с документами были упакованы в конверт и брошены в почтовый ящик. Перед такой роскошью молодой девушке, всю жизнь испытывавшей трудности с деньгами — хватит ли на одежду, на еду, — было не устоять. И Юля согласилась. Потом появилась новая квартира, потом Ксюша, потом пять лет счастливой, почти семейной, жизни в Москве. Потом домик на Кипре и ежегодно пополняемый на сто двадцать тысяч долларов счет. Зато сам Руслан в одночасье и бесследно пропал. И если бы не деньги, переводимые четко и безупречно точно в день Ксюшиного рождения каждый год, да анонсы светских хроник, можно было бы подумать, что он погиб. Ни звонка, ни письма — ничего. Юлька переживала. Мучилась. Пыталась разыскать его в Москве. В результате ей вежливо намекнули, что, если она не прекратит свои попытки и не вернется жить на Кипр, все кончится весьма и весьма плачевно. Юля испугалась и вернулась. Если бы она была одна, эти глупые угрозы ни за что бы ее не остановили. Но у нее были мама и Ксюша.

На Кипре Юле становилось все хуже — тоска, одиночество, жара и вечно шумящее море сводили ее с ума. А год назад она сбежала отсюда в Соединенное Королевство с юным шотландцем, который, судя по всему, даже не подозревал о ее прошлой жизни и о том, что у нее есть дочь. Елена Владимировна ни в чем свою Юлю не винила. Не упрекала. Так уж вышло. Только вот Ксюшеньку очень баловала и жалела — при живых-то родителях ребенок рос без матери, без отца.

Елизавета Андреевна слушала, опустив голову. Елена Владимировна вскользь упоминала и о жизни других русских женщин в ссылке, на Кипре. Не называя имен, рассказала историю о том, как избавившийся от законной супруги муж не пожелал заодно потерять и прекрасное место для отдыха на Кипре. Он просил свою бывшую благоверную переселяться на лето в ее московскую квартиру. А ключи от дома передавать в аэропорту его новой пассии — таким образом происходила смена почетного караула. Одна прилетала, другая, сдав ключи, отбывала в Москву. Зачем обеим женщинам было терпеть эту унизительную процедуру, Елена Владимировна объяснить не решилась. Понятно было одно — на то были свои причины.

Ссылка делала женщину невероятно уязвимой. Кипр славился своей дороговизной, и прожить здесь без солидного содержания со стороны бывших мужей было невозможно. Поэтому женщина, получив отставку, все еще пребывала в зависимом положении. И вынуждена была, мягко говоря, прислушиваться к мнению предавшего ее мужа. Дети становились здесь единственной отдушиной, единственным занятием, единственным стимулом жить. Случалось так, что на Кипре оказывались и те, у кого не было детей. Или те, у кого дети давно уже выросли и разъехались по своим Оксфордам-Кембриджам-Гарвардам. Им приходилось неизмеримо хуже. Тотальное безделье, непроходимая тоска, отвращение к жизни приводили к самому банальному алкоголизму. Дамы спивались одна за другой.

Когда за окнами стемнело, в дом вбежали Ксюша с Сашей и заявили с порога, что они хотят есть, хотят сказку на ночь и будут вместе спать. Все пункты, кроме последнего, были незамедлительно удовлетворены. А потом Елена Владимировна ласково уговорила засыпающую на ходу Ксюшу пойти в кроватку домой. Саша заснула у мамы на коленях. Пришлось Елизавете Андреевне относить свое подросшее и уже очень тяжелое сокровище в детскую на второй этаж. Если раньше Сашка засыпала не в своей комнате, Дима всегда уносил дочку сам.

После ухода Елены Владимировны Лиза долго лежала в просторной кровати с открытыми глазами. Пересказанные ей чужие беды каким-то образом притупили собственную боль. Она никогда не считала, что, если вокруг кому-то тоже плохо, ей должно от этого сделаться легче. Нет. Просто собственное горе перестало казаться острым, исключительным, невероятным. Оказывается, не лучше и не хуже, чем у других. В ту ночь уснуть не удалось. Лиза ощущала себя униженной, выброшенной, никчемной. Но она приняла решение — не впадать раньше времени в панику и дождаться Диминого приезда, чтобы однозначно заявить ему, что здесь она не останется ни на каких условиях. По телефону все эти излияния были бы попросту бесполезны — он отключится, и все.

Дмитрий Львович появился в пятницу, две недели спустя. Выглядел он озабоченным и не скрывал, что приехал только затем, чтобы оставить им денег. Специально договорился в банке, открыл здесь на имя Лизы счет и вручил ей банковскую карту.

— Вот, — проговорил он устало, — держи. Там сейчас сто пятьдесят тысяч долларов.

— Зачем так много? — Лиза испугалась, и нехорошее предчувствие когтистыми лапами заскреблось в сердце изнутри.

— Машину надо купить. Арендовать невыгодно. — Он вздохнул. — Кроме того, я не смогу вас какое-то время навещать. Работа, — подумав, добавил он.

— Дима, сядь! — Лиза с силой толкнула его в грудь, и он плюхнулся на стоявший сзади диван. — Я на Кипре не буду жить! — Она произнесла эту фразу по слогам.

— А где будешь? — безразлично поинтересовался Дмитрий Львович.

— Как это — где?! — Лиза возмутилась. — В нашем доме. В Москве. Здесь я не могу. Мое место там. Мы же с тобой вместе его строили. Там все родное. Близкие, друзья.

— Здесь тоже познакомишься с кем-нибудь — вся деревня сплошные русские семьи. — Дмитрий отвернулся от жены и уставился в окно.

— Это не семьи! — Лиза нервно сжимала руки. Она чуть было не сказала: «Это — брошенные жены», но прикусила язык. Ей хотелось довести разговор до конца, не срываясь на грубость, истерики и обвинения. — Пойми меня, пожалуйста, Дима, я просто хочу домой!

— Туда нельзя. — Дмитрий Львович повернул к ней лицо и посмотрел прямо в глаза.

— Почему?! — Лиза испугалась. — Тебе что, угрожают? Кто-то хочет тебя убить?

— Нет-нет-нет! — Дмитрий закрыл руками лицо. Кажется, на миг ему стало стыдно. Слишком сильно до сих пор беспокоится о нем жена. — Ни мне, ни вам ничто не грозит. Надеюсь. — Он постучал три раза костяшками пальцев по столу. — Дело совсем в другом. Ты не сможешь там жить.

— Почему? — спросила Лиза.

— У меня неделю назад родился сын. Он там живет. — Дмитрий Львович старался не встречаться взглядом с женой.

Лиза окаменела.

— Я понимаю, — он говорил словно сам с собой, — для тебя это жестокий удар. Но так вышло. Ты слышишь меня? Я влюбился. Уже три года это все. Думаю, ты и сама замечала.

— Один? — Лиза подняла на мужа глаза.

— Что — «один»? — не понял Дмитрий Львович.

— Твой сын. Он живет там один?

— Ну-у-у, нет, конечно, — он смутился. — Со своей мамой.

Лиза подняла к потолку лицо и страшно, почти безумно, рассмеялась. «Вот так, вот так!» — без конца повторяла она сквозь леденящий душу смех.

— Перестань, — Дмитрий не выдержал. — У тебя все будет хорошо. Я тебя не оставлю. А мои дочери — это мои дочери. Они в равной степени обладают всем — моими деньгами, компанией и даже тем, чего я пока еще не заработал.

— При чем здесь деньги? — Лиза не сказала, а простонала. — Детям нужна любовь.

— Не глупи. — Дмитрий посмотрел на Лизу. — Они уже выросли.

— Дима, мы должны развестись. — Стон Лизы повторился.

— Лиза! — Дмитрий медленно поднял на жену глаза и уставился ей прямо в зрачки холодным взглядом. — Не выдумывай. Если ты решила получить официальный развод и известные пятьдесят процентов — не выйдет. Суд не оставит тебе детей. Я сделаю так, что Сашеньку отдадут мне. То есть нам. — Он делал акцент на каждом слове. — Пусть все остается как есть, а?

Лиза не ответила. Она бросилась из гостиной в свою спальню и заперла дверь изнутри. Никто не мог перечить ее мужу, никто не мог стать в схватке с ним победителем, никому не даст он спуску. Раздавит своим непомерным весом, расплющит могуществом и влиянием, разобьет на мелкие частицы и смешает с дорожной пылью. Лиза не была исключением. Она осознала это так внезапно, что буквально задрожала от страха. Ей хотелось, чтобы он поскорее уехал, оставил ее в покое, никогда больше не заговаривал с ней. Ну что, что она сделала в этой жизни не так? Когда, в какой момент все покатилось под откос? И можно ли было что-то в свое время изменить? Сразу принять меры. Разобраться с этой его любовницей. А она, идиотка, пустила все на самотек, хотя и знала, что происходит. Сама виновата, сама! Лиза корила себя, ругала последними словами, хотя в глубине души понимала, что не стала бы она все равно ни с кем «разбираться», даже если бы заранее знала, к чему это приведет. Не ее это все, не ее.

С момента последнего приезда Дмитрия Львовича прошло около месяца. Лиза ощущала это время как неясный, затянувшийся на годы полусон. Сначала она целыми днями лежала в зашторенной спальне, в полумраке и читала при тусклом свете настольной лампы. Вставать не хотелось, выходить на улицу, смотреть на противное солнце и море — тем более. Читала она в основном фантастику — не отрываясь, без перерыва. Брала одну книгу, проглатывала, начинала другую. В голове царила полная каша из героев, сюжетов, магов, воинов, роботов, сражений, миров. Вся эта дрянь снилась ей по ночам, приобретая никому не ведомые доселе формы и сочетания. Пугала, отвлекала и смешивала мозги в экзотический серо-буро-малиновый коктейль. Но главное — позволяла забыться, остекленеть и не реветь дни напролет в подушку, пугая собственную дочь.

Потом Сашенька начала ходить в школу. Лизе пришлось выбраться из спальни — нужно было отвозить и забирать ребенка. Но в промежутке между поездками к школе она все равно ложилась в кровать и кормила свое существо бесконечными вереницами букв-букашек. Если бы не они, думала Лиза, ей бы совершенно нечем было питаться. Умерла бы от истощения и воющей внутри пустоты. Не так-то просто выжить, когда твоя жизнь оказывается не больше чем грудой никому не нужных пыльных черепков. А ведь раньше они чем-то были. Лиза старалась не думать — потому и не отрывалась от книг. Но когда ненужные мысли все-таки прорывались, она только повторяла упорно и зло: «Сама виновата, сама».

Постепенно Сашины школьные заботы захватывали и Лизу. Поначалу в школе было очень трудно — все предметы преподавались на английском языке, дети тоже старались говорить исключительно на английском. Причем — кто во что горазд. Разнообразные акценты и пробелы в знании грамматики так уродовали детскую речь, что сами учителя-англичане не могли порой понять ни слова и только болезненно морщились. Дети тоже чувствовали себя неуютно и понимали друг друга больше благодаря мимике и жестам, чем словам. Необходимость облегчить жизнь своему ребенку возвращала Лизу к действительности. Она упорно, каждый день занималась с Сашей. Сама она английский язык знала в совершенстве и даже дома старалась теперь разговаривать с Сашей преимущественно по-английски. По многу раз повторяла непонятные дочери слова, указывала на соответствующие предметы в доме или просто переводила. А через минуту просила Сашу все это еще раз произнести.

Поневоле Лиза поближе сошлась со своими соседками — они то и дело заглядывали к ней, делая вид, что им что-то понадобилось, — и теперь уже она знала не только истории всех обитателей близлежащих домов, но и вообще всех мало-мальски известных русских семей, купивших в тот или иной период жизни дом на Кипре. С удивлением Лиза обнаружила, что и здесь бывают нормальные истории и прочные полноценные семьи.

Это обстоятельство подействовало утешительно — Кипр перестал казаться ей тюрьмой, прибежищем отринутых и обителью печали. Даже море вернуло себе благодаря этому обстоятельству часть своего притягательного величия. И Лиза снова стала гулять вдоль берега по вечерам.