Теория падений (Записки зонального менеджера)

ХАРАКТЕРИСТИКА

Соколкин Радж (Радик) — проходил стажировку в корнере “Исайя” салона “Мужская мономарка”. Ощущается некоторый пробел в области fashion, но это искупается быстрой и легкой обучаемостью. Идеальный объект для впаривания банковских кредитов под большие проценты. Партия и правительство все сделали для того, чтобы вызвать к жизни то лучшее, что в нем заложено, на благо общества и Российской Федерации в целом. Но этот недоумок и потреблянт любит пиво и активный отдых в дешевых санаториях Египта и Турции. Его снисходительно похлопывают по плечу либералы. По его поводу иронизируют гламурные журналы. Он вызывает презрительную усмешку у длинноногих блондинок в любовных романах. Его ненавидят революционные писатели и грозятся намотать кишки на шею вместо галстука. Рекомендован для работы в сфере обслуживания, в качестве прокладки между вип-клиентами и торговой системой.

Зональный менеджер

Соколкин Р.

Ранним утром, перед выходом на работу, сидел на кухне, сжавшись, будто болит живот, и задумчиво смотрел на расстояние между мною и стеной. И вдруг подумал, что есть еще кто-то, кто всегда жалеет меня. Это не я сам в себе и не бог, а кто-то земной и невидимый, кто понимает меня и жалеет.

Люди спешат к автобусам и маршруткам, в руках сумки и пакеты с мусором, в этих пакетах они вчера несли продукты из “Ашана”, “Пятерочки”, “Копейки” и “Удачной покупки”. Я тоже отклоняюсь в сторону и сбрасываю свой пакет в мусорный бак. Мерзну на остановке, втискиваюсь в автобус. В метро, на конечной, отстаиваю две очереди к дверям вагона, чтобы успеть занять сиденье. Сажусь, натягиваю капюшон на голову и почти молюсь, чтобы на другой станции не вошла и не встала напротив меня старушка. Открываю глаз, подсматриваю. Цвета наших одежд блеклые, и если смешать их все, то получится серо-коричневый оттенок. Такое чувство, что люди метро проходят сквозь специальные стекла, после которых блекнут даже самые яркие краски. Читают “МК” и “Семь дней”, “Молитвы утренние” и “Стратегическое планирование”, фэнтези и иронические детективы. Соседи с двух сторон старательно расставляют цифры в клетках — судоку. Снова засыпаю и сплю ровно до “Тургеневской”, а ехать и спать хочется бесконечно.

На работе радует только одно, что с утра выпью крепкий кофе с Ваней-барменом, а потом выкурю сигаретку и подумаю, как мне жаль самого себя.

С работы еду — реклама… и вдруг вздрагиваю, обнаруживая ту же самую рекламу утром перед глазами.

Я действую на автомате, и если надо ехать в другое место, то сразу начинаю блуждать в метро и тупить. У меня разладилась связь со временем, оно не участвует в моей жизни. У меня синдром короткой памяти: вчера взорвали моих братьев по метро, сегодня на перегоне от “Арбатской” до “Смоленской” я хмурю брови в память о них, а завтра все забуду. Мне не дают замереть, волокут куда-то со страшной скоростью, и все мелькает в заппинге, но ничего не происходит. Я ничего не делаю и ничего не успеваю. Я живу и ничего не чувствую, будто сплю, и, лишь на мгновение проснувшись, понимаю, что ничего не чувствую, даже в сексе — будто между Лоркой и мной странный тянущийся слой, сквозь который иногда мелькнет рука или колено, донесется голос, вспомнится какой-то рассказ. Мне хочется заорать и замахать руками — я не чувствую жизнь, порезать вены и увидеть хотя бы кровь — где она, где?!

Денег стало больше. Появились какие-то новые шампуни в ванной, кремы и гели для душа, мыло ручной работы, особенные бритвенные станки с батарейками, дорогой парфюм. И хочется все это быстрее использовать, израсходовать, например, больше, чем необходимо, выдавливать геля для бритья, чтобы покупать новое, полезное, удобнее прежнего, необычнее. Вдруг замечаешь, что раздражает участившаяся и словно бы подневольная необходимость доставать портмоне из кармана. Смотришь на эти бумажки в нем и думаешь: а когда-то их у меня не было, и я впадал в отчаянье, они казались мистически недоступными, а сейчас много и достаются без особого труда. “Хотите бумажку? Я дам. Сто рублей могу дать без проблем. Пятьсот, тысячу, фиг с ними”. Я уже вхожу в ту группу, про которую пишут: “вы без проблем можете позволить себе покупку крупной бытовой техники и автомобиля в кредит”. Следующая — покупка дома.

И еще я заметил, что успокаиваюсь, становлюсь милым и женственным, чем-то средним между Лоркой и самим собой”.

— Борис, а ты обратил внимание, итальянцы большемерную одежду стали отшивать, типа “да здравствует русский размер”?

— Это не в одежде дело, — засмеялся Борис. — Ты себя в зеркале видел?

— Это все нервы.

— От нервов так не худеют… Ты случайно не заболел?

ХАРАКТЕРИСТИКА

Долинский Борис — проходил стажировку с 08.03 по 10.03.05 в корнере “Luciano Barbera” ТД “Весна”. Зарекомендовал себя как серьезный, старательный сотрудник. Производит благотворное впечатление спокойного, уверенного человека. Хорошо и внимательно выслушивает, располагает к общению. Лоялен к мужской классике. Можно было бы попробовать для работы в корнере “HUGO BOSS”, но высказал личное пожелание работать с другой маркой. Рекомендован для работы в корнере “Baldessarini” салона “Мужская Мономарка Весна”. Начинал помощником следователя при прокуратуре, но не выдержала психика. Проиграл на автоматах два кредита, находится в состоянии развода с женой. Будущего нет.

Зональный менеджер

Соколкин Р.

“По тому, что освещены самые потаенные места в подъезде, узнаю весну. Дверной звонок отбрасывает причудливую тень, а эта дырка в стене, оказывается, заделана очень живописной фанеркой.

Солнце. Маленькие люди на крышах — слетают и серебрятся глыбы льда и снега.

Именно в эти дни я понял, что у меня СПИД. Я проверил в Интернете свои симптомы, и все совпадало с ужасающей точностью, как по учебнику, даже смешно.

Лорка тоже заметила, что я очень сильно похудел (она винила новую должность), что я сильно потел по ночам (она считала, что душно из-за новых пластиковых окон), понос (рабочая столовая), а еще были эти страшные красные пятнышки и припухшие лимфоузлы.

Есть вещи, которые лично ты никогда не совершил бы, но именно тебя ввергают в некий потусторонний гипноз, и ты их совершаешь, а потом поражаешься — это и есть судьба.

Будь же ты проклят, Слава! Будьте все вы прокляты, мрази!”

“Лучше не знать, — вот что решил Радик. — Я не переживу, когда точно узнаю, я даже до анализов не дойду. Лучше не знать и жить как жил”. От мыслей его начинала колотить дрожь.

Он часами просиживал в Интернете, все пытаясь удостовериться, болен или нет, уточнить — те самые у него симптомы или воображаемые, сравнить с опасениями и подозрениями других товарищей. Его поразило, как все-таки много в стране хороших, осторожных и чистоплотных людей: преданных, смелых парней и каких-то искренних, безоглядно открытых и нелепых девушек, заразившихся по роковому стечению обстоятельств, из-за усталости, из-за отчаяния или слишком бурного веселья, из-за любви, жалости, из желания хоть что-то изменить в сером автоматизме жизни.

Из всех ответов он понял одно — у ВИЧ симптомов нет. А один врач даже ответил на его робкие вопросы, скрытый мэссэдж такой: “не грузи мозги, а ступай сдавать кровь”.

И все это время Радик жестоко пикировался с воображаемым Славой, угрожал, укорял, стыдил, проклинал.

Потом не выдержал и позвонил ему. Тот не взял трубку, а спустя час перезвонил.

— Алло, вы мне звонили, — Слава уже забыл Радика и стер его номер из памяти своего телефона.

— Здравствуй, Слава, это я, Радик.

— Радик? А-а, Ра-адик. Слушаю ВАС.

— Как ТЫ себя чувствуешь, Слава… Слава, я подозреваю, что у меня СПИД!

— Да-а… Ну и что? Не страшно. Сейчас с этим до самой смерти живут, не переживай.

— А как ТЫ… Ты сам себя чувствуешь. Ты не знаешь, есть у тебя ВИЧ или нет?!

— Ну-у, я проверялся три года назад, в Америке… Сердце что-то саднило.

“Выходит, проделывая со мной все ЭТО, он допускал, что у него может быть ВИЧ? — днем и ночью Радик только и делал, что "общался" со Славой. — Он не боялся заразить меня. Ну и что, с этим сейчас живут двадцать-тридцать лет. Но у меня жена и ребенок, Слава! Какая же я блядь!”

И вдруг Радик охнул, он понял, почему Слава делал это с такой жестокостью. Да, чтобы уж наверняка. Слава боялся идти сдавать кровь, чтобы провериться, болен он или нет. Он даже зубы боится лечить. Он, наоборот, желал заразить Радика наверняка, чтобы заодно проверить и себя самого. Радик для Славы стал дешевым и приятным ТЕСТЕРОМ на ВИЧ. Слава, я убью тебя, пидор гнойный! Да, я не подам ни малейшего вида, а когда он придет в магазин… придет же он когда-нибудь, я, блин, найду способ!”

Несколько месяцев Радик боялся идти сдавать кровь. Он хотел попросить Славу провериться самого. “Если вы здоровы, значит, со мной все в порядке. Ведь у меня никого и ничего больше не было. Я сдавал все анализы перед рождением сына. Он только посмеется. Он даже трубку теперь не возьмет”. Радик перезвонил. Шел постоянный отбой. “ДЛЯ ТЕБЯ ИХ НЕТ… с услугой “Черный список” — огради себя от любых нежелательных звонков… пип-пип-пип”.

С такими людьми нельзя играть. Начни с ними играть, тобой же эту игру и закончат. Радик оттолкнул всех своих защитников, вступил на поле, и его тут же снес и растоптал чудовищный монстр. Там, где рассчитываешь на выгоду, всегда ждут убытки.

“Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Сдал кровь, и стало легче, будто уже совершил некую лечебную операцию. Как будто уже все хорошо. И даже глупо, что ходил. Просто спидофобия развилась. Волнуешься перед звонком. Во рту пересыхает, сердце бьется. “Перезвоните, результаты не пришли”. Сразу понос. Просто спидофобия, самовнушение. Позвонил через неделю. “Приходите”. — “А каковы результаты?” — “Приходите”.

За дверью этого кабинета вежливо ругался парень:

— Извините, я и так уже неделю жду… ну ладно, гепатит, но без справки по ВИЧ меня не впустят в эту страну, вы понимаете?!

— У нас солидное заведение, а не частная лавочка. Долго, зато надежно… тем более, что вам печать важнее!

— А “Боинг” в двадцать два ноль-ноль — это, по-вашему, карусель?

Меня веселила и обнадеживала эта перепалка.

Зашел в кабинет, в разных углах в темном, радостном тумане сидели две женщины и молоденькая девушка.

— Почему в верхней одежде?!

— Эта куртка мне уже как вторая кожа! — усмехнулся я.

“Ну что вы волнуетесь, вы здоровы как бык! Вот ваша справка, если хотите лететь куда-то там” — так примерно шевелились губы всех женщин. И я уже радостно, заискивающе, подобострастно кивал этим предугадываемым словам.

— Да, результат положительный, обнаружены антитела к ВИЧ, коэффициент позитивности, RATIO…

— Что это значит? — хотел сказать я, но рот вмиг пересох. — Что это значит? — прошелестел я.

— Это, я полагаю, расплата за кайф.

“Да, да, вы правы”.

— Сколько мне осталось?

— А мне?

— В смысле?

— Вот я сейчас выйду, красивая и здоровая, а меня, тьфу-тьфу, сын министра обороны собьет.

— Да-да! — я вдруг обрадовался.

— А вы, простите, больной, еще двадцать лет после этого проживете.

— Что мне делать? — я спрашивал с такой интонацией, будто это все понарошку, будто про кого-то другого, а сам я необыкновенно здоров и даже неуязвим, будто я еще жив.

— Жена-дети есть?

Я склонил голову.

Они все замолчали и подняли на меня глаза.

— Да, — неслышно кивнул я. — Да.

Они опустили глаза.

— Есть болезни и пострашнее. Если хотите получать лекарства бесплатно, необходимо зарегистрироваться, встать на учет, обращайтесь вот по этому адресу…

Я уже ничего не слышал из всего, что они мне говорили, и все еще продолжал уважительно, заискивающе, подобострастно кивать головой — зачем-то подобострастно, зачем-то кивать. Я подсчитывал и сбивался: если мне осталось жить пятнадцать лет, то Герману будет семнадцать. А если я проживу еще, еще двадцать лет? Ему будет двадцать два… все, я в эти годы уже отошел от родителей, родственная связь истончилась. Но Лорке через двадцать лет и пятидесяти не исполнится, умирать в пятьдесят лет, когда сыну нет и двадцати пяти.

Смотрел на мир вокруг, и не верилось, что он реально существует.

В парке разговаривали две тетки, одна держала за ручку мальчика трех лет, вокруг другой крутилась лайка и хвостом иногда взмахивала перед лицом ребенка, и мальчик чихал.

— Он у тебя не простыл? — спросила хозяйка собаки.

— Да нет, вроде бы не температурит, я мерила.

Собака повернулась, и мальчик снова чихнул. Они обе нагнулись к нему”.

Радик стоял и смотрел на это с каменным лицом.

Во всем была смерть — в ребенке, в собаке, в птицах, невидимо и весело щебечущих на деревьях; она сияла синью в небесной вышине, мерцала в густом весеннем воздухе, в рекламных растяжках, в счастливых и здоровых бомжах, развалившихся на траве с вальяжной западной беззаботностью.

Во всем его здоровом теле, от корней волос, до кончиков пальцев, уже циркулировала перхоть смерти, хотелось стряхнуть ее, вывернуться наизнанку, убежать. Нет! Нет, этого не могло быть никак, ведь это он, Радик, а не кто-то другой. Ну, нет же! Нет, бля!

В кармане уже долгое время дрожал мобильник. Радик вынул и недоуменно смотрел на него, пальцы сработали автоматически.

— Здравствуйте… Радий? Меня зовут Семен Пинчак, я представитель фонда братьев Райт из Америки… по связи с Россией. Алло? Мы рассмотрели вашу работу и уже перевели. Алло? Они хотят ее издать пробным тиражом в десять тысяч, ваши пять долларов с экземпляра. Также предполагается предложить вам работу в Америке.

— Я сейчас не могу говорить. Перезвоните.

— Алло? Это Радий Соколкин?! Я не ошибся? Это пятьдесят тысяч долларов и лаборатория. Алло?

— Да, спасибо. Мне все равно. Я ничего не хочу… не могу.

Вдруг позвонила продавец Ступнова и с рыданиями сообщила, что Ленка из “Пал Зилери” отбила у нее клиента и впарила ему куртку “Биланчиони”, а продажу пробила, естественно, на себя.

Радик отключил телефон и тут же забыл про эти звонки.

“Кто-то занимается этим всю жизнь, в отелях и туалетах, везде, реально вбухивает жизнь в то, чтобы заразиться СПИДом, и ничего. За что, боже? Что я тебе сделал такого, что ты решил по шляпку вогнать меня в землю? Ведь я и так уже неудачник конченный, мне и так было плохо! Чем этот Геннадий Болдырев лучше меня? Надо пересдать анализы… А ведь я занимался ЭТИМ с именем сына на устах. И вот что я с ним сделал. Я предал их со страшной силой. Как бы так покончить с собой? Надо пересдать еще раз… Увезти себя далеко и спрятать. Уплыть далеко в море? Купить на последние деньги круиз и выброситься посреди океана, чтоб тела не нашли. А что будет с ним, с ними? Кто их будет кормить и защищать?! Надо пересдать анализы, надо пересдать анализы”.

— Вот теперь, сука, ты точно похудеешь! — вслух подумал Радик о Славе и захохотал.

И снова с содроганием представил, какая грязь омывает его вены, капилляры, его сердце. Живот прихватило. Когда Радик сидел в кустах, он понял, что очень сильно хочет напиться.

Купил чекушку коньяка, два банана и поехал на “Чистые пруды”.

Несколько невзрачных слов, сказанных здоровой, похожей на пекаря медсестрой, перевернули всю жизнь Радика. Как это ни странно, он не чувствовал теперь ни малейшей злобы к Славе. Ему уже не хотелось его убивать, у него не хватило бы сил даже с ним поговорить, просто тяжелое презрение и сочувствие как к брату по несчастью, ведь его тоже кто-то заразил…

Но какой же был восхитительный коньяк, какие вкуснейшие бананы, какая красота кругом. Невыразимо приятный треск сигареты, дым нежно обволакивает и сжимает горло, губы становятся тяжелее, и немеют скулы. Во время смертельной болезни бывают блаженнейшие минуты, когда забываешь о ней. А ведь таких минут у Радика было так много когда-то, все минуты его жизни были наполнены счастьем, а он и не знал об этом. Он жил так, будто надеялся прожить второй раз или ждал чего-то, что изменило бы его отношение к миру. Чего, о боже, какой идиот?!

Загорелись яркие, торжественные, праздничные огни реклам и вывесок, замерли в своей пляске листья, все благоухает и будто прихорашивается перед концом света. Как прекрасен мир. Появился таинственный дед и всего лишь за пятьдесят рублей рассказал ему свою прекрасную и волшебную историю о том, что его подставили злые люди и бросила жена, о том, что он сидел. И еще долго по-братски благодарил Радика. Какая прекрасная, таинственная женщина. Какой прекрасный, таинственный молодой человек.

В толчее энергичных и здоровых людей метро почувствовал себя шахидом. Вот лохушка вся в золоте и бомжиха, жмущаяся в угол, как прекрасны они и загадочны. Невзрачный и счастливый мужчина внизу расставлял цифры в судоку.

— Лю-юди! — вскрикнул Радик, но сказать надо было так много, что он сбился, задохнулся и ухмыльнулся, зато вокруг просторнее стало.

— Вот, папа, смотрите, — с мягкой озабоченностью пожаловалась Лорка. — Сын не хочет ложиться спать. Вон уже папа приехал!

Герман стоял, склонив голову и выставив пузико вперед. Без тапочек, носы колгот болтаются. Радик смотрел на него в упор, словно слепой. Как будто хотел увидеть некий коридор за его детской фанеркой. А потом обнял тельце, такое мелкое и худенькое, что можно было два раза оплести руками. Ребенок прижался к нему и терпеливо молчал, как заговорщик.

— Ага-а, ты, наверное, специально папу хотел дождаться, чтобы поколбаситься, — Лорка стояла, счастливо прислонившись к стене.

Радик внимательно посмотрел на всклокоченные волосы над милым лбом, на легко морщившуюся переносицу, на робкие брови, на нос и худые щеки в веснушках, на ее глаза, сияющие сквозь толщину очков светом небесной кротости и красоты. Смотрел на старенький халатик, каждая нитка которого наполнена ее теплом, ее запахом, ее мягкостью.

С ужасом бесконечного сожаления Радик думал о том, как счастлив он был все это время. Как он мог говорить сам себе, что не “чувствует” ее, не “чувствует” жизни?! Пропади она пропадом, эта авиация, эта теория падений, эта чья-то комфортно устроенная жизнь, которой он завидовал. Этот бесконечно ненужный ему, бессмысленный Слава, тратящий ворованные деньги на тряпки. Работать, любить жену, растить детей, видеть в их лицах и поступках продолжение себя, радоваться каждому листику, каждому глотку воздуха, переменам погоды, сменам года. О-о-о. Бог давал ему все, а он все отринул.

“За окном во дворе что-то моргнуло, как будто огромная тень накрыла мир, или вдруг перепад напряжения, и солнце как бы моргнуло. А потом подумал, что это я просто моргнул, а в мире ничего не изменилось, так же будет и после моей смерти — так же будут стоять эти деревья и так далее… Нет-нет, все изменится: после моей смерти эти зеленые деревья станут чуть синее, а стволы чернее, изменится текст во всех книжках, Мона Лиза будет улыбаться по-другому, изменится смысл писем, не будет глобального заговора, не будет политических интриг и не будет никому не известной, кроме меня, прямой связи между падениями самолетов и “Теорией падений” и так далее…

Стоял в ванной и смотрел на себя в зеркале, изменений в лице не было.