Бандит

И тут же Яре пришла в голову мысль — а надо отметить приезд в столицу добрым делом! А какое дело добрее, чем помочь первому встречному нищему? Как сказано в священном писании — когда Создатель пришел в город, то первым, кого он встретил, был убогий, покрытый язвами нищий. И нищий попросил у Создателя монету на пропитание. Создатель дал ему вирхем, и нищий тут же исцелился, прикоснувшись к напитанной благостью бога монете. И уверовал в святость Создателя, и пошел за ним, став одним из его адептов. То, что от монеты, поданной Ярой нищий мальчишка вдруг отрастит волосы на голове Яра не верила, она же не инкарнация бога, но почему бы хоть в чем-то не уподобиться нашему великому Создателю?

Она достала из маленького кошелька, украшенного жемчугом и голубыми камешками две полновесные серебряные моменты с профилем Императора, и хорошенько прицелившись, метнула их на колени мальчишке. Попала прямо в ТО самое место и радостно хихикнула, с легким румянцем подумав о том, что наверное отбила ему …понятно — что именно.

Компаньонка сразу же принялась нудить, рассказывая что не надо быть такой расточительной с чернью и поваживать их дорогими подарками, и тогда Яра достала еще одну монету, и не глядя метнула ее в парнишку — просто из протеста и назло нудной тетке. И прикусила губку — монетка, которую она выудила из кошелька, оказалась золотой! Да еще какой — старинным вондом эпохи императора Мерескула, дедушки нынешнего правителя империи. Красивая монетка, она Яре нравилась. Но что делать, если так уже получилось? Все равно приятно — захотела, и обогатила этого смешного нищего! Вон как зашевелился, зажал монетки в кулачок, смотрит, будто оживший мертвец. И правда — странный парень. Бледный, голубоглазый, худой и длинный — из лесных ворков, что ли…видать помесь имперца и ворка. После воркской войны было захвачено много женщин и мужчин, их обратили в рабов, а после этого в империи появилось довольно-таки много помесей имперцев и ворков. Воркские женщины и мужчины всегда отличались своей красотой, особенно экзотичной на фоне смуглых и курчавых южан. Правда, это на любителя. Признаваться, что тебе в постели нравятся воркские мужчины — это в высшей степени неприлично. Все равно как заниматься любовью с животными. Бррр! Яра даже помыслить такого не могла, даже в своих самых смелых и безнравственных фантазиях. Ну…если только иногда…говорят, что воркские мужчины неутомимы в постели и у них очень крупный…хмм… Тьфу! Яра даже зарделась от того неприличества, что сейчас прокралось в ее прелестную головку.

Наконец-то фургон ломовика расцепился со столбом, карета Яры двинулась вперед, и то ли ворк, то ли помесь ворка с имперцами остался далеко позади. И Яра выбросила его из головы — навсегда. Впереди — веселье, красивые родовитые мужчины, музыка и смех! А все плохое осталось далеко позади. Как и этот убогий бледный нищенка.

Глава 3

«Стееепь…да стееепь…кругооом…путь…далеоок…лежииит…» — не знаю, почему я пел эту песню. Вернее как пел — шевелил губами едва-едва, шипел, свистел и хрипел. А еще — раскачивался, как будто пел мантру. Что-то древнее, глубинное вылезло из недр души и заставило петь эту безнадежную, протяжную песню. Песню-прощание, песню-реквием.

Я умирал. Мой новый организм отказывался жить, и я ничего, совершенно ничего не мог с ним поделать. Ты хоть сто раз скажи: «Халва!» — во рту слаще не станет. Ты можешь бесконечно повторять свои героические слова о преодолении, о том, что сдаваться суть позор для мужчины, но если в желудке уже который день пусто, если нет энергии для поддержания жизнеобеспечения тела — ляжешь и помрешь, как растение, засохшее без полива. И никакой, никакой надежды на улучшение положения у меня нет. Спасти может только чудо, а в чудеса я не верю. Даже после переселения моего сознания в новое тело. Слишком для этого материалист и циник.

Что-то ударило меня в пах — больно, еще бы чуть ниже, и точно я бы свалился от удара по гениталиям. Что, меня уже камнями забивают? Ну что же…последний бой! Так просто я вам не сдамся! Зубами буду рвать мразей!

Фокусирую взгляд, и вдруг вижу у себя в подоле две монеты — белые, блестящие, крупные такие — величиной со старинный дореволюционный рубль. Похожи на рубли времен Петра Первого — и профиль на аверсе монеты будто с Петра. Курчавый большеносый мужик смотрит в пространство, надменно выпятив толстые губы.

Сижу, зажав монеты в кулаке, соображаю, откуда прилетело такое чудо. Соображать трудно — от перегрева на солнце и от голода мутится в голове, сухой язык не смачивается слюной — ее просто нет. Дурак я — уселся прямо на солнцепеке. Белая кожа уж могла бы мне тонко намекнуть на некоторые толстые обстоятельства. Почему я такой бледный? Да потому что не переношу прямых солнечных лучей! Не загораю!

Еще что-то в меня летит, и я автоматически ловлю это «что-то» прямо в воздухе. Реакция у меня есть, да. Моя реакция, Петра Синельникова. Этот лох, в чьем теле я нахожусь, реагирует на все с трехсекундным замедлением. Я же приучил себя к молниеносной реакции — иначе ведь не выживешь. Иначе я не продержался бы на войне битых двадцать лет.

Конечно, никто не гарантирует от случайности — пуля-дура, она летит в одно место, а прилетает в другое, ей достаточно коснуться веточки, или ощутить дуновение ветра, и пошла в сторону, но…бог меня миловал. Ранен неоднократно, и даже довольно-таки тяжело, но…каждый раз полностью восстанавливал свое здоровье. И снова пускался во все тяжкие. Ну а что еще делать, если я не умею ничего, кроме как воевать? Если у меня нет ни семьи, ни детей (вот это спорный вопрос — женщины-то у меня были, и не только те…пониженной социальной ответственности), если я привык спать вполглаза, а на удар отвечать двумя, смертельными ударами? Если гражданская жизнь для меня пресна и даже глупа?

Посмотрел на пойманный предмет, и даже не удивился — после двух здоровенных «рублей» поймать золотую монету размером с николаевский империал — не есть ли это настоящее, правильное завершение чуда? Ну как бы конечная точка чуда — мол, вот ты не верил в него, ты злобный циник, погрязший в своем неверии и атеизме, а вот на тебе! Получи! И что теперь скажешь? Опять не веришь в божественное Провидение, и в то, что чудеса существуют?

Нет, я не уверовал. Во-первых, потому, что для этого мне тупо не хватало соображалки — меня так и мутило, голова кружилась и ноги тряслись. Во-вторых…одного случая…нет — двух случаев для того чтобы так уж сильно уверовать — этого недостаточно. Надо все обмозговать, прикинуть, и на основании полученных данных уже прийти к правильному выводу. Так делают настоящие ученые!

Ну а пока что следует отсюда валить, и как можно быстрее. Мой инстинкт просто-таки кричал, требовал: «Убегай! Ты получил то, за что тебя могут убить! Уноси добычу!». Так хищник, с огромным трудом поймавший кролика тут же утаскивает его в кусты, дабы уберечь от сильных и злых конкурентов. Не уследишь — из зарослей выскочит лев и сожрет не только твоего кролика, но может и тебя самого. Потому — забейся как можно глубже в какую-нибудь глухую нору и сиди там, наслаждаясь теплым мясом и сладкой, еще не застывшей кровью. Я сейчас тот же самый хищник, животное, руководствующееся только самыми простыми и низменными инстинктами — есть, пить, испражняться. И уберечь свое жалкое тело от посягательств более сильных хищников.

Монеты я сунул за щеку — а куда еще их девать? Нести в руках? Руки должны быть свободны, хотя бы для того, чтобы уберечь тело при падении, самортизировать удар о землю. Положить в карман? Да какие, к черту карманы у этого ветхого тряпья?! А во рту, за щекой, монетам лежится очень даже хорошо, и не уроню, и не потеряю. А если случайно проглочу…так они когда-нибудь все равно меня покинут.

Я брел по улице, сам не понимая, куда иду. Переходил перекрестки, заворачивал в переулки, стараясь выбирать те улицы, на которых было как можно меньше прохожих. Инстинкт меня вел. И как-то так оказалось, что я все-таки выбрался из города почти в то место, откуда начал свое погружение в новый мир.

Пока шел — мозги немного прочистились. Видимо движение разогнало застоявшуюся кровь, ну и мою волю сбрасывать со счетов совершенно не нужно. Почуяв, что у меня есть шанс на выживание, я буквально заставил организм слушаться и делать то, что надо в настоящий момент времени. А надо было спрятать добычу там, где ее никто не достанет, и потом отправиться на поиски пропитания — с одной серебряной монетой в потном кулачке. Я ЗНАЛ, что в руках у меня довольно-таки большой куш, и был намерен не позволить отобрать у меня хоть малую его часть. И без приобретенной из чужой памяти информации я знал, что золотая монета, особенно такого феноменального размера — это невероятная ценность, можно сказать фантастическая ценность для обычного человека средневековья. Большинство крестьян в той же Руси за всю свою жизнь не видели ни одной золотой монеты. Максимум — серебро самого низшего уровня, а чаще всего — медяки. Да и не только в средневековье — например уже почти в наше время, при царе Александре Первом солдатам давали жалованье медными монетами в одну-две копейки. Кстати — двухкопеечную монету тех времен так и называли в народе: «солдатки». Только представить — сколько может стоить серебряная монета размером с рубль! И что на нее можно купить! А таких монет в золотой монете содержалось целых двадцать штук! И опять — знание пришло изнутри, из памяти парнишки, имени которого я так и не узнаю.

И опять я ошибся. Через двадцать минут я знал, как меня зовут. Мне назвали мое имя. Или не имя, а то прозвище, каким меня называли тут, на улице.

— Тут он! Тут! — услышал я задыхающийся голос за стенами развалюхи — Тут он прячется! Я проследил!

Насторожившись, затаился за кучей мусора, рассчитывая отсидеться, но…не получилось. Четверо парней лет шестнадцати-восемнадцати ругаясь и сопя влезли через полузасыпанный выход и встали полукругом, шарясь взглядами по углам моего жалкого обиталища. Само собой, мое присутствие тут же было обнаружено.

— Вот он! Попался! — радостно завопил высокий плечистый парень, что стоял в центре — Ну что, Кел, попался?!

Это он уже мне. И теперь я знаю — Келлан. Меня зовут Келлан! А этого типа — Сайдан. И я его ненавижу!

— Тебе же сказали, ворковское отродье — иди, и сдохни! И чтобы не появлялся в городе — никогда! — Сайдан эти слова прокричал, сделав как можно более зверскую рожу. Но я, Петр Синельников, он же Синий — видел перед собой всего лишь пацана-переростка, который строит из себя крутого парнюгу. А крутой он только перед теми, кто не может дать ему сдачи. Перед такими как Келлан, тощий, голодный, забитый и гонимый.

— Что там тебе дала эта девка?! Давай сюда, и возможно мы не сильно тебя изобьем! — хохотнул Сайдан, оглядываясь на своих подельников, которые тут же начали подобострастно хихикать — А может и убьем! Но не больно! Чик! И ты уже пошел на колесо перерождения! А там уже может и родишься богачом! Хочешь стать богачом, Кел? Небос, тогда на нас и не посмотришь!

Они все хохотали, захлебываясь, брызгая слюнями. Как все ничтожные, обиженные судьбой людишки, эти мелкие твари считали, что поднимутся, втоптав в грязь еще более убогого, еще более несчастного, чем они. Ведь есть с чем сравнить. Они живы — а этот убогий мертв. Или искалечен так, что едва ползает возле их ног. Приятно!

Я был спокоен, как танк. Муть в голове рассеялась, было ясно, как солнечным сентябрьским утром в сосновом бору. Я все прекрасно осознавал и был готов, насколько можно быть готовым — таким, каким я сейчас был. Да, убогое тело, да, не та сила и реакция, но у меня за спиной двадцать лет войны, а еще — десятки уличных драк, в которых я участвовал с переменным успехом. В самом начале получал по роже, а потом — начал хорошенько отвечать, и в нашей компании (не называть же ее шайкой?) считался одним из самых сильных бойцов. А может и самым сильным. И при этом истово берег пальцы — ведь не зря же у меня было погоняло Музыкант!

Теперь я готов на все. Теперь я увидел — кто здесь закон, и что тут стоит человеческая жизнь. И да — спецназ не сдается!

Я встал, сжимая в руке за спиной подобранную с земли пожелтевшую трубчатую кость сантиметров двадцати длиной. Один ее край закруглен, как и положено нормальной кости, второй — острый осколок, торчащий вперед как наконечник копья. Не нож, конечно, но при умелой работе вполне сойдет за оружие. Если у тебя нет ножа — это ничего не значит. Всегда можно использовать сучок дерева, камень, кость — что угодно, лишь бы этот предмет подходил для твоей задачи. А задача одна — вывести из строя противника так, чтобы он никогда больше не смог нанести тебе ущерб. А когда противник не сможет нанести ущерб? Тогда, когда он мертв. И я не собирался жалеть этих тварей!

Сайдан ударил меня совершенно неожиданно — вот только что он стоял, говорил, и глумясь и хохоча, и тут же, без всякого перехода ударил меня ногой в пах. Вернее — попытался ударить. Я пропустил его удар мимо себя, чуть отшагнув в сторону, и без замаха, снизу вверх воткнул желтую грязную кость Сайдану прямо под челюсть. Кость вошла практически до самой «рукояти», то есть до моего кулака, я выдернул ее, и не прекращая движения шагнул вперед.

Следующей моей жертвой стал парень в кожаной безрукавке, расстегнутой, или вернее развязанной по-полной и обнажающей плоский рельефный живот. Именно в живот, в печень он и получил короткий пробивающий тычок. Кость вонзилась так же легко, как и в шею предыдущему противнику, раненый парень глухо охнул, схватившись за рану и широко раскрыв свои темные, удивленные донельзя глаза.

Третий из свиты Сайдана сунул руку в карман, видимо хотел что-то из него достать — может нож, может кастет — но и тут я успел раньше него. Кость вошла парню в правый глаз, и он завыл, закрутился на месте, хватаясь за кровавую дыру, из которой обильно текла пахучая красная жижа, ну а я уже двигался к четвертому, вдруг сообразившему, что здесь что-то пошло не так.

Четвертый — толстоватый увалень в цветастой рубашке и коротких, до середины икр штанах попятился с криком: «Ты чего?! Ты чего, стой, сука!» — и подвывая от страха пополз по куче щебня и камней, торопясь поскорее выбраться на волю из этой комнаты, вдруг ставшей могильным склепом для его соратников. Я не стал его догонять. Поднял с земли круглый булыжник размером с апельсин и прицелившись, метнул его в беглеца. Булыжник с глухим стуком и хрустом врезался в затылок парня, и пацан упал навзничь, дергая ногами и хрипя в последних предсмертных судорогах.

Удостоверившись, что противник мне не угрожает, я вернулся к одноглазому, который завывая стукался о стены комнаты, вероятно очумев от страха и боли и пытаясь найти выход из этой камеры пыток, и без малейших эмоций загнал ему свое импровизированное оружие прямо в сонную артерию. А потом отшагнул назад, чтобы брызгающая фонтаном кровь не залила меня с ног до головы. Когда он упал, я потянулся туда, куда покойник тянул руку, и в самом деле обнаружил ловко пришитые на изнанке рубахи узкие ножны с вложенным в них тонким, бритвенно острым ножом.

Нож тут же оказался у меня в руке, и чтобы правильно довершить начатое — я обошел лежащих на земле противников и аккуратно, чтобы не порвать одежду и не слишком ее перепачкать в крови — добил почти уже покойников. И чтобы лишнего не мучились (я же не зверь!), и чтобы не издавали лишних звуков (вдруг кто-то окажется рядом?). Ну и просто для того, чтобы якобы умерший ни с того, ни с сего не поднялся на ноги и не воткнул мне нож в мою глупую башку. Всегда нужно удостовериться, что якобы насовсем умерший враг не «якобы», а все-таки отправился в мир иной. Слишком много я видел примеров совсем обратного.

Кстати — и сам я пример такой вот ошибки сирийских «бесов». На их месте я бы не стал подходить к умирающему противнику, тем более прекрасно зная, что такое наш, русский спецназ. Я бы прострелил башку псевдопокойника издалека, не рискуя и не подставляясь под минную ловушку. Но это же я! А им лишь бы поглумиться над умирающим, лишь бы поскорее добраться до тела и доставить мне как можно больше страданий! Вот и получили за свои нетрадиционные поганые склонности.

Закончив свои грязные делишки, я позволил себе расслабиться, и попросту свалился рядом с трупами, сделав несколько шагов в сторону чтобы ненароком не упасть в лужу крови. И потерял сознание.

Сколько времени провалялся — не знаю. Только когда я заставил себя подняться и подошел к одному из трупов — тот уже начал коченеть, а значит прошло не менее двух часов. Отключив эмоции (что было в общем-то совсем не сложно, в моем-то состоянии), я приступил к работе. Первым делом — обыскал трупы, сложив в кучку на кусок доски все, что нашел в карманах и поясах мертвецов. Так, у меня в руках оказались полтора десятка мелких монет, одна маленькая серебряная, а также три серебряных перстня с небольшими красными и зелеными камешками. Наверное, необработанные рубины и маленький изумруд. Можно сказать — бросовые камешки, но каких-то денег все равно стоят. В поясе одного из парней нашелся кусок лепешки и небольшой кусочек вяленого мяса, и тогда я оставив все свои дела плюхнулся на землю и долго, тщательно пережевывая съел это сокровище, порадовавшее меня больше, чем все найденные на трупах деньги. Я и не заметил, как проглотил всю еду, ничуть не гнушаясь тем, что лепешка с края была испачкана кровью своего бывшего хозяина. Мне не до сантиментов и брезгливости, мне сейчас надо выжить.

Нашлись еще два ножа и шипастый кастет, удобно легший в мою довольно-таки широкую ладонь. Ну да — я тощий до самого предела, но вообще-то кость у меня широкая, и плечи не такие узкие, как следовало бы ожидать. Интересно, почему такой достаточно высокий и мосластый парень оказался в эдакой мерзкой ситуации? Неужели он не мог дать отпор обидчикам? Неужели не мог заработать денег хоть каким-то трудом? Ну даже попрошайничеством, и то! Вот я сегодня только лишь уселся на краю дороги, и мне тут же прилетели три дорогие монеты! Или он был таким несчастливым, что не подавали и самого малого медяка?

Все может быть. Откуда я знаю, что ему пришлось вынести? Может он был эдаким пацифистом, для которого забрать чью-то жизнь хуже, чем умереть самому. Но я не такой. Бойтесь, твари! Я уже начал составлять список тех, кому должен воздать по заслугам! И первый в списке тот здоровенный мордоворот, который едва не лишил меня жизни. И его подруга, которая радостно смеялась, глядя на то, как я хромая убегаю по улице, спасаясь от неминучей смерти. Как там сказано? Какой мерой меряете — такой и вам отмерено будет.

Затем я раздел покойников, сняв с них все, до нитки. Мертвецам барахло ни к чему, а мне надо что-то надеть. Что-то поприличнее, чем ветхая рухлядь, едва прикрывающая тело. Опять же — никакой брезгливости и самокопаний. Человек на грани смерти не имеет права на всяческие рефлексии.

Теперь встает вопрос — а что мне делать с трупами? Куда их прятать? И надо ли вообще их прятать? Скорее всего, никто не знает, куда и зачем бежали эти парни. А если даже и знали — кто может предположить, что такой доходяга как я может положить четверых сытых и здоровых парней? Засмеют ведь! Только бы не засыпаться на чем-то таком, о чем я сейчас и подумать не могу. На чем? Ну…например вот на этой кожанке. Увидит кто-то знакомый меня в этой кожанке, и сразу же вспомнит, кому безрукавка ранее принадлежала. И захочет узнать — где я ее взял. Особенно после того, как хозяин жилета перестанет появляться в условленном месте. Ведь эти четверо входили в большую банду, которая промышляла кражами и грабежами на портовом рынке и в прилегающих к нему улицах. Можно сказать — входили в гильдию воров. Отстегивали бабосики городской страже, сильно не зарывались, пощипывая торгашей и мореходов, и…жили себе, не тужили. Пока не докопались до меня! Не в добрый час докопались, точно…

Нет, не буду я их трогать. Пусть лежат тут, гниют, пожива для крыс и червей. Самое им место — на помойке. А я возьму вот эту простую рубаху, эти штаны, эти полусапожки — они как раз мне по ноге, и почти новые. Особых отметок на них нет, так что вряд ли кто узнает какие-то там башмаки. Пояс возьму — вот этот. В него все деньги, кроме небольшой горстки мелочи, медяков — их в карман. С медяками я пойду в трактир и накуплю себе хлеба, а еще — какой-нибудь похлебки подешевле. И наемся от пуза!

И тут же охнул — резь в желудке заставила меня согнуться в три погибели. Не надо было так набрасываться на еду! Я ведь не ел уже давно, наверное несколько дней. Так что после долгого голодания мне следовало есть осторожно, и лучше жиденького. Вот только как мне дойти до места, где мне дадут жиденького, если в желудке не было ничего съестного уже неделю, а последние силы я отдал, убивая этих придурков?

Посижу немного, соберусь с силами, пройдет, ничего…

* * *

В город я отправился уже под вечер. Живот отпустило, я искупался, прежде чем надеть новую одежду. Предварительно осмотрел ее на предмет обнаружения насекомых. Убедился, что ничего такого на ней нет, но все равно выполоскал в морской воде, хотя и знал, что потом буду чесаться от въевшейся в ткань морской соли. Надо было отмыть кровь, не тащиться же по улицам города в пропитанной кровью одежде? Хорошо хоть прорезей нет в подозрительных для опытного глаза местах.

Кстати, не пригодившуюся одежду я все-таки не бросил, пожадничал. Сложил ее стопкой и засунул повыше, под самый потолок в отдушину на стене. Пусть лежит, вдруг когда-нибудь пригодится. Мне теперь любая материальная ценность как самое настоящее сокровище. Туда же сунул лишние ножи и кастет.

Ну вот, теперь можно и в путь. Ноги уже не так трясутся, одежда не такая страшная, как была — вполне даже ничего одежонка! Крепкая и неброская. Сапожки можно сказать — щегольские. Рожа только у меня не та, чтобы так просто не бросаться в глаза. Как там они называются, мои так называемые соплеменники? Ворки? Лесные ворки, ага… Это что получается, я что-то вроде здешнего…эльфа? Хмм…уши у меня вроде как нормальные, не длинные, а то что кожа белая, так мало ли какие расы бывают. Здешний народ все больше смуглый, что-то вроде арабов, но я видел и бледных, видел и краснокожих, и негров видал — их, кстати, тут полным-полно, рядом с портом. Крупный порт, тут кого только нет!

Но об этом я подумаю потом, когда набью живот более-менее приличной едой, а еще — соображу насчет крыши над головой. Ночевать на помойках я больше не намерен. И сделаю для этого все возможное и невозможное. Денег хватит надолго, если их экономить — это я ЗНАЛ, как и знал, что разменять золотую монету будет очень непросто. И не потому, что на нее не найдется охотников — все с точностью наоборот: на нее найдется слишком много охотников. А потому мне надо быть настороже, и точно нельзя эту самую монету засветить. Вот обвыкнусь, осмотрюсь, и уже тогда решу, каким образом ее реализовать.

Кстати, до сих пор не пойму — с какой стати эта девка бросила мне монеты? Да, я все-таки успел заметить — это была девчонка. Смазливенькая такая, губки пухленькие, глаза большие…мечта, а не девчонка!

Хмм…стоило мне забросить в желудок кусочек мяса, так мое молодое тело сразу же потянуло на приключения? Девки заинтересовали? Выбросить из головы эту чушь! На войне никаких девок! Если только это не гурии в мусульманском рае… Но я не мусульманин. Да и верующий из меня такой, что…в общем — «пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Верил я всегда только в свою верную руку, и в развитую способность избегать неприятностей. Чутье у меня на пакости, которые готовит судьба. Не всегда получается их избежать, но…интуиция, она же чуйка, редко меня обманывала. Иду, хочу сделать очередной шаг, и вдруг — рраз! Нога повисает в воздухе. Не могу ее опустить, и все тут! А потом оказывается — там, куда хотел поставить ногу — противопехотная мина. Оторвало бы ступню напрочь, и живи убогим калекой. Вот откуда узнал, что там мина? Сам не знаю. Только и скажешь — чуйка! И она меня не раз уже спасала. Двадцать лет на войне — это тебе не шутки. Волей-неволей начинаешь чуять беду.

Но пока ничто и никак беду не предвещало. Нос чуял запах жареного мяса и свежевыпеченного хлеба, так что путь мой лежит сюда — в здоровенный двухэтажный дом под вывеской, на которой нарисована здоровенная веревка, больше похожая не свернувшегося удава, и написано голубым по желтому фону: «Причальный канат».

Хмм…так я, оказывается, еще и читать умею на местном языке?! Ну что же…спасибо тебе ушедший брат за подарок. Все-таки зря ты ушел, может все бы и образовалось? Хотя вряд ли. Ты точно бы не смог сломанной бедренной костью замочить четверых гопников. Чую — не смог бы. Ты же хрупкое интеллигентное создание — типа эльф! Не такой отморозок, как Петр Синельников с позывным Синий. Не горжусь этим. Просто констатирую факт.

Глава 4

В нос ударило густым запахом пряностей и мяса, и у меня снова потекли слюни. Не могу сдержаться, и все тут! Буквально рефлекс! Осматриваюсь в большом, вытянутом вдоль окон зале. Ищу место, куда можно присесть. Вообще-то мест более чем хватает — занято всего два шестиместных стола, и то наполовину каждый — по четыре человека за столом. Но я ищу не свободное место, а то место, на котором мне будет удобно и безопасно сидеть. И это тоже рефлекс. Не организма, а моей души. Я должен видеть вход, и за моей спиной никто не должен находиться. Это как у кавказцев, а конкретно у чеченцев — самое почетное место, место на котором сидит хозяин дома — это за столом напротив двери, напротив входа в дом. Так хозяин дома может первым встретить и почтить гостя, или первым встретить врага с оружием в руках. Я перенял этот обычай — волей, или неволей. Достаточно долго был на Кавказе. И не просто «был».

Сел в самом дальнем углу, спиной в этот самый угол. И видно всю залу, и никто сзади по башке не даст. Из окна, закрытого кусочками мутного стекла на тяжелый стол темного дерева падает свет, но вообще-то в зале довольно-таки светло. И самое что интересное — светло не потому, что горят какие-то там факелы, или на худой конец коптящие масляные фонари — нет, ничего подобного! Свет такой, как если бы горели неоновые фонари! Под потолком цепочкой вдоль всего зала висят на цепочках прозрачные сосуды, похожие на маленькие бутылочки, и в них ярко сияет небольшой белый шарик, светимость которого точно не меньше чем у электрической стоваттной лампочки. А может даже и поярче.

Меня заметили, две подавальщицы стояли возле обычного «столовского» окна для выдачи блюд, и зорким взглядом озирали окрестности. Молодые крепкие женщины, одетые в нечто вроде сарафанов, и в передники, закрывающие эти самые сарафаны от шеи и до самых коленей. Бабы, как бабы, ничего особенного — косы, стянутые лентами, слегка подведенные глаза, нарумяненные щеки. Эдакие стилизованные под старину официантки в каком-нибудь загородном ресторанчике.

Когда заметили нового посетителя, одна из них что-то сказала своей напарнице, той, что пониже, напарница смерила меня взглядом и дернула правым плечом. Вероятно, это должно было означать: «Да ну его, нищету эту! Успеет, пусть подождет!». Ясное дело — обслуживать группу пьяных купцов или мореходов гораздо выгоднее, чем бедного и трезвого парнишку. Их и обсчитать можно, и сдачу могут подарить за красивые глазки. А от этого бродяжки чего ожидать?

После десяти минут ожидания я было намерился махнуть рукой и чего-нибудь крякнуть этим двум адепткам общепита, но тут появилась третья подавальщица, и от ее вида у меня вдруг трепыхнулось сердце — сам не знаю, почему. Высокая, худая, со светлыми волосами, собранными в толстую длинную косу, она кого-то мне напоминала, кого-то из моего прошлого, или вернее — прошлого хозяина тела. Бледное лицо, странная походка — женщина ступала мягко, будто плыла по тяжелым, вытертым тысячами ног половицам трактира. Подавальщицы ей что-то сказали — каждая по очереди — и женщина пошла ко мне, спокойная и неулыбчивая на грани мрачности и тоски. Было видно, что свою работу она исполняет только потому, что другого выхода у нее нет. Но никто не может заставить улыбаться и радоваться тем, кого она сейчас обслужит. А еще я заметил у нее на шее обруч, похожий на собачий ошейник, и на нем — жетон, похожий на те, которые вешают собакам за победы на выставках. На жетоне что-то написано, но я не сумел разглядеть — что именно. Хотя и так знал, что там указано имя рабыни и принадлежность хозяину. Да, это была рабыня. Я это знал.

— Привет — сказала женщина, подойдя к моему столу, и я увидел, что она гораздо моложе, чем мне показалось с первого взгляда. Лет двадцать пять, не больше, а может и того меньше. Жесткое и хмурое выражение ее лица старило, да и одежда, которая на нее была надета — тоже не молодила. Женщина…нет, все-таки девушка — постаралась себя как можно сильнее состарить и сделать как можно более непривлекательной. Ни грамма косметики, никаких румян, и…ходить чуть сгорбившись, чтобы грудь не распирала сарафан. Я все это отметил сразу, опытным взглядом сорокалетнего тертого-перетертого мужика, и тут же сделал самый логичный вывод — неспроста она все это делает. Не зря старается казаться как можно менее сексуальной. Хотя это скорее всего ей помогает не очень…то-то такая хмурая и ожесточенная. И да — она тоже из ворков.

— Привет — бесцветным голосом сказала подавальщица — Будешь что-то заказывать?

Я посмотрел ей в глаза, пытаясь поймать взгляд, но так ничего и не получилось. Она упорно смотрела куда-то в сторону, под ноги, на стол, но не на меня. Привычка? Или ее заставили так делать?

— Послушай — сказал я негромко, на пределе слышимости — Мне нужна помощь. Я не ел много дней, и боюсь, что после обильной еды мне станет плохо. Деньги у меня есть, не беспокойся, но не так много, чтобы особо жировать. Помоги мне, если можешь!

Она впервые посмотрела мне прямо в лице, и я все-таки заметил в ее глазах какие-то отголоски эмоций. Подавальщица не сразу ответила, но голос ее немного изменился, стал как-то человечнее, что ли…

— Я могу тебе принести жидкой мясной похлебки и мягкого ржаного хлеба. Это самое дешевое, что есть, и как раз будет для тебя. Только все-таки покажи деньги…

Я достал из кармана мелочь, положил на стол. Подавальщица кивнула, взяла из кучки три медяка и жестом показала: «Убери». И словами уже добавила, тоже очень тихо, как и я:

— Не показывай деньги. Тут всякие бывают. Отнять деньги у ворка — за тебя никто даже и не вступится. Нас тут не любят.

Я кивнул, спрятал деньги и стал дожидаться, когда мне принесут заказ. Ждать долго не пришлось — тарелка с кусками мягкого, пахучего хлеба и здоровенная чашка с горячим варевом стояла передо мной уже через пять минут. А еще — глиняная кружка с холодным, практически ледяным содержимым, по запаху — слабенькое пиво. Я бы предпочел что-то вроде сока, или просто чистой холодной воды, но пусть будет пиво. Кто знает, какая здесь вода — еще заразу подцепишь. А мне только дизентерии сейчас и не хватало — до полного так сказать счастья.

Не чувствуя вкуса, не обращая внимания на соленость и наперченность варева, я медленно, ложку за ложкой вливал его в себя, зачерпывая со дна разваренные кусочки мяса и каких-то овощей. Откусывал от хлебного ломтя, и наслаждался, чувствуя, как с каждой ложкой, с каждым кусочком этого пахучего чуда в меня возвращаются утерянные силы. Выхлебав чашку на треть, я замер, давая желудку привыкнуть — слишком уж он отвык от большого объема пищи. Остановиться было трудно — организм просто выл, требуя пищи, и как можно больше, но мой разум, разум опытного, видавшего виды человека управился с неразумным телом. Нет, минут двадцать посижу, привыкну, потом и еще поем.

Так и сидел над чашкой, маленькими глотками отпивая из кружки холодное пиво, по вкусу напоминающее «Жигулевское» или «Ячменный колос». Само собой — пива элитных сортов в припортовой таверне не следовало ожидать, но и это пойло оказалось гораздо лучше, чем подумалось с первого взгляда. Нормально тут варят пиво.

Пока сидел, осоловелый, вялый и растаявший как мороженое в стаканчике, зал постепенно наполнялся — люди все прибывали и прибывали. А я их разглядывал, будто смотрел постановку, сериал из жизни средневековой Земли. Вот не знал бы, что это другой мир с двумя лунами и совершенно незнакомым языком, никогда бы не поверил, что это не Земля. Ну, ничем особым эти люди не отличались! Цветные шаровары? Так их носили во все времена! Сабли, мечи и кинжалы? Да каких только не было, даже боевые серпы имелись где-то там на востоке! Шейные платки? Даже не смешно. Рубахи в узорах — пальмы, розы и в горошек? Без комментариев. Негры, индейцы, европейцы, смуглые испанцы и бледные северяне — и эти есть! Викингов надо? А вон, что за рожи сидят в углу напротив меня, через залу? Да за одни рожи им лет по пять надо давать! Рыжие, бородатые, плечистые, у одного рожа перечеркнута шрамом практически напополам и нос смотрит немного в сторону. А вот надо было правильно штопать! И гипсовать носопырку, тогда бы его не перекосило! Впрочем, его этот шрам ничуть не беспокоит, как и отсутствие передних зубов справа внизу и вверху. Видать неизвестное оружие не только развалило нос, но досталось и зубам. Ну и чего? Хохочет так, что на их стол оглядываются с недовольными физиономиями. Опасливо так оглядываются, никто не хочется связываться с отмороженными мордоворотами.

А вон там сидят мои…хмм…братья? Или как их еще назвать…соратники по духу? Да черт с ним, как они называются…я «своих» чую за километр! «Серые гуси», «солдаты удачи», вот кто это такие. Наемники. Сидят так же, как и я, лицом к выходу, пьют довольно-таки много, но взгляды остаются острыми, трезвыми, эти ребята всегда живут «на щелчке», это когда флажок предохранителя со щелчком сдвинут в положение «огонь». Они в своей жизни много кому наступили на любимую мозоль, им есть чего опасаться. И точно готовы дорого продать свою жизнь.

Я знаю таких людей. Сам такой. И даже если нам когда-нибудь придется сойтись в смертельной схватке — мы поймем друг друга и не будем издеваться над трупом противника, как это делают бородатые «бесы». Война — наша работа, и мы ее делаем хорошо. Откуда знаю, что хорошо? Так те, кто делает ее плохо, давно уже лежат в земле сырой. Если тебе под сорок, и ты с такой работой все еще жив — это чего-то да значит. Эти шестеро парней когда входили, первым делом обвели весь зал по секторам — двое впереди себя, двое слева, двое справа. И не места искали — они мониторили посетителей на степень их возможной опасности.

Вот там жрут и пьют трое стражников из уличного патруля. Ну, этим надень ментовскую форму — получатся типичные ППС. Пожрать и выпить на халяву — святое дело! Они ведь поддерживают порядок на улице и в трактире, а значит, помогают трактирщику вести бизнес. И почему он тогда не должен их угостить? А то ведь можно и кое-каких неприятностей ему подгрести. Например — потрясти посетителей на предмет их причастности к каким-нибудь преступлениям. Ну вот похожи их рожи по описаниям на тех, кто вчера обобрал купца, торгующего пряностями, точь-в-точь такие у них рожи! А потом можно и оштрафовать хозяина за то, что его девки не получили патент для занятия проституцией! А ведь всем известно — хочешь заниматься этим добрым делом — вначале получи патент, сделай осмотр девок у городского лекаря на предмет дурных болезней, и потом еженедельно делай таковые осмотры — согласно указу еще предыдущего императора, заботившегося о здоровье своих замечательных подданных. Не хочешь? Эдак можно и в темницу загреметь — до выплаты крупного штрафа! В общем — со стражей лучше тебе и не ссориться. Не стоят оленьи пироги и рыбная похлебка таких вот, понимаешь ли, треволнений.

Откуда у меня все это всплывало? Из памяти парня, это точно. И про патент я знал, и про то, что стражники бухают на халяву…и даже про осмотр у врача! Интересно, как же такой умный и знающий парень вдруг оказался на улице в самом что ни на есть бедственном положении? Почему-то память об этом мне ничего не выдает. Уходя, закрыл дверь к этим знаниям? С какой целью? Может что-то очень интимное? Про семью, например?

Плохо. Это очень плохо. Мне бы хотелось знать о мире как можно больше. Например — что здесь стоят деньги. Вот, к примеру — сколько мелких серебряных монет содержится в большой серебрухе… Оп! Ага! Золотая монета — вонд! Она старая, полновесная, больше нынешнего золотого вона раза в два. В старом вонде содержатся двадцать крупных серебряных монет, называемых статерами. В каждом статере — тридцать мелких серебрушек с ноготь мизинца размером, они называются файтами. Или двадцать крупных медных монет, размером со статер, эти называются вирхемами. Вирхемы встречаются не очень часто, они как и вонд — старые монеты. Как всегда — инфляция, монеты худеют, цены растут. В каждом файте — десять мелких медяков, за которые я сейчас и ужинаю. Эти называются полками. Десять полков — один файт. Есть еще иностранные монеты, но в них мой ушедший в небытие Келлан похоже что не разбирался. Помнится только, что иностранными монетами занимаются менялы на базарах и всяческих таких людных местах. Идешь к меняле, он тебе разменивает монеты — за вычетом процентов, конечно. До десяти процентов за один размен. Если не надул с курсом, конечно. Но тут уже ничего не поделаешь.

Ага! Теперь понятно — если я хочу поменять свой золотой на мелкие монеты — надо идти к меняле. Вот только к какому? Чтобы не надул с разменом, и чтобы вообще не киданул с деньгами. Возьмет монету, и…иди отсюда! Чего ты стоишь? Я же тебя не бью! Какая монета? Не знаю никакой монеты! Страаажааа! Этот оборванец на меня наезжает! Помогите, уважаемые господа! В темницу негодяя!

А что — вполне реальный сценарий. На кой черт что-то отдавать оборванцу, когда можно забрать все? Что может сделать эта шантрапа? Кто за ним вообще стоит? Денег захотел, глупый мальчишка!

Нет, все-таки плохо, когда память вылезает так трудно, и только тогда, когда я усиленно о чем-то думаю. А заранее предупредить — влом? А если бы не подумал?

За моим столом уже сидели. Трое мужчин, скорее всего купцы. Разговаривали о ценах на какие-то ткани, спорили о том, будет ли поднята таможенная пошлина, или же какой-то там клан не сумеет протолкнуть свой проект указа через императорскую канцелярию. Из бурных споров я понял, что некий клан монополизировал производство то ли ситца, то ли наоборот шелка (я не разбираюсь в названиях тканей), и чтобы ткань из соседских стран не смогла конкурировать с местной — лоббирует свои интересы на самом высшем уровне. Вводятся запретительные пошлины, и значит…развивается контрабанда. Нормальное явление, чего уж там…

В очередной раз окинув взглядом таверну, я нашел знакомую воркскую подавальщицу, и внимательно в нее уставившись взглядом добился того, что она на меня посмотрела. Известное дело — если ты долго смотришь на человека, он чувствует твой взгляд. Иногда это мешает — например, если ты хочешь незаметно подойти к человеку и воткнуть ему нож в спину. Будешь фиксировать эту самую спину взглядом — субъект может оглянуться в самый что ни на есть неудобный момент. И прострелит тебе башку. Некоторые люди чувствуют взгляд очень хорошо (такие как я), а есть «толстокожие», на них хоть обсмотрись. Подавальщица была из первых. Посмотрела, и я тут же подал ей знак, мол, подойди! И она подошла.

— Хочешь что-то еще заказать?

— Не сейчас — я улыбнулся ей, постаравшись, чтобы улыбка была как можно сердечнее — Можно здесь снять комнату? Переночевать?

— Можно — пожала она плечами — Но будет стоить файт за ночь. И кроме кровати и матраса в комнате ничего не будет. Хочешь поудобнее — встанет еще дороже.

— А помыться? Есть тут где?

— Мойня — снова пожала она плечами — Горячая вода, кусок мыла. Стоит три полка.

— Хорошо — решился я — Комнату за файт, и мойню. Кому платить?

— Можешь — мне — вздохнула она — Пойдем, провожу тебя в мойню. А в комнату — потом ко мне подойдешь.

Душ, как душ. Вода течет из медной трубки над головой. Горячая, да — за день так нагрелась…емкость с водой на крыше. Кусок полотна — вместо полотенца. Кусочек мыла — черного, резко пахнущего деревом. Дегтярное? Так оно мне сейчас в самый раз…заразу-то выводить. Насекомых, если они остались. Хотя и не должно уже быть…

Одежду тоже прополоскал — морскую соль удалял. Выжал как следует, и надел мокрую. Жара, скоро и так высохнет.

Комната? Это не комната, а какой-то пенал. Кровать, грубо сколоченная из толстых досок, на ней матрас, усыпанный подозрительными пятнами. Внимательно осмотрел лежбище — слава богу, клопов вроде нет. Комната явно используется в основном как место отправления естественных сексуальных надобностей. Снял девицу, поднялся с ней наверх, вот тебе и сексодром. И таких сексодромов, пока шел, насчитал по коридору не менее тридцати штук. Кстати — слышимость тут как в хрущобной пятиэтажке, где я провел свое детство и юность. Сосед все время докапывался, что я своим бренчанием на гитаре мешаю ему отдыхать после трудовой смены. Слышимость — если прислушаться, можно разобрать, о чем говорят соседи за стеной. Тут же все еще печальнее — все стоны, все пыхтения и рычания, все слышится так, как если бы процесс происходил в полуметре от меня.

Впрочем, я всегда умел спать в любых условиях — пусть орут рядом, пусть музыка играет, если это безопасно, если это не несет угрозы моему существованию, так наплевать мне на посторонние звуки! А вот команда «в ружье» меня поднимет даже из гроба.

Тут же главное чтобы задвижка на двери была исправна, чтобы я имел запас времени, если какой-то придурок начнет эту самую дверь ломать. Любую дверь можно сломать, а эту, сколоченную из тонких досочек — даже я, доходяга, вышибу с пятого удара. Но задвижка все-таки имеется, так что можно будет успеть достать тот самый ножик, которым я расправился со своими обидчиками.

Закрыл за собой дверь, вставил в пазы толстый брус-задвижку, осмотрел кровать, матрас, и не снимая сапог, не раздеваясь, свалился на тонкий матрас. Впервые за все время в новом мире я был сыт, и вроде бы в относительной безопасности. Конечно же расслабляться не стоило, но я был доволен — все-таки вышел из затяжного пике, едва не приведшего меня к смерти! Если бы не монеты, которые бросила мне девчонка…спасибо тебе, неизвестная богачка! Даст бог — когда-нибудь отплачу. Я умею помнить добро и отдавать долги.

Но это будет потом. Когда-нибудь. Сейчас мне надо как следует отдохнуть, а завтра определиться с планом действий. Первым делом я должен найти себе крышку над головой. И это будет не таверна со шлюхами, и не заброшенное, полуразрушенное здание. Мне нужно снять комнату, или целый дом. Найду жилье — тогда и буду думать о том, как заработать денег. Время на это у меня теперь есть.

* * *

Спал беспокойно, «на щелчке», но…спал. По крайней мере, уже не на куче мусора, а на условно-мягком матрасе. Пусть даже и без подушки. Проснулся далеко за рассветом, по прикидкам — где-то к обеду. Мокрый от духоты, царящей в комнате — окошечко маленькое, даже не окошко, а что-то вроде вентиляционного отверстия. Ну как в общественном сортире.

Кстати — посетил и его. И что удивило — наличие крана с водой, для понятных целей. Что ни говори, а с гигиеной тут не совсем уж такой упадок, как в средневековой земной Европе, где помои и испражнения плескали прямо на улицу. Главное было — трижды прокричать предупреждение: «Берегись! Берегись! Берегись!» — а потом можно и говнами залить с головы до ног. То-то европейцы любили носить широкополые шляпы и всяческие плащи — даже в сухую погоду.

В пустой таверне заказал ту же похлебку, что и вчера, хлеба, пива, и уже без опаски наелся до отвала. После вчерашней трапезы чувствовал себя вполне неплохо, еда прижилась без каких-то либо проблем. Так что сейчас я уплетал нехитрую жрачку так, что только за ушами пищало. Съел, запил пивом, и почувствовал себя в силах отправиться на завоевание этого мира. Оранжевой лошади у меня нет, шпаги тоже, зато есть острый ножик, которым можно если что и кошелечек подрезать, а если надо — и как следует отделать слишком грубого хама. Деньги на месте, в поясе — кроме мелочи и одного блестящего статера (в кармане). Вот им и займусь в первую очередь. Из памяти всплывает, что самый большой рынок находится здесь, в порту, вернее — рядом с портом. Но мне туда нельзя. Вдруг узнают соратники тех парней, который я вчера порешил. Могут и поспрошать — куда подевались их задушевные корешки.