Гимназия №6

Обернувшись, я увидел, как в паре десятков шагов останавливаются две черные машины и грузовик, из которого прямо на ходу выпрыгивают солдаты с винтовками.

Вовремя, блин…

Глава 4

Вояки работали резво — но без особой суеты: подбежали, на ходу выстраиваясь полукругом и выцеливая мертвую тварь. Потом оттерли меня в сторону, потыкали в неподвижную чешуйчатую тушу штыками — видимо, на всякий случай — и разошлись, будто в один момент потеряв интерес к невесть откуда выползшей гигантской плотоядной жабе. Бородач с широкой золотой полоской на пурпурного цвета погонах зашагал к машинам — наверное, докладывать кому-то из старших. А рядовые чины тут же принялись рыскать вокруг: искали то ли раненых… то ли еще одно чудище — судя по тому, что двигались они осторожно, не выпуская оружия из рук.

Чего я так и не заметил — так это всеобщего удивления. Будто появление на Васильевском острове кровожадного создания, способного чуть ли не надвое разорвать трамвайный вагон, было чем-то обыденным. Но именно так все вокруг и выглядело. Солдаты занимались своей работой: расчищали рельсы от обломков, оттаскивали в сторону крупные куски железа, подцепив на трос к грузовику, и бродили вокруг с винтовками, выцеливая темные углы. Офицеры раздавали команды, и даже редкие вечерние прохожие, похоже, не слишком-то интересовались происходящим. Несколько человек остановились на тротуаре — то ли поглазеть, то ли вполголоса обсудить что-то — а остальные шли мимо. Спешили по своим делам, бросив разве что беглый взгляд на бездыханную огромную тушу в полусотне шагов от раскуроченного трамвая.

И уж точно никто не спешил удовлетворить мое любопытство. Не то, чтобы я ожидал какой-то особенной награды за свои героические выкрутасы с саблей, но оставаться без ответов уж точно не собирался. Прохожие вряд ли стали бы болтать с перепачканным черной жижей гимназистом, у солдат и так хватало дел, офицеры выглядели слишком уж важными, а вот городовой… В конце концов, он мне еще и задолжал — раз уж я ради него полез в драку с чудищем.

Старик уже успел подняться на ноги и выглядел в целом вполне живым — разве что изрядно помятым. Белый рукав кителя пропитался кровью — похоже, один из когтей твари все-таки прошелся по коже. Но рана была не слишком серьезной — иначе городовой вряд ли стал бы так проворно хромать за невысоким худощавым мужчиной в штатском.

—… Прорыв должен быть где-то здесь. — До меня донеслись обрывки разговора. — Вы не видели?

— Вестимо, на кладбище, ваше преподобие. Откуда еще тут Жабе взяться? — Городовой чуть ускорил шаг, чтобы не отставать от своего спутника. — Место такое — сами понимаете… непростое. Оттого и лезет всякое. Уже в январе было, аккурат под Рождество Христово. Но тогда поменьше вышло, только Упыри и пролезли. А тут — такая образина, что…

— Вы помните место? — коротко бросил мужчина в штатском. — Сможете показать?

— Помню, ваше преподобие, как не помнить, — закивал городовой. — Тут за калиткой пройти всего ничего — и направо.

Кладбище — в моем мире его называли Смоленским — располагалось там, где ему и положено — выходило южной стороной прямо на Малый проспект. Многострадальный трамвай проехал его почти целиком — я без труда разглядел угол чугунной ограды. Еще немного, и мы наверняка разминулись бы с выползшей оттуда жабой…

Или Жабой с большой буквы: похоже, для каждой из неведомых тварей местные придумали имя — и уже давно. Упыри явно были рангом пониже… Но кто еще мог вылезти из — как там сказал городовой? — Прорывов?

И что это вообще, блин, такое?

Я чуть прибавил шагу, чтобы не отстать от городового и этого самого… Городовой обращался к нему «ваше преподобие», но на священника мужчина в штатском походил мало. Скорее уж он выглядел как военный или кто-то из полицейских чинов. Даже в покрое одежды — чуть приталенного длинного кожаного плаща с квадратными плечами — было что-то от армейской шинели. Да и выправка чувствовалась — я бы не удивился, узнав, что когда-то «преподобию» приходилось носить форму — да еще и с офицерскими погонами.

Странная парочка уже наверняка давно заметила меня, но не обратила внимания. Даже городовой только раз обернулся, кивнул — и снова захромал вперед, показывая дорогу. Видимо, дело и правда оказалось срочнее некуда.

Так мы и шли — двое впереди, а я сзади, следом, примерно в десятке шагов. Миновали кладбищенскую ограду и двинулись дальше — уже по тропинке. Шума с проспекта вполне хватало, чтобы, в случае чего, отыскать дорогу назад, но я на всякий случай считал развилки. Мы свернули направо на третьей, аккуратно пролезли между старыми железными крестами на могилах…

И остановились.

— Вот он, никак, ваше преподобие. — Городовой вытянул руку вперед. — Аккурат на старом месте… чтоб его.

Жаба определенно пришла отсюда. Даже в темноте я без особого труда разглядел поломанные деревца и могилы. Гигантская туша с одинаковой легкостью крушила и растительность, и надгробья, и металлические оградки. Досталось даже статуям: мраморный ангел лишился головы и крыла — но я так и не мог сообразить, откуда именно вылезла зубастая образина… и на что указывал городовой.

И только потом разглядел. Примерно в десятке шагов перед нами воздух чуть рябил. Обычно такое марево появляется над асфальтом в жару — но никакого асфальта поблизости не было. Да и апрельский вечер, хоть и выдался теплым, на летний полдень явно не тянул.

И все же я определенно видел… что-то. Похожее то ли на большую дверь, то ли на ворота — а скорее на самую обычную дыру с неровными краями. Шириной метра в четыре и примерно столько же — в высоту. Прореху в привычном бытие, через которую, видимо, и пролезла на кладбище ныне покойная Жаба.

И хорошо, что только она одна — тут вполне мог поместиться кто-то побольше и позубастее.

— Справитесь, ваше преподобие? — Городовой запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхний край Прорыва. — Здоровый какой… В тот раз поменьше был.

— Справлюсь. Только отойдите в сторону, любезный. И не подпускайте… гражданских.

Последнее, видимо, относилось ко мне. Я не стал дожидаться, пока городовой погонит меня прочь и сам отступил чуть назад, в тень надгробья с побитым ангелом. Не слишком далеко — только чтобы не мозолить глаза «преподобию». Не знаю, что он задумал, но пропускать такое зрелище я не собирался.

И не зря. Оно того определенно стоило: стоило городовому отойти, как его спутник начал… действие. Больше всего это напоминало какой-то ритуал — причем из тех, что мне еще не приходилось даже наблюдать — не говоря уже о том, чтобы проводить самому. «Преподобие» сосредоточенно шевелил руками в воздухе, будто орудуя невидимыми иглой и нитью — и Прорыв становился меньше! Поначалу шов казался грубоватым и слишком размашистым, но через минуту воздух над могилами почти перестал рябить. Рана в бытие понемногу затягивалась, и по краям уже почти исчезла.

Если меня интересовало, есть ли в этом мире магия — ответ я, похоже, получил.

— Во дает… Да ты не бойся — смотри. — Городовой осторожно перешагнул через надгробье и встал со мной рядом, сложив руки на груди. — Когда еще такое увидишь?

В голосе старика звучало неподдельное восхищение. И, пожалуй, даже больше — он таращился на «преподобие» так, будто тот был то ли неведомым чудом природы, то ли иконой в храме. А может, и вовсе каким-то сверхчеловеком.

Похоже, талант заделывать эти самые Прорывы встречался в этом мире нечасто.

— Ты прости, сынок, что сразу не подошел… Служба, — снова заговорил городовой. — А ведь если б не ты — поди, лежал бы я сейчас там с Жабой, чтоб ей пусто было… Где так научился саблей махать? Вроде из гимназистов, я погляжу — вам солдатское ремесло знать не положено.

— Не знаю… Само получилось. — Я пожал плечами. — Просто испугался, наверное, взял саблю… И часто у вас такое бывает — Прорывы эти?

— Да лет сто, считай, вообще и не было — а то и двести. — Городовой чуть сдвинул фуражку на лоб и почесал затылок. — И все далеко, за Уралом если только. А последние года три — как с цепи сорвались. И прямо в городе. Упыри лезут, Лешие, Жабы — кого только не встретишь… А в феврале даже Рогатый пожаловал — на Гороховую улицу.

Видимо, в этом мире каждому полагалось знать все до единого разновидности местной потусторонней фауны. Жабу я уже видел собственными глазами, Упыри с Лешими даже звучали не слишком грозно — а вот Рогатый… Рогатый, судя по всему, был посерьезнее той страхолюдины, что сейчас валялась на Малом проспекте.

— Помню, шума тогда было… — Городовой на мгновение задумался, вспоминая что-то. — Трех городовых порвал и мать с ребенком — не успела убежать, бедная… До самого Адмиралтейства, считай, дошел — хорошо, георгиевцы подъехали с пулеметами — усмирили кое-как.

— Георгиевцы? — переспросил я.

— Ты чего сынок? Никак, ударился крепко? — Городовой улыбнулся и покачал головой. — Орден Святого Георгия при Святейшем правительствующем синоде. Защитники наши — кто ж их не знает?

Тот, кто прибыл в Петербург всего два-три часа назад — да еще и из две тысячи двадцать восьмого года… Впрочем, догадаться было несложно — хоть в моем мире ничего похожего не имелось — даже названия. Похоже, эти самые георгиевцы представляли собой то ли этаких боевых монахов — наподобие средневековых рыцарских орденов — то ли что-то вроде местного спецназа. Только заточенного под войну со всякими Жабами и даже Рогатыми. И помимо обычных солдат и офицеров у них в штате были еще и такие, как «преподобие».

— А это? — поинтересовался я, указывая на фигуру рядом со стремительно тающим Прорывом. — Вы уж простите — я раньше не видел…

— Это капеллан Ордена. — Городовой зачем-то понизил голос, перейдя чуть ли не на шепот. — Божий человек. В нем сила особая имеется — такая только у благородных встречается… ну, по большей части. Да и то не у каждого.

У благородных? Похоже, в этом мире дворянское сословие отличалось от простых смертных не только титулом и изрядным капиталом, но и наличием сверхчеловеческих способностей.

— И что ж, получается — все благородные так умеют? — уточнил я. — С Прорывами…

— Нет, сынок. Этому только Георгиевских капелланов учат — у них служба такая. А Талант в роду разный бывает. Кому-то бог силу дал, как у десяти человек, кому-то долголетия, кому-то — людей лечить… А кому и взгляд особый.

Городовой явно проникся ко мне симпатией — а может, просто любил поболтать. Иначе вряд ли стал бы так подробно рассказывать то, о чем в этом мире наверняка знали даже малые дети.

— Говорят, царь Петр мог глазами дубовую доску в три вершка прожечь. Хоть со ста шагов, хоть с двухста. Самолично шведский фрегат потопил при Гангуте: пороховую камеру подорвал так, что щепки выше мачт летели! — Городовой кровожадно оскалился — но тут же продолжил уже тише: — Но такой Талант редкость, разве что у князей и графьев встречается. А из обычных… Ой! Тихо — сюда идет!

Его преподобие капеллан действительно уже закончил свою работу — и теперь шагал через могилы прямо к нам.

И вид у него был, надо сказать, весьма недовольный.

Глава 5

— Всего три месяца — и снова Прорыв, на старом месте. И на этот раз больше предыдущего.

Капеллан обращался к городовому — меня он, похоже, игнорировал напрочь. Зато я теперь мог рассмотреть его вдоволь. Впрочем, зрелище… нет, не то, чтобы разочаровало — но оказалось весьма и весьма заурядным. «Преподобие» не отличался ни ростом, ни богатырским сложением — оказался даже чуть пониже меня, хоть ему уже явно и перевалило за тридцать. В гладко выбритом лице — почти треугольном, с острым маленьким подбородком — не было ровным счетом ничего героического.

Ко всему прочему капеллан еще и носил очки — круглые, в бронзовой оправе. Зато выправку имел, можно сказать, офицерскую: спина прямая, плечи расправлены — даже сейчас, когда Прорыв явно высосал из него все силы. Да и плащ из темно-коричневой кожи добавлял худощавой фигуре этакой мужественной угловатости. Никаких знаков отличия на одежде я не разглядел — только на вороте тускло поблескивал металл. Обычно так носили ордена — вторую или третью степень на шейной ленте. Но этот вполне мог оказаться и не наградой за службу, а просто символом принадлежности к духовному сословию.

Прямой равносторонний крест с расширяющимися лучами сохранил «военную» форму, но был выкрашен в пурпурный со светлой каймой. Присмотревшись, я все-таки смог разглядеть в центре овал с серебряной фигуркой — миниатюрный всадник, пронзающий копьем какую-то ползучую гадину.

Прямо как я с куском поручня — только еще и на коне.

Георгий Победоносец. Святой, заколовший то ли дракона, то ли змея — неудивительно, что борцы со всякими Жабами выбрали его своим покровителем. Кажется, и у обычных солдат на пурпурных погонах красовалась такая же эмблема.

— Ровно в том же месте, ваше преподобие. Как сейчас помню, — закивал городовой, разводя руками.

Голос у него при этом был почему-то испуганный — а скорее даже виноватый. Будто от старика с револьвером Нагана и старой саблей на боку каким-то образом зависело появление новых Прорывов.

— Я должен немедленно доложить в Святейший синод, — продолжил капеллан. — Возможно, придется обустроить на кладбище круглосуточный пост. Если в следующий раз Прорыв окажется больше…

— Мне бы винтовку, ваше преподобие. Или ружьишко какое. — Городовой похлопал себя по боку, где висела кобура. — Одним «наганом» много не навоюешь.

— Я обращусь к полицейскому руководству. В крайнем случае — обеспечим постовых на проспекте оружием за счет Ордена. — Капеллан выпрямился и заложил руки за спину. — А пока — позвольте поблагодарить вас за безупречную службу, любезный. Я непременно напишу рапорт. Медаль обещать не могу, но денежная премия…

— Так это не меня надо благодарить, ваше преподобие. — Городовой отступил чуть в сторону. — Вот он — ваш герой. Взял саблю — и Жабу, значится… того.

— Жабу? Одной саблей? — недоверчиво отозвался капеллан.

Теперь он смотрел на меня — так, будто за каждой из линз очков у него был спрятан крохотный, но очень мощный рентгеновский аппарат. На мгновение я даже успел пожалеть, что вообще пришел сюда.

Привычкой избегать лишнего внимания я обзавелся давным-давно — и она редко оказывалась лишней.

— Правду говорю, ваше преподобие! Разве ж я буду врать? Пока меня Жаба сожрать пыталась, — Городовой для пущей убедительности потряс в воздухе окровавленным рукавом, — он сабельку мою подхватил — и давай вокруг гадины плясать, пока та и не померла.

— Вон оно как… Выходит, непростой ты парень, господин гимназист, — задумчиво проговорил капеллан.

— Как есть непростой, ваше преподобие. — Городовой легонько похлопал меня по плечу. — Его бы испытать — может, какой Талант в нем окажется?

— Может, и окажется. — капеллан сдержанно улыбнулся. — А может… Отвага — сама по себе талант, любезные. И немалый… Как тебя звать, воин?

— Владимир, — ответил я. — Владимир Волков, ваше преподобие.

— Вот что я тебе скажу, Владимир Волков. Парень ты боевой — сразу видно. Такие всегда и везде нужны. Хоть с Талантом, хоть без. А нам — особенно… Времена для Ордена нынче тяжкие, сам понимаешь. Так что если надумаешь, — Капеллан залез рукой в нагрудный карман и вытащил небольшой картонный прямоугольничек, — то вот тут телефонный номер. Или заходи к нам на Галерную. Будешь в юнкерское поступать — замолвлю за тебя словечко. А ежели пожелаешь в солдаты, вольноопределяющимся — это мы тебя хоть завтра возьмем… Но я бы не советовал. — Капеллан едва слышно усмехнулся. — Все-таки образование — дело первостепенное, а служба от такого молодца точно никуда не денется.

— Бери! — Городовой зачем-то толкнул меня под локоть, будто я мог отказаться от такой милости. — Орден два раза не предлагает!

Не то, чтобы я собирался бегом бежать вербоваться в солдаты или поступать в военное училище — но визитка явно меня ни к чему не обязывала. Впрочем, как и капеллана: вполне возможно, жест с его стороны был исключительно проявлением вежливости, и всерьез участвовать в судьбе бравого — а может, и просто сверх меры везучего гимназиста никто не собирался.

Будто у Ордена нет работы поважнее, чем возиться с не нюхавшими пороху пацанами.

— Благодарю, ваше преподобие. — Я убрал визитку в карман кителя. — Может быть, еще увидимся.

— Очень на это надеюсь, Владимир. А теперь, любезные — прошу меня простить. — Капеллан чуть склонил голову. — Служба не терпит.

От рукопожатия он воздержался — то ли мы с городовым не вышли сословием, то ли подобное вообще было не принято в этом мире. Так или иначе, разговор явно завершился, и нам всем оставалось только прогуляться обратно до проспекта. Капеллан бодро ускакал вперед — так, будто прекрасно видел даже в темноте. А мы с городовым чуть отстали — я даже чуть замедлил шаг, чтобы старик ненароком не запнулся об какое-нибудь вросшее в землю надгробие.

— Владимир, значит, — негромко проговорил он. — У меня сына старшего так же зовут… Звали. Погиб в четвертом году в Порт-Артуре. Снарядом убило.

Ага. Значит, русско-японская в этом мире тоже была. Помнил я Порт-Артур — еще как помнил. И снаряды, и пулеметы, и штыковые атаки… Как только цел остался. Впрочем, здесь-то как раз все могло случиться и по-другому: император Александр не зря назывался Миротворцем — в войну без повода не лез, даже после всех армейских реформ. Но если уж закусился с японцами — значит, так, что клочки летели. С искрами вместе.

Мог победить? Еще как мог.

— Хороший парень был… На тебя похож чем-то — только постарше. — Городовой крякнул и полез в карман кителя — наверное, за папиросами. — Видать, судьба у него такая, солдатская. У нас, Владимир, вся семья из служивых. Средний на Кавказе сейчас, уж целого фельдфебеля дали, да еще и с медалью. А младшенький, Алешка — в кадетском корпусе.

Я молча кивнул — никакого другого вмешательства в диалог от меня, похоже, не требовалось. Городовой словно беседовал сам с собой, и слушать его было и вовсе не обязательно… Но я все равно слушал. И не потому, что рассказ про семью оказался таким уж интересным — просто на большее измученного разума уже не хватало.

Слишком уж много событий вместил сегодняшний день… да еще и в двух мирах. Слишком сильно этот Петербург отличался от того, что я знал и помнил — при всем внешнем сходстве. Прорывы, выползающие из них разномастные и разнокалиберные твари, таинственные капелланы из Ордена Святого Георгия, наделенные даром зашивать прорехи в бытие, аристократы со своим магическим Талантом прожигать взглядом шведские фрегаты — и наверняка перечень непривычных странностей на этом не заканчивался, а только лишь начинался.

И поэтому измученный разум упрямо выталкивал все чуждое и цеплялся за простые и понятные вещи.

— А сам я, значит, отставной зауряд-прапорщик Восьмого гренадерского Московского полку, — оттарабанил городовой — будто по бумажке прочитал. — Игнатов, Степан Васильевич.

Я пожал протянутую руку — широкую и еще не по-стариковски крепкую. Мой новый знакомый уже давно снял унтер-офицерские погоны, но ни сил, ни воинской удали, похоже, не утратил — судя по тому, как лихо бросился на Жабу с одним «наганом».

— Давно из полку в отставку вышел, лет пятнадцать уж прошло, — продолжил он. — Но службу государеву исправно несу — и буду нести, покуда силенки есть.

— Вам силенок не занимать, Степан Васильевич, — улыбнулся я. — На троих молодых хватит.

— Да если бы так, Владимир. Руки еще работу свою помнят — да глаза подводят. И ногу все чаще прихватывает. Весной и летом еще ничего, а как осень — так хоть ложись помирай. — Степан Васильевич протяжно вздохнул и чуть замедлил шаг. — Видать, осколок шевелится. Еще с турецкой войны прямо над коленом застрял. На Дунае тогда прилетело — доктора заштопали, а доставать не стали. Сказали — хуже будет… Уж тридцать лет прошло — а все никак покою не дает, зараза такая.

Степан Васильевич чиркнул спичкой — и через мгновение выпустил целый клуб сизого дыма. Я тоже встал на месте: до ограды оставалось каких-то два десятка шагов, и все же не хотелось оставлять старика на кладбище одного — да еще и раненого. Похоже, прокушенная Жабой рука его не слишком-то беспокоила, хотя и выглядела жутковато.

— Вам бы к доктору, Степан Василич. — Я указал на перемазанный кровью рукав кителя. — Перевязать. Или лекарств каких.

— Это? Да ерунда, если кость цела — дырка сама зарастет. Жаба не ядовитая… Вот если Упырь цапнет — там да, месяц маяться будешь, а то и вовсе гангрена пойдет. — Степан Васильевич пыхнул в темноте папиросой. — А ты меня по имени-отчеству не величай, Владимир — не привык я к такому. Лучше дядькой Степаном зови, как все тут.

— Как скажешь, дядька Степан, — отозвался я. — Но за рукой все-таки приглядывай. Сляжешь — кто нас от Жаб защитит?

— Да уж есть кому, я погляжу. — Старик негромко рассмеялся. — Ладно уж. Беги домой, Владимир, нечего тебе тут со мной на кладбище торчать.

Я не стал возражать — и двинулся к калитке, а за ней обратно к обломкам трамвая. Солдаты уже успели убрать крупные куски и даже увезти тушу Жабы — видимо, как-то подняли в грузовик. Прохожие давно разошлись, и о недавнем побоище напоминали только здоровенная лужа темной жижи и разбросанные повсюду деревянные щепки. Спасенная мною из трамвая девчонка, конечно же, тоже не стала меня дожидаться — от нее и след простыл. Но там, где я ее оставил, на асфальте что-то белело.

Подойдя поближе, я разглядел в темноте платок. Из тонкой, чуть ли не прозрачной ткани с кружевами по краям — явно ручной работы. Да еще и с вышитым на уголке золотыми нитками вензелем… Настолько вычурным, что я даже не сразу смог распознать две буквы — Е и В.

Девушки из мещан таким баловались редко. Такой платок скорее могла обронить дочь какого-нибудь купца — а то и вовсе титулованная аристократка… И что эта фифа забыла в трамвае — да еще и на ночь глядя?

— Е. В, — пробормотал я, рассматривая золотые инициалы. — Е. В… Кто же ты такая?

Глава 6

Проснулся я от яркого солнца. Оно не только светило прямо в глаза, но и, похоже, за утро успело превратить комнату чуть ли не в парилку. Воздух нагрелся так, что голова уже немного болела. И я сначала перевернулся на бок, сбросил тяжелое и мокрое от пота одеяло — и только потом открыл глаза.

Вчера меня не хватило даже нормально сложить одежду. Я просто выскочил из ботинок, швырнул брюки с кителем на стул, промахнулся — и не стал поднимать. На ощупь отыскал в темноте кровать, плюхнулся на нее и тут же отключился. Обдумывать все произошедшее за день не осталось никаких сил, и перегруженный мозг ушел в аварийную отключку даже чуть раньше, чем моя голова коснулась подушки.