Императрица Елизавета Петровна. Ее недруги и фавориты

Недруги с семьями были арестованы, а меж тем во дворец Елизаветы стали стекаться важные сановники: иные приезжали сами, других приглашали. Явились генерал-прокурор князь Трубецкой, начальник Тайной канцелярии Ушаков, адмирал Головин, князь Черкасский. Был вызван и Алексей Петрович Бестужев. Лесток всегда хорошо к нему относился и посоветовал Елизавете назначить его на место Остермана. Все были возбуждены, никто толком ничего не мог понять. Сошлюсь на «Записки» Шаховского, который описывает эту ночь переворота. После бала у Головкина, арестованного в эту ночь, Шаховской в собственном доме был разбужен стуком в ставню его спальни. Экзекутор Дурново возбужденно прокричал, что надо-де «наискорее ехать в цесаревнин дворец, ибо-де она изволила принять престол российского правления и я-де с тем объявлением теперь бегу к прочим сенаторам»». Шаховской бросился к окну, чтобы расспросить о подробностях, но экзекутор уже исчез.

«Я сперва подумал, что не сошел ли экзекутор с ума, что так меня встревожа в миг удалился, но вскоре увидел многих по улице мимо окон моих бегущих людей необыкновенными толпами в ту сторону, где дворец был, куда и я немедленно поехал. …ночь была темная и мороз великий, но улицы были наполнены людьми, идущими к царевнину дворцу, а гвардии полки с ружьем шеренгами стояли уже вокруг оного в ближайших улицах и для облегчения от стужи во многих местах раскладывали огни, а другие, поднося друг другу, пили вино, чтоб от стужи согреться, причем шум разговоров и громкое восклицание многих голосов: “Здравствуй наша матушка императрица Елизавета Петровна” воздух наполняли». Пробившись через толпу, Шаховской пробрался во дворец и тихо спросил у первого, кого встретил, сенатора Голицына:

– Как это сделалось?

– Не знаю, – ответил тот.

Наконец Петр Шувалов, камергер Елизаветы, рассказал ему кое-какие подробности. А вокруг царило полное веселье. «Потом ее императорское величество вскоре из своих внутренних покоев изволила в ту палату, где мы между прочими уже собравшимися господами находились, войти и весьма с милостивыми знаками, принимая от нас подданнические поздравления, дозволила нам поцеловать свою руку».

Все эти события я излагала в полном согласии с С.М. Соловьевым, но в своей книге «Дочь Петра Великого» К. Валишевский несколько снижает патриотический тон революции, как называли в XVIII веке дворцовые перевороты. Он пишет, что не воля народа, уставшего от засилия немцев, возвела Елизавету на трон. «Два темных агента, принадлежавших один к челяди цесаревны, другой к армии, принялись в последнюю минуту распределять роли». Одним этим агентом был Лесток, другим Шварц, но появился и третий, крещенный еврей Грюнштейн; когда-то маклер и торговец драгоценностями, он стал сержантом Преображенского полка и в нужный момент оказал Елизавете огромную услугу. Когда все уговаривали цесаревну на решительный шаг и собирались призвать гренадеров, Грюнштейн разумно сказал: «Одних призывов мало, нужно деньги, гренадерам дать». Елизавета проверила наличность – триста рублей. С такой суммой власть не получишь. Переворот был назначен на следующую ночь. Лесток опять кинулся к Шетарди за деньгами, но получил отказ. В последнюю минуту Елизавета заложила свои драгоценности, вырученные деньги Грюнштейн и раздал гренадерам. Денежная субсидия подогрела их патриотические чувства. Кроме того, им всем очень не хотелось идти воевать со шведами.

Подробности разнятся, но одно точно: «революция» произошла без участия Франции и без помощи Швеции, и тем не менее Валишевский считает, что этот переворот в России, в отличие от других – а их в XVIII веке было очень много – был самым предосудительным. «Что мог он (народ) ожидать от императрицы, достигшей трона при содействии распутных гренадеров, от дочери Петра Великого, подготовившей заговор, сообразуясь с движением шведской армии, официально отправленной в поход в целях облегчения его осуществления?» Дальше автор говорит, что страна, то бишь Россия, «несмотря на самые худшие случайности», не сдавалась, «шла по самому краю бездны», но удержалась «инстинктом самосохранения, сила которого является как у отдельных лиц, так и у нации самым верным признаком и мерилом их жизненности».

Ах, какие страсти! Мы, кстати, не первый раз шведов на помощь призывали. Когда-то они звались варягами. В Смутное время при Шуйском отряд Делагарди тоже оказал нам услуги. На этот раз мы без шведов благополучно обошлись. Я хочу взглянуть на роль Елизаветы в перевороте 1741 года с другой стороны. Наверное, это наивная, чисто женская оценка, но и она имеет право на существование.

Все перевороты XVIII века, и вообще любое восхождение на трон, и для Екатерины I, и для Петра II, для Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны, да и для Екатерины Великой, делала «партия» с сильным лидером во главе. Елизавета – ветреная и легкомысленная, которая, конечно, к тридцати годам стала менее ветреной и легкомысленной – должна была сама возглавить поход во дворец. Никто из вышеперечисленных не рисковал так, как она, – уж слишком ненадежным было ее окружение.

И опять же, ее удивительный обет, данный перед иконой: «не казнить людей смертию». Над ней потом издевалась вся Европа – какое безрассудство, какая наивность! Закон об отмене смертной казни не был официально оформлен, но ведь не казнили. Судьи продолжали приговаривать к смерти, но она не подписывала бумаги, смягчая участь осужденных. Жестокость никуда не делась, был кнут, батоги, резали языки, выжигали на лбу тавро «вор», но головы не рубили. Елизавета очень боялась свергнутого ею Ивана VI, судьба его ужасна, всю жизнь в тюрьме, но он ведь жил! Но как только трон заняла умница-разумница Екатерина Великая, его тут же и убили, а Мировича казнили «отрублением головы». А сколько по пугачевскому делу на плаху пошло! Можно, конечно, сказать, что в царствование Елизаветы не было такого масштабного и страшного бунта. Но ведь этот масштабный и страшный не на ровном месте появился, Екатерина сама создала его причины. В этом – не казнить смертию – главное величие Елизаветы, насмотрелась она казней в детстве и в молодости, и поняла, что царица должна быть милосердной.

После переворота

Один мой умный друг говорил, что Ленин написал шкаф книг на тему, как взять власть, и то-о-ненькую брошюрку – что с ней делать. Отсюда и все безобразия. В XVIII веке все было наоборот. Власть взяли за три часа, а дальше по накатанной. Но два дня в головах у всех была полная каша. В ночь переворота 25 ноября общими усилиями министры сочинили манифест, в котором говорилось, что по смерти Анны Иоанновны наследником престола «учинен внук ее величества, которому еще от рождения несколько месяцев было», потому «правление государства через разные персоны и разными образами происходило» и в государстве были непорядок и разорение. Из-за того гвардия, а также светские и духовные чины просили для пресечения этого безобразия Елизавету, «яко по крови ближняя отеческий престол воспринять, что она и сделала». Хорошо, восприняла, но в качестве кого? Кем будет цесаревна Елизавета? Может быть, регентшей при существующем императоре Иване VI? По-родственному это вполне возможно, главное, чтоб немцы не у власти. Елизавета может провозгласить себя императрицей, но вроде это негоже при существующем внуке Петра I – принце Карле Ульрихе Голштинском. Но при этом утром в день переворота манифест был объявлен, полки приняли присягу, потом Елизавета вышла на балкон собственного дома и была встречена общим ликованием и криками, в которых приветствовали «матушку императрицу Елизавету».

Общее недоумение разрешилось через два дня, 28 ноября, когда был оглашен новый манифест. К нему приложил руку Алексей Петрович Бестужев (пока его определили к управлению почтами), блестящий политик и интриган, «лукавый царедворец», долгие годы ближайший советник и фаворит, а затем недруг. В этой книге ему будет посвящена отдельная глава. В новом манифесте говорилось, что, согласно завещанию Екатерины I, «утвержденный народом» порядок престолонаследия имеет следующий вид: в случае бездетной смерти Петра II престол переходит к цесаревне Анне Петровне и ее потомству, после – цесаревне Елизавете Петровне, мужскому полу было дано предпочтение перед женским, но имелось точное указание, что никто, не принадлежащий к православному исповеданию, не имеет прав на трон. На основании завещания матери Елизавета была после смерти Петра II единственной законной наследницей, но духовная императрицы Екатерины коварными происками Остермана была скрыта от народа, и т. д.

Анна Петровна имела потомство, но Карл Ульрих исповедовал протестантизм. Решено было призвать его в Россию и обратить в православие, а Елизавету сделать регентшей при нем. Потом это как-то забылось, Елизавета Петровна стала императрицей, а Петр – наследником.

Судьба Анны Леопольдовны и ее семейства

Теперь встал вопрос – что делать с Брауншвейгской фамилией. Вначале Елизавета думала отправить семейство, так сказать, по месту жительства, то есть за границу, была даже определена сумма их пансиона, позволяющего жить вполне безбедно. Семью в сопровождение Салтыкова отправили в Ригу, с указанием везти тихо, объезжая большие города. Потом Елизавета призадумалась, да и советчиков было много, – а правильно ли это? Во всяком случае, надо дождаться приезда в Петербург наследника Карла Голштинского, еще неизвестно, как посмотрит на это Европа. Салтыков получил новое указание – не торопиться, по неделе жить в каждом населенном пункте. За наследником был послан в Киль майор барон Корф и благополучно 28 февраля 1742 года доставил его в Петербург.

Шло время, а Брауншвейгское семейство так и жило в Риге, понимая, что путь за границу им заказан. Заговор против Елизаветы в 1743 году (так называемый «бабий», не заговор, а недоразумение) очень ухудшил их судьбу. Елизавета боялась, а потому решила переселить все семейство на Соловки. До Соловков не доплыли, а осели в Холмогорах (на родине Ломоносова) за высоким частоколом в бывшем архиерейском доме. Дальнейшая их жизнь проходила под строгим караулом. Бывшего императора, четырехлетнего мальчика, отняли от родителей, дальнейшая его жизнь протекала в тюрьмах в полном одиночестве.

Анна Леопольдовна родила в заточении еще двух детей. В 1746 году она умерла, была привезена в Петербург и похоронена с соответствующими почестями. Оставшаяся семья продолжала жить в заключении. Бывший император Иван VI был убит в Шлиссельбургской крепости в 1764 году при попытке освободить его Мировичем. Ивану было 25 лет. «Загадочное убийство, которое никто не пожелал взять на свою совесть», – пишет Валишевский. Екатерина II ничего не сделала для облегчения участи несчастной семьи, и только когда в 1775 году умер отец – принц Антон, оставшихся в живых уже взрослых, совершенно непригодных к жизни двух сестер, по ходатайству их тетки – датской королевы – отпустили в Данию. Несчастная семья! Судьба их, конечно, – несмываемое пятно на правлении и Елизаветы, и Екатерины Великой.

Милости

Новое правление, новый штат, новые порядки. Остерман, глава русской политики – в тюрьме. Его заменил Алексей Петрович Бестужев. Существовавший при Анне Кабинет был упразднен, во главе государства опять стоял Сенат, как при Петре I.

30 ноября, в орденский праздник св. апостола Андрея Первозванного, было великое торжество. После праздничной литургии в придворной церкви Елизавета раздавала чины и ордена. Генерал-аншефам Румянцеву, Чернышеву и Левашову и тайному советнику Алексею Бестужеву были пожалованы Андреевские ленты. Кавалеры прежнего двора Елизаветы Петр и Александр Шуваловы, а также Воронцов и Алексей Разумовский получили чин действительных камергеров. Лесток стал лейб-медиком в ранге действительного тайного советника, при этом он получил директорство над медицинской канцелярией и всем медицинским факультетом с жалованьем в семь тысяч рублей. Хорошие деньги, если учесть, что он мало понимал в медицине и все болезни лечил кровопусканием. Брат Алексея Бестужева Михаил был назначен вместо Левенвольде обер-гофмаршалом.

Мардефельд, прусский посол, отчитывался перед Фридрихом: «Наряды, одежда, чулки и тонкое белье графа Левенвольде были раздарены камергерам императрицы, которым нечем было прикрыть свою наготу. Из четырех камер-юнкеров, только что получивших это назначение, двое прежде были лакеями, а третий служил конюхом». Насмешничает Мардефельд и обижается, он еще не придумал, как относиться к этому перевороту.

Пострадавшим при прежних режимах была объявлена полная реабилитация, и потянулись со всех сторон России кибитки в старую и новую столицы. Ехали оставшиеся в живых Долгорукие, граф Платон Мусин-Пушкин, матрос Толстой, отказавшийся присягать Ивану Антоновичу, быший полицмейстер Девьер, Сиверс – масса людей, всех и не перечислишь. Детям Волынского вернули конфискованное имущество отца, облегчили участь Бирона и братьев его, Бирону разрешили с семьей жить в Ярославле. Особенно примечательно, что были наказаны и бывшие доносчики: всех, конечно, не сыщешь, но тех, кого нашли, отставили от должности с тем, чтобы никуда больше не определялись.

Бумаги о помиловании иногда шли очень долго. Здесь надо учитывать фантастические расстояния в России, но это полбеды. Многих ссылали в Сибирь, меняя имена или вообще уничтожая все документы. Сослали битого и пытанного, а куда? Очень сложно было найти Алексея Шубина, нежную любовь Елизаветы. Красавца сержанта сослали на Камчатку. Это значит – пятнадцать тысяч километров туда, чтобы сообщить об освобождении, а потом те же тысячи назад. Словом, на возвращение Шубина ушли годы.

Особую награду государыни получили гренадеры Преображенского полка. Они попросили у Елизаветы, как о милости, присягнуть ей первыми. После этого появился новый военный институт – лейб-компания – личная гвардия ее императорского величества, а сама Елизавета стала капитаном этой роты. Капитан-поручик в лейб-компании равнялся по чину полному генералу. Все рядовые, капралы и унтер-офицеры были пожалованы потомственным дворянством с гербами, на которых имелась подпись: «За ревность и верность». Все они также получили усадьбы со значительным числом душ. Деревни для подарков все были из конфискованного имущества арестованных: Остермана, Миниха и прочих.

Уже упомянутый сержант преображенец Петр Грюнштейн за особое участие в перевороте получил дворянство и 927 крепостных. Елизавете показалось, что этого мало, и она подарила ему на свадьбу еще 2000 душ. Расскажу заодно, чем закончилась сказочная судьба лейб-компанейца. Как в сказке про золотую рыбку, Грюнштейн опять оказался у разбитого корыта. Милости сыпались на него золотым дождем, он возомнил о себе бог весть что, и даже выступил, как он считал, борясь за правду, против генерал-прокурора князя Трубецкого. В поисках управы на Трубецкого он явился к Алексею Григорьевичу Разумовскому со словами, что если государыня не уберет Трубецкого с должности, то он, Грюнштейн, сам убьет этого изменника, «спасая императрицу и государство от самого зловредного человека». Покричал и ушел, Трубецкой остался жив. Но скоро Грюнштейн стал «искать правду», обвиняя семью самого Разумовского.

Дело происходило в Нежине. Ночью из дома матери Разумовского выехали бунчуковский товарищ Влас Климович с женой Агафьей Григорьевной (сестрой фаворита). На беду, они столкнулись с каретой Грюнштейна, который выскочил им навстречу и стал кричать: «Что за канальи ездят и генералитету честь не отдают, а с дороги не сворачивают?» Узнав у слуг, что едет сестра Разумовского с мужем, он не успокоился и выдал такую фразу: «Я Алексея Григорьевича услугою лучше, и он через меня имеет счастье, а теперь за ним и нам добра нет, его государыня жалует, а мы погибаем!» Дальше смертная драка, побои палкой и прочее. На шум прибежала сама Разумиха, но и ее побили. Это высказывание с одной стороны.

Грюнштейн в свое оправдание в Тайной канцелярии представил дело иначе. Свидетели подтвердили его показания. Свою карету Грюнштейн велел остановить, чтобы при свечах смазать колеса. А тут вдруг карета Климовичей. Они требовали, чтобы очистили дорогу, и ругали всех непотребными словами. «Климович вышел из коляски и, подойдя к Грюнштейну, ударил его палкой по голове раза три или четыре, Журавлев (будущий свидетель) ухватил палку, а Грюнштейн, усмехнувшись и перекрестясь, ударил Климовича по щекам раза три или четыре»… ну и так далее.

Со стороны Разумовских тоже были свидетели, все стояли на своем, но Грюнштейну припомнили его старые дела – и ссору с Трубецким, и свойские отношения с Брюмером и принцессой Иоганной Цербстской (матерью жены наследника Екатерины). Словом, обвиняемый все время мешался в дела, которые его совершенно не касались. Государыня отнеслась к лейб-компанейцу милостиво. Грюнштейна с семейством сослали в Москву, чтоб содержать его в Тайной конторе, а потом отправили всех в Устюг.

Несколько слов о Шварце. Об этом человеке известно мало: немец, удачливый авантюрист, назвавшись инженером, поступил на русскую службу, получил место на корабельных верфях. Потом ездил с русской миссией в Китай. Затем, видимо попав в опалу, он возник при дворе Елизаветы. Поскольку он хорошо играл, то и стал называться не инженером, а музыкантом. Конец его был плачевным. Обласканный Елизаветой после ее вхождения на трон, получив дворянство и чин лейб-компанейца, он решил, что ему море по колено. Валишевский пишет: «Немец Шварц был убит вилой крестьянкой, которой он старался доказать, что лейб-компании ни в чем не может быть отказа».

Наказание

Главные противники Елизаветы – Миних, Остерман, Левенвольде и Головин – были отправлены в Петропавловскую крепость. Вины у всех были разные, часто придуманные на скорую руку, но расплата по законам XVIII века была жестокой. Елизавета, спрятавшись за занавеской, присутствовала на допросах, она же и прекратила следствие. Суд был суровым, наказание безумным: Остермана колесовать, Миниха четвертовать, прочих – под топор. Впрямь ли судьи хотели угодить, или голову совсем потеряли? Елизавета приговор не подписала.

Казнь назначили на 18 января 1742 года на Васильевском острове у здания Двенадцати коллегий. Заранее был сооружен самый простой эшафот. Императрица на казни не присутствовала, она уехала в загородный дворец. Осужденных заранее перевели из крепости в здание Двенадцати коллегий. У Остермана была подагра, ноги не ходили, и его к месту казни привезли на санях. Он был облачен в обычный, всем известный костюм: короткий парик, черная шапочка и лисья, хорошо ношенная шуба. Миних рядом с ним выглядел гоголем – чисто выбритый, в красном парадном камзоле, он смотрел надменно и гордо, кивая солдатом.

Остермана принесли к плахе, поставили на ноги, прочитали обвинение. Он слушал без признаков волнения, внимательно и сосредоточенно. Оказывается, милосердная царица заменила колесование «отрублением головы». Он покорно дал снять с себя парик, шубу, освободил шею и положил голову на плаху, но тут ему сообщили, что милосердная царица заменила ему казнь вечной ссылкой. Театр, да и только! Остерман не разволновался, надел парик, шубу и попросил отнести его в сани. Я думаю, что кто-то заранее предупредил, какая его ожидает участь. Но при любом раскладе – какое хладнокровие! Мало ли что кто-то мог ему сообщить!

Остермана сослали в Березов, Миниха – в Пелым, Левенвольде – в Соликамск.

Генрих-Иоганн Остерман

Это он в Германии был Генрих-Иоганн, а в России Остермана (1686–1747), кроме как Андрей Иванович, не называли. Он родился 30 мая 1686 года в Бохуме (Вестфалия) в семье бедного пастора. О детстве его мы ничего не знаем, но, видно, смышленый был юноша, если учился в Иенском университете. Студенты в те времена вольно жили, много пили, дрались на кулаках и на шпагах. У молодого Остермана тоже случилась дуэль, и он вынужден был бежать в Амстердам. Там он познакомился с российским вице-адмиралом Крейсом и вскоре стал его секретарем. С ним Генрих-Иоганн и прибыл в 1704 году в Россию; ему было 18 лет.

У Остермана был особый талант к языкам. Он знал французский, английский, итальянский языки и латынь, так что русским он овладел очень быстро. Как-то Петр I, находясь на корабле у Крюйса, попросил прислать к нему какого-нибудь толкового человека, чтобы написать письмо. Крюйс направил Остермана. После этого Петр уже не отпускал его от себя. В 1707 году он стал переводчиком Посольского приказа, в 1711-м – его секретарем. Он уже стал Андреем Ивановичем, а дальше шажок за шажком вверх по служебной лестнице.

В 1711 году Остерман вместе с Шафировым участвовал в заключении мира с турками. Этот поход – грустная страница русской истории. Петр был уверен в легкой победе, вместе с ним на войну отправилась Екатерина, в результате наша армия попала «в котел» – в окружение сорокатысячной армии турок. Петр уже написал в Петербург: мол, если попадет в плен, то «вы не должны меня почитать своим государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственному повелению, от вас было требуемо…» Вице-канцлер Шафиров вместе с Остерманом поехали в турецкую армию к визирю, два дня толковали о заключении мира – договорились. Ценой уговоров были обещанные золотые горы, а пока задаток – драгоценности Екатерины, которые она пожертвовала на общее дело. Главным в этом удачном для России деле был, конечно, Шафиров, но и Остерман не сплоховал, а Петр помнил оказанные ему услуги. Вскоре Остерман был пожалован в тайные секретари и обязался не уезжать из России до окончания Шведско-русской войны.

Начиная с 1716 года, Остерман и Брюс ведут со шведами переговоры о мире. На Аландском конгрессе лозунг наших дипломатов: «Его царское величество желает удержать все им уже завоеванное». У шведов своя программа: «Король желает возвратить все у него взятое». Карл XII погиб, переговоры прекратились и возобновились только в 1721 году. Ништадтский мир, выгодный для русских, «вечный, истинный и ненарушимый мир на земле и на воде», подписали Остерман и Брюс. После этого Андрей Иванович был возведен в баронское достоинство. Вице-президентом Коллегии иностранных дел Остерман был назначен после заключения с Персией торгового договора.

Остерман был трудоголик, поэтому умел не только ладить с Петром, но и был его советником во многих внутренних делах. «Табель о рангах» – тоже его придумка. После смерти Петра Екатерина I назначила Остермана вице-канцлером, главным начальником над почтами, президентом комерц-коллегии и членом Верховного тайного совета. Меншиков его ненавидел. Но Остермана невозможно было сокрушить. Он никогда не шел на открытый конфликт. «Наша система, – писал Остерман в 1727 году, – должна состоять в том, чтобы убежать от всего, что могло бы нас в какие проблемы ввести». Эта «наша система» касалась, конечно, не только внешних, но и внутренних дел.

На престоле Петр II. Отношения Остермана с Меншиковым обострились до крайности, а ведь когда-то именно Меншиков сделал его вице-канцлером вместо Шафирова. Теперь же Андрей Иванович, кажется, и не делая ничего, выиграл – низвергнул своего благодетеля. Меншиков пошел в ссылку. Но что значит – «не делая ничего»? Это только сияющая верхушка айсберга, а под водой – интриги, притворство, хорошая мина при плохой игре.

Находящийся в это время в России испанский посол де Лирия очень высоко оценивает Остермана – вначале он даже писал в своих дневниках, что в России никто так не радеет о России и продолжении политики Петра Великого, как Остерман. Он был врагом Долгоруких и изо всех сил старался оторвать юного государя от охоты и пьянок и вернуть его к государственным заботам. Все так, но мальчик-царь внезапно скончался, закрутилась интрига верховников. Название «верховники» появилось потому, что все они были членами Верховного совета, им же был и Остерман. Он тут же заболел – подагра, простуда, насморк, гланды или плоскостопие – кто тут разберет, главное, что он лежит, прикованный к кровати, стонет, и рука не в силах держать перо, чтобы подписать какую бы то ни было бумагу, а уж тем более кондиции, ограничивающие власть будущей государыни. Анна по заслугам оценила его «верность», он стал графом и получил, по словам де Лирия, «очень хорошие земли в Лифляндии». Став бароном, а потом графом, он никогда не ставил этих титулов в подписи под бумагами, а только – Андрей Остерман.

А вот приятеля своего де Лирия он перед Анной Иоанновной «оговорил», обвинив его в тесных и опасных сношениями с верховниками. Что тут правда, что ложь, неважно, де Лирия смог оправдаться перед императрицей, а вскоре был отозван испанским королем на родину. Нам интересна характеристика, которую он дал Остерману: «Он имел все нужные способности, чтоб быть хорошим министром, и удивительную деятельность. Он истинно желал блага русской земле, но был коварен в высочайшей степени, и религии в нем было мало, или, лучше, никакой; был он скуп, но не любил взяток. В величайшей степени обладал искусством притворяться, с такой ловкостью умел придавать лоск истины самой явной лжи, что мог провести хитрейших людей. Словом, это был великий министр; но поелику он был чужеземец, то не многие из русских любили его, и потому несколько раз был близок к падению, однако же всегда умел выпутаться из сетей».

При Анне Иоанновне Остерман был деятелен и вполне благополучен. Он вершил не только дела внешние, но был советчиком Бирону и государыне во внутренних делах. Бирон не любил его, но отдавал должное уму и работоспособности, иногда, правда, откровенно смеялся. Бирон писал нашему посланнику в Варшаве в апреле 1734 года: «Остерман лежит с 18-го февраля и во все время один только раз брился, жалуется на боль в ушах, обвязал себе лицо и голову. Как только получит облегчение в этом, он снова подвергнется подагре, так что, следовательно, не выходит из дома. Вся болезнь может быть такого рода: во-первых, чтобы не давать Пруссии неблагоприятного ответа… во-вторых, турецкая война идет не так, как того желали бы».

Все верно, но зато Остерман удержался на своих постах при шести правительствах, и все работал, работал… По его инициативе были проведены в жизнь полезные для людей преобразования: уменьшен срок дворянской службы, снизился размер податей. Были приняты меры для улучшения торговли, дел судебных, развития грамотности. Надо сказать, что он давал по большей части разумные советы, беда только, что им не всегда следовали. Например, он был против войны 1736 года с Портой. Крымские татары нападают на нас на границах, бесчинствуют – воюйте, пресекайте бесчинства, но не ввязывайтесь в большую войну. Не послушались! В этой войне мы одержали множество побед, но они ничего России, кроме опустошения казны и гибели множества людей, не принесли. Правда, мы несколько расширили свои границы. А зачем? Вот уж чего у нас в достатке, так это, не скажешь даже земли, – пространств.

В 1740 году Остерман сочинил манифест о заключении мира с турками, за что получил от императрицы 5000 рублей пенсии (сверх жалованья), серебряный сервиз и перстень с бриллиантом.

При Анне Леопольдовне Остерман упрочил свое положение и после падения Миниха стал фактическим правителем страны. Для этой высокой должности он не подходил по размерам, «широкости» не хватило. Можно сказать, что в браке «он был счастлив», во всяком случае, супруга была верна ему до смертного часа. Еще Петр I женил его на красавице Мавре Стрешневой (1798–1781), кто-то из современников оценил красавицу так: «Она была одна из самых злых созданий, существующих на земле». Автор этих строк, может быть, не объективен, мало ли какие там у них сложились отношения, но то что Мавра Ивановна была плохой хозяйкой, это точно, целый хор современников это подтверждает. Андрей Иванович без женского присмотра был попросту нечистоплотен (не в духовном смысле, а в физическом) – одет кое-как, ногти не чищены, лисья доха вся залоснилась на рукавах. И дом под стать хозяину. Да, он скуп, но мебель приличную можно приобрести! Слуги одеты как нищие, пол не метен, драгоценный серебряный сервиз не стоит на горке, сверкая боками, а пущен в повседневный обиход – замызган, засален и выглядит как оловянный. Видно, Остерману было совершенно наплевать на такие мелочи, как быт. Все его интересы были сосредоточены на работе. У четы Остерманов было четверо детей. Один умер в младенчестве. Остались дочь Анна и два сына – Федор и Иван. Иван сделал блестящую карьеру, он был дипломатом, посланником в Швеции, а впоследствии государственным канцлером России.

Андрей Иванович Остерман знал через своих агентов о заговоре цесаревны и не раз предупреждал о том правительницу Анну Леопольдовну, но, видно, недостаточно настойчив был в своих предупреждениях, а скорее всего, просто не оценил Елизавету по достоинству. А дальше – арест и суд. Вот зафиксированные следователями вины Остермана: «Подписав духовное завещание Екатерины I и присягнув исполнять его, он изменил присяге; после смерти Петра II и Анны Иоанновны устранил Елизавету Петровну от престола; сочинил манифест о назначении принца Иоанна Браунгшвейгского; советовал Анне Леопольдовне выдать Елизавету Петровну замуж за иностранного “убогого принца”; раздавал государственные места чужестранцам и преследовал русских; делал Елизавете Петровне “разные оскорбления”…» Список можно продолжать, но он столь же бессмысленен. В нем все правда, но за это не колесуют. И кроме того, неплохо бы вспомнить о заслугах этого человека. Он уехал в ссылку в Березов, где и умер в 1747 году.

В заключение цитата из «Записок» Манштейна: «Граф Остерман был без сомнения в свое время один из величайших министров в Европе. Он совершенно знал пользы всех держав; имел способность обнимать все одним взором, и одарен будучи от природы редким умом, соединял с оным примерное трудолюбие, проворство и бескорыстие. Он никогда не принимал ни малейшего подарка от иностранных дворов, не получив прежде на то позволения от своего двора. С другой стороны, имел чрезвычайную недоверчивость и простирал часто слишком далеко свои подозрения; не мог терпеть никого выше себя, также равного, разве несведущего. Никогда коллеги его в Кабинете не были им довольны; он во всем хотел быть главным, а чтобы прочие соглашались только с ним и подписывали».

Бухард-Христофор Миних

Энциклопедия столетней давности пишет, что Бухард-Христофор Миних (1683–1767), русский государственный деятель, «не нашел пока беспристрастной оценки в русской историографии». По-моему, ничего не изменилось и по сей день. Мнение о Минихе очень противоречиво. Иные возносят его до небес как инженера и полководца, другие считают, что полководцем он был никаким, солдат не щадил и клал их на полях битв многими тысячами. (Можно подумать, что наш великий Жуков щадил солдат!) Но и почитатели, и противники Миниха сходятся в одном – он был фигурой значительной и служил русскому трону достойно. Он был недругом Елизаветы Петровны, и очень жаль, что ненависть императрицы вычеркнула из его жизни двадцать, проведенных в ссылке, лет.

Бухард Миних родился в графстве Ольденбургском 9 мая 1683 года. Графство это было немецким, но со временем вошло в состав Дании. Род Миниха принадлежал к крестьянскому сословию, а так как графство Ольденбургское и лежащее рядом Дельменгорское по сути своей сплошные болота, то все предки Миниха занимались осушением этих болот. Отец Бухарда – Антон-Гюнтер Миних – служил в датской службе и дослужился до полковника, а позднее был назначен главным надзирателем над плотинами и осушением в двух упомянутых графствах. Когда сыну Бухарду было 19 лет, отец получил дворянство.

Любовь к гидравлике была у Бухарда в крови. Учился он прилежно, пособием к теории была сама жизнь – отец часто брал его с собой в служебные поездки. Он отлично чертил, занимался математикой и механикой, между делом выучил французский. Но не век же сидеть на осушении болот. Юный Миних хотел посмотреть жизнь. Отец в молодости воевал, и он будет делать военную карьеру! Шестнадцати лет Бухард поступил во Франции на военную инженерную службу, но вскоре его увлекли поля битв – началась заварушка, известная в истории как Война за испанское наследство. Он воевал с французами против немцев, потом с немцами против французов.

Отец с трудом оторвал его от военных подвигов. Женщины вились вокруг него, как рой пчел, но он сумел выбрать «правильную» подругу жизни. Женой его стала фрейлина Гессен-Дармштадтского двора Христрина Лукреция Вицлебен, двадцатилетняя красавица и умница. Но и она не удержала его у семейного очага. Миних опять воюет. Он сражался под командой величайших полководцев своего времени – принца Евгения Савойского и герцога Мальборо. Рана кинжалом в живот и долгое лечение в Париже несколько охладили его пыл. Свой плен он вспоминал не без удовольствия, французы к нему замечательно относились.

А почему бы нет? Миних легко сходился с людьми. Н.И. Костомаров пишет: «Он был очень высок ростом, чрезвычайно статно сложен, красив лицом; его высокий открытый лоб и быстрые проницательные глаза с первого раза выказывали величие духа, которое заставляет любить, уважать и во всем повиноваться». Мы переживаем – засилье немцев у трона, русскому человеку не дают выдвинуться, а в XVIII веке было обычным делом идти служить в другие государства. Не можешь найти дельной службы на родине, ищи работу в другом месте. Алексей Бестужев начинал свою карьеру в Англии, и Петр I только приветствовал это.

Потом Миних служил польскому королю Августу II. В Польшу он попал уже овеянным славой полковником, но не сошелся характерам с фаворитом. Миних любил служить сильнейшему. Решил искать другое место. Кто в Европе у всех на устах? Шведский король Карл XII и Петр I. Судьба сама сделала выбор, Карл XII погиб. Случай свел Миниха с русским посланником в Польше князем Григорием Долгоруким, тот и предложил Бухарду попытать счастья в России. Через Долгорукого Миних передал в Петербург царю свой трактат о фортификации, после прочтения которого он был приглашен в Петербург на должность генерал-инженера с обещанием немедленно получить чин генерал-поручика. Это решило дело. В феврале 1721 года Миних с семьей был уже в Петербурге. Ему было 37 лет.

Миних приступил к своим обязанностям, однако с предоставлением нового чина не торопились. Беда была в том, что Миних необыкновенно молодо выглядел. Царь долго присматривался к новому инженеру, возил его с собой на верфи, на военные укрепления. Так с царской свитой он попал в Ригу, где судьба нашла возможность помочь талантливому инженеру. Случилось вот что. Удар молнии сжег колокольню церкви Св. Петра. Это произошло на глазах Петра I и произвело на него очень неприятное впечатление. Петр приказал немедленно восстановить колокольню. Однако выяснилось, что в рижском магистрате нет ни чертежей, ни рисунков сгоревшей колокольни. Никто не осмеливался доложить царю об отсутствии рисунка. И вдруг любимец царя Ягужинский узнает – есть рисунок! Оказывается, Миних за день перед грозой от нечего делать нарисовал колокольню Св. Петра. Неожиданное совпадение помогло Ягужинскому вспомнить об обещанном Миниху чине. Царь был доволен.

Но не это событие по-настоящему сблизило Миниха с русским царем, а любовь к воде, именно к Ладожскому каналу, который еще не был достроен. Это было любимое детище Петра. Его начали строить еще в 1710 году. Ладожское озеро было очень неспокойным, много судов гибло, особенно осенью. Канал мог наладить нормальное судовождение. Руководство строительством канала было поручено генерал-майору Писареву, креатуре Меншикова. Строительство велось неграмотно, бестолково, огромные суммы попросту разворовывались. После Персидского похода 1723 года Петр решил навести на канале ревизию, в результате которой Писарев был отставлен, а руководство строительством поручено Миниху. Этим Миних приобрел серьезного врага в лице Меншикова.

К власти пришла Екатерина I. Миних не уехал из России. Меншиков был свергнут, отбыл в ссылку. Миних продолжал успешно работать. В награду за службу он получил в собственность деревню и дворец на построенном им канале, остров на Неве близ Шлиссельбурга, а также право таможенных и кабацких сборов на Ладожском озере. То есть все шло прекрасно, но две мечты не были осуществлены, а герой наш был горяч, жаден до работы, жизни и денег. Он хотел иметь достойный дом в Петербурге и чин генерал-фельдцейхмейстера. К этому времени он уже похоронил верную и любимую жену Христину Лукрецию.

В январе 1728 года двор с Петром II отбыл в Москву. Миних остался в Петербурге и стал генерал-губернатором Северной столицы. За время своего губернаторства он успел сделать много полезных дел для города и армии. В это время он вступил во второй брак (и опять по любви) с Варварой Елеонорой, вдовой обер-гофмаршала Салтыкова – урожденной немкой. В этом браке он тоже был счастлив.

В политических играх верховников Миних участия не принимал. Он был умным человеком и понимал, что негоже ему, немцу, вмешиваться в критический момент в русские дела. К этому времени он близко познакомился с Остерманом, тот представил его государыне и Бирону. Фавориту Миних понравился: любезен, умен, находчив в разговоре. Не без помощи Бирона Миних получил вожделенный чин генерал-фельдцейхмейстера, а позднее, после смерти князя Трубецкого, – освободившееся место президента Военной коллегии. Потом Анна Иоанновна ввела его в Кабинет. Государыня ценила высоких, красивых и преданных мужчин.

Получив чин в русской армии, Миних сразу же произвел ряд преобразований: он создал два новых гвардейских полка – Измайловский и Конной гвардии, уравнял жалованье русских и иностранных офицеров. Ранее по заведенному Петром I порядку иноземцам платили вдвое больше. Минихом был организован Сухопутный шляхетский корпус, где дворянские дети в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет обучались военным наукам. Корпус разместился в бывшем дворце Меншикова. Еще нововведение – при гарнизонах пехотных полков начали обучать и солдатских детей. Не много найдется русских, которые в то время сделали бы для армии больше, чем этот немец датского происхождения.

Когда двор Анны вернулся в Петербург, Миних смог показать себя в полном блеске: он повез государыню прокатиться по Ладожскому каналу. Путешествовали на яхте, за императрицей следовал эскорт из восьмидесяти судов. Триумф был полный!

Анна не скрывала своего расположения к Миниху. Это способствовало его карьере, но отвратило от него Остермана, который боялся соперника на политической арене. Еще больше обеспокоился Бирон. Миниху уже пятьдесят, но он по-прежнему моложав, умеет разговаривать с дамами и льстит им так искусно, что каждая готова ему верить.

Отношения между Бироном и Минихом быстро пошли вразнос, тем более что нашелся третий – Левенвольде. Кажется, обер-шталмейстеру-то чем Миних не угодил? Ничем и всем. Есть тяжелое заболевание у людей – зависть. Этот недуг сродни ревности, страху или жадности. Если зависть не гасить постоянными подачками, делая хотя бы малые гадости сопернику, сердце завистника разорвется от невыносимых мук. Впрочем, и сам Миних не был лишен этих общечеловеческих качеств, но это так, к слову. Общими усилиями – канцлер граф Головкин тоже принимал в этом участие – наши царедворцы удалили Миниха вначале из дворца, то есть заставили его оставить апартаменты (тогда ближайшая к императрице знать большую часть времени жила в непосредственной близости от императрицы), а потом и вовсе из Петербурга. Миних отправился воевать в Польшу.

В это время польские дела были самые горячие в Европе. В феврале 1733 года скончался Август I Саксонский, король польский – союзник России еще со времен Петра I. «Пост» короля в Речи Посполитой, как известно, был выборным, и в эти выборы немедленно вмешались Франция, Россия и Австрия. Ставленником Франции был Станислав Лещинский (тесть Людовика XV), Россия и Австрия прочили на польский трон сына покойного Августа – нового курфюрста Саксонского, его звали тоже Август. В борьбе за польский трон Франция действовала с помощью интриг и золота, Россия, как всегда, делала ставку на военную силу – что у нас дешевле, чем люди?

Польша выбрала Лещинского. Россия ввела туда войска под командованием генерала Ласси и заняла Польшу. Лещинский бежал в Данциг (Гданьск). Началась осада города. Наши войска действовали нерешительно, и Бирон посоветовал императрице послать туда для поправки дел Миниха. Так началась его военная карьера. Осада Данцига продолжалась сто тридцать пять дней. Лещинский, переодевшись в крестьянское платье, бежал из города. На польский трон сел Август II Саксонский.

Миних вернулся в Петербург победителем. Недруги тут же пустили слух, что Миних за взятку дал Лещинскому скрыться, надо бы с этим разобраться. Но сплетни скоро утихли, потому что на подходе была уже новая война – с Турцией. Не буду описывать подробности этой войны, не женское это дело, скажу только, что Миних одержал несколько славных побед и такое же количество не менее обидных поражений. Летняя кампания 1737 года ознаменовалась победой в Очакове, сильно укрепленной крепости турок. Осада была долгой, но в решающий бой русской артиллерии удалось поджечь пороховой склад. Ужасающей силы взрыв заставил турок выбросить белый флаг.

Самой яркой победой Миниха было взятие Хотина в 1739 году. Этой победе Ломоносов посвятил свою известную оду. Затем русская армия перешла Прут и в сентябре уже праздновала присоединение к России Молдавии. Путь в Турцию, как говорят на войне, «был открыт». Но в дело вмешалась коварная наука дипломатия. Австрия вела войну с турками менее успешно. Франция тут же предложила австриякам посредничество в заключении мира. России этот мир был вроде не с руки, но делать нечего, согласились. В результате Белградского мира весь навар от войны достался Австрии, а Россия, как и прежде, не имела право держать в Черном и Азовском морях свои корабли. Энциклопедия сообщает: «Военные успехи Миниха не имели почти никаких результатов для России», и от себя добавлю: только народу положили немерено.

Отпраздновали победу над турками в Петербурге тем не менее очень широко. Герольды разъезжали по улицам, бросая в толпы народа золотые и серебряные деньги, во всех церквях служили молебны, народу на площади выставили жареного быка, из фонтана струилась водка, откуда ее черпали ковшами. А уж пьяных было! В царском дворце был роскошный прием и раздача наград. Самые щедрые награды получил Бирон, ему подарили золотой в бриллиантах кубок с вложенным в него указом о выдаче герцогу Курляндскому пятисот тысяч рублей. Миних получил ежегодную пенсию в пять тысяч рублей и золотую шпагу. Все были обласканы, даже начальник Тайной канцелярии Ушаков получил награду – портрет государыни ценой в четыре тысячи рублей.

А Миних чувствовал себя обиженным. Он хотел блага для России, жаждал осуществления своих честолюбивых планов, но все ушло в песок. Отомстить Бирону, как уже говорилось, ему удалось при Анне Леопольдовне. После свержения регента вся власть могла сосредоточиться в руках Миниха, он даже потеснил Остермана. И вдруг болезнь. Как пишут старые документы, Миниха свалила «жесточайшая колика», ходили даже слухи, что он отравлен. Болел долго, а когда выздоровел, понял, что власть уплыла из его рук.

Бирон, уже сидя в Шлиссельбурге, показал на следствии, что Миних в свое время сам способствовал принятию им, Бироном, регентства, а потом сам же его арестовал. Правительница боялась Миниха, боялась его решительности, авторитета в армии – а ну как он и ее лишит власти! Она решила обезопасить себя благодеяниями: назначила 15-тысячный годовой пансион, подарила конфискованное у Бирона имение в Силезии. Но Миних и не думал никому мстить. Поговаривали, что он собирается уехать в Европу и поступить на службу к Фридриху II, но это все не более чем слухи.

В этом состоянии и застал его переворот 1741 года. Ноябрьской ночью он был арестован. Шетарди пишет, что солдаты при аресте обращались с ним грубо, но есть и другие мнения – солдаты уважали бывшего фельдмаршала, поэтому вели себя с ним уважительно. Дальше – следствие. Костомаров пишет, что из всех арестованных Миних был «невиннее всех». Так-то оно так, но Елизавете он сумел насолить более всех других, он не рассмотрел в ней будущую императрицу, он был с ней недостаточно почтителен и попросту не замечал ее, чем обижал еще больше.

Судя по опросным листам, Миниха судили в основном за верную службу Анне Иоанновне и Анне Леопольдовне, а еще за то, что он никогда не выказывал желания посадить на трон Елизавету Петровну. Обвинение в том, что он, назначая на должности, отдавал предпочтение землякам, было общим, в этом обвиняли и Остермана, и Бирона, и Левенвольде, но в случае с Минихом налицо противоречие. Ведь именно он повысил жалованье русским офицерам, приравняв их к иностранцам. Обвинений было много, и все они носили чисто формальный характер.

Председателем судебной комиссии был князь Никита Трубецкой. На турецкой войне по его вине, может быть из-за нерасторопности, но не исключено, что по причине воровства, не были доставлены вовремя в армию провиант и оружие. Дело обнаружилось, и только благодаря заступничеству Миниха Трубецкой избежал военного суда. И вот теперь этот человек обвиняет бывшего фельдмаршала в казнокрадстве. Миних смог в этом оправдаться, сославшись на сохранившиеся донесения, но он не стал этого делать. Ответ его комиссии и самому Трубецкому был таков: «Пред судом Всевышнего мое оправдание будет лучше принято, чем перед вашим судом! Я в одном только внутренне себя укоряю – зачем не повесил тебя, когда ты занимал должность генерал-кригс-комиссара во время турецкой войны и был обличен в похищении казенного достояния. Вот этого я себе не прощу до самой смерти». Сидя за занавеской, императрица слышала эти слова, и тут же повелела прекратить следствие над Минихом. Понятно, что о смертной казни речи быть не могло, главное было услать людей старой власти подальше от Петербурга. Их час кончился, на арену дворцовой жизни пришли другие люди.

Казнь мной уже описана, скажу только в дополнение, что решение Елизаветы относительно жен преступников было милостивым. Они могли следовать за своими мужьями в ссылку, но имели также право остаться в собственном доме со всеми правами состояния. Декабристки были не первыми, кто последовал за мужьями в Сибирь. Верная супруга Миниха Варвара Елеонора разделила с мужем все тяготы сибирской жизни. Наблюдать за отправкой ссыльных из Петербруга было поручено князю Шаховскому. В своих записках он оставил необычайно яркое описание поведения Миниха накануне отъезда. Вначале Шаховской был у Остермана и застал его стенающим и плачущим от боли в ногах и отчаяния от предстоящей поездки. Левенвольде вообще бился в истерике. Затем князь направился в казарму к Миниху: «Как только в оную казарму двери передо мной отворились, то он, стоя у другой стены, возле окна ко входу спиною, в тот же миг поворотясь, в смелом виде с такими быстро растворенными глазами, с каким я имел случай неоднократно в опасных с неприятелем сражениях порохом окуриваемым видать, шел ко мне навстречу, и приближаясь, смело смотря на меня, ожидал, что я скажу. Сии мной примеченные сего мужа геройские и против своего злосчастия оказуемые знаки возбуждали во мне желание и в том случае оказать ему излишнее пред другими такими же почтение, но как то было бы тогда неприлично и для меня бедственно, то я сколько возмог, не переменяя своего вида, так же как и прежним двум, уже отправленным, все подлежащие ему в пристойном виде объявил и довольно приметил, что он более досаду, нежели печаль и страх на лице своем являл».

Пелым – крохотный поселок в двадцать домов в 700 верстах от Тобольска, сейчас он входит в состав Екатеринбургской области. Поселили ссыльных в доме воеводы за высоким частоколом. С Минихом в ссылку пошли врач и пастор и несколько человек слуг. Все они имели право выходить за забор, но сам Миних был пленником. Но он не переносил бездействия. С присущим ему оптимизмом он принялся за работу, развел небольшой огород подле дома. В письме к брату (его Елизавета не арестовала) Миних пишет, что местное население, «кои стрелянием соболей и оленей питаются», не знает, что такое горох, лук, брюква и капуста. Он был религиозен, поэтому истово молился Богу, изучал латынь, много читал. Но самым интересным занятием для Миниха, особенно в первое время, было писать письма в Петербург. Это были не просто прошения о помиловании, не слезные обещания «искупить вину», это инженерные проекты по улучшению жизни Петербурга, строительству гаваней и новых каналов. Были и военные проекты, например, об укреплении украинской линии против турецкой границы, и даже размышления о новой войне с Турцией. При этом он писал, что осуществить его инженерные идеи может только он, Миних, поэтому пора бы вернуть его из ссылки в нормальную жизнь.

Но какое дело было Елизавете Петровне до его инженерных проектов? Они ее совершенно не интересовали. О помиловании Миниха не могло быть и речи, и не только потому, что императрица его не любила. С ее точки зрения, он был враг, и она его боялась. Миних был популярен в армии, настойчив в достижении цели, а пока жив свергнутый ею император, всегда есть опасность нового переворота. Миних писал не только императрице, но и Бестужеву, и Алексею Разумовскому. Последний был добрым человеком, но и ему было бессмысленно уговаривать Елизавету изменить участь Миниха. Через пять лет Елизавета запретила принимать письма от экс-фельдмаршала – видимо, он ей смертельно надоел.

Вернул Миниха в Петербург Петр III. Ссылка продолжалась двадцать лет. Весть об освобождении Миних воспринял с великой радостью. В свои 79 лет он был бодр, уверен в себе и полон планов на будущее. Жена вот только часто хворала. Весь путь от Пелыма до Москвы ехали в санях; бывшие узники покрыли его в двадцать пять дней. По тем временам это фантастическая скорость.

Император принял Миниха очень ласково, вернул ему утраченное состояние, спросил, хочет ли тот уйти на покой или служить России. О конечно, служить! Скоро выяснилось, что Миних обо всем имеет собственное мнение, отличное от императорского. Например, он был против войны с Данией, которой бредил Петр III, не одобрял он и преобразование армии по прусскому образцу. Но разногласия не помешали Миниху остаться верным Петру до последнего часа. Это Миних посоветовал императору плыть в Кронштадт, чтобы противодействовать захватившей власть жене. Петр долго размышлял и упустил время, Кронштадт его не принял. Тогда Миних посоветовал плыть в Ревель к русской эскадре, плыть на веслах. Здесь уж вся свита взбунтовалась. Послушайся Петр совета Миниха, может быть, остался бы жив.

Екатерина простила Миниху усердие на службе ее мужу. «Вы хотели сражаться против меня?» – спросила она Миниха. Тот ответил: «Я хотел жизнью своей пожертвовать за императора, который дал мне свободу. Но теперь я считаю своим долгом сражаться за вас». Екатерина назначила Миниха начальником над каналами и портами. Он с удовольствием принял новое назначение и занялся строительством Регервикской гавани.

У Миниха было четверо детей – все от первого брака – сын и три дочери. Он успел дождаться не только внуков, но и правнуков. Умер Миних 16 октября 1767 года в возрасте 84 года. Похоронен он в своем имении Лунии недалеко от Дерпта.

Алексей Григорьевич Разумовский (Продолжение)

Алексей Разумовский никогда не занимался политическими делами, поэтому никакого участия в заговоре не принимал; более того, он даже не был посвящен в тайну, но когда все свершилось, вполне одобрил свершившееся и даже давал дельные советы. Так, например, Разумовский поддержал кандидатуру Алексея Петровича Бестужева и не изменил своего мнения все годы работы канцлера.

После переворота жизнь нашего героя совершенно переменилась: он действительный камерегер двора ее величества, второй генерал-поручик гренадерского Преображенского полка (первый поручик – Воронцов) и «ночной император», как называли его злоязычники при дворе. И началась сказочная жизнь.

Елизавете предстояла коронация, для чего императрица вместе с прибывшим в Россию из Киля наследником поехала в Москву. В старую столицу также отправились Сенат, Синод, Иностранная и Военная коллегии, почта, казначейство, придворная канцелярия, службы дворца, – словом – все! Кто-то подсчитал, что для этой поездки нужно было 19 тысяч лошадей. Фантастическая цифра! На этот раз поездка была особенно праздничной. По городам и весям императрицу встречали радостные подданные с иконами, колокола звонили, все веселились. В ночное время вдоль дороги зажигали бочки со смолой. Елизавета любила быструю езду, и неслась по заснеженным просторам ее кибитка, «аки птица». Это был дом на полозьях, меблированный столом и удобными креслами, в кибитку были запряжены двенадцать лошадей, которых меняли на каждом постоялом дворе. За царской кибиткой тянулся огромный хвост с кибитками вельмож и чиновников.

Коронация состоялась 25 апреля 1742 года и была очень торжественной. Затем начался сплошной праздник, продолжавшийся полгода: балы, пиры и маскарады, охота, конечно. Вот здесь уж Елизавета дала себе волю, отомстив судьбе за упущенное время. Ключевский пишет, что Елизавета жила «не сводя с себя глаз». Ее страсть к нарядам и уходу за лицом и телом была сродни безумию, примерно так выражается Валишевский. Бал – это танцы до упаду; государыня, простите, потела, поэтому иногда за вечер меняла три платья. Пишут с возмущением, что после ее смерти остались 15 тысяч платьев, тысяча пар туфель, два сундука шелковых чулок и сотни метров дорогих французских тканей.

Никто нигде не пишет, что Алексей Разумовский любил танцевать. Конечно, он посещал все балы, но наблюдал за Елизаветой издали. Наверное, он был счастлив. Во время коронации Разумовский нес шлейф императорской мантии, дело весьма почетное. После коронации он стал кавалером ордена Св. апостола Андрея Первозванного, а также обер-егермейстером. Но почета мало, нужно еще личное богатство. Елизавета пожаловала фавориту земли из конфискованного имущества Миниха – поместье Рождественское-Поречье, Гостилицы и пр.

Благодеяния императрицы распространились и на семью Разумовских. Матушка Наталья Демьяновна была приглашена в Москву. В Лемеши прибыл курьер в роскошной карете, полной подарков, чем произвел небывалый переполох. Обрядившись в новую соболью шубу, Разумиха с дочерьми отбыла в Москву.

И вот встреча с сыном. Почти десять лет прошло, как он оставил родную деревню. Она не узнала своего Алешеньку в красавце вельможе, который встретил ее на пороге дворца, и сразу повалилась ему в ноги. Признать наконец сына помогла только родинка, да еще шрам, отметка детства. Теперь предстоял визит к самой императрице. Представляю, как неудобно, стыдно и непривычно было бедной женщине в платье-робе с фижмами, с обнаженной шеей и руками, в тесном парике. Во дворце она увидала себя в зеркале и тут же упала на колени, решив, что перед ней сама императрица.

Елизавета приняла Наталью Демьяновну очень ласково, назначила статс-дамой, отвела ей помещение во дворце. Одна из дочерей – Авдотья – стала фрейлиной. Дочь быстро освоилась с новой должностью, а сама Разумиха очень скучала в Москве, все здесь было ей чужим, и, как только двор решил переехать в Петербург, она запросилась домой. Елизавета не препятствовала ее отъезду.

Более того, она в 1744 году решила посетить Киев, «мать городов русских», а заодно посмотреть на деревню Лемеши и познакомиться со всей родней своего тайного супруга. Императрица и хозяйка корчмы! Можно сказать, что Елизавета совершенно «опростилась», но ведь это было вполне созвучно с ее жизнью в бытность цесаревной. Вот что значит «матушка из простонародья», гены не обманешь. Екатерина I не приобрела на троне чванства и великокняжеской спеси, такой же была и Елизавета. Она остановилась в городке Козельце в доме, построенном Алексеем Разумовским, прожила там полмесяца, со всеми познакомилась и, весьма довольная, уехала.

А родня переполошилась: каждый ждал милостей, даже дьячок, который когда-то учил мальчика Разумовского грамоте, решил попытать счастья. Он приехал в Петербург, осмотрелся, побывал в опере и, ничтоже сумняшеся, попросил бывшего ученика устроить его капельмейстером в театре.

В месте капельмейстера дьячку было отказано, но для сестер своих, племянников, племянниц и брата Кирилла Алексей Григорьевич сделал очень много. Кирилл был моложе Алексея на девятнадцать лет. Как только толковому и шустрому молодому человеку исполнилось 16, его инкогнито отправили за границу учиться. И он выучился настолько, что через два года, вернувшись на родину, был назначен президентом Академии наук. Конечно, это было смешное назначение, но в те времена от Академии никто ничего по части наук и не ждал, Кирилл Григорьевич и в 18 лет показал себя с достойной стороны – он был умен, более-менее образован, умел себя вести и хорошо говорил. Чего еще надо? Племянники тоже прошли выучку за границей, сестры удачно вышли замуж.

Теперь относительно тайного брака. Существует устойчивая легенда, что в 1742 году Елизавета и Алексей Разумовский тайно обвенчались в маленькой церкви в подмосковной деревеньке Перово. Ни церковной записи, ни каких бы то ни было документов не сохранилось, но в наличии рассказы очевидцев – хочешь верь, хочешь нет. Дальше все идет со словом «якобы». Елизавету побудили к браку ее духовник Дубенский и Бестужев. Бестужев рассчитывал и дальше на поддержку Разумовского, а опасность, что Елизавета со временем выйдет замуж, не сходила с повестки дня. В России опять появился искатель приключений Мориц Саксонский, Бестужев боялся – вдруг сумасбродной императрице взбредет в голову связать себя браком с этим красавцем и авантюристом. Но все это только версии и сомнительные догадки.

Современники усматривают, что с 1742 года отношения Елизаветы и Разумовского стали более доверительными, попросту говоря – семейными. Он жил с ней рядом во дворце, она захаживала к нему запросто, а он принимал ее по-домашнему, в халате. Французский посол д’Альон получил от своего правительства задание выяснить точно – венчались или нет? Посол писал в Париж уклончиво, де, брак этот считается достоверным, дескать, и свидетели есть – Лесток и госпожа Шувалова, но они молчат. Что тут скажешь? Молва точно так же венчала Анну Иоанновну и Бирона, Екатерину с Потемкиным, так что читатель вправе сам выбрать версию.

Алексей Разумовский на протяжение всего фавора выглядит как очень порядочный, скромный и симпатичный человек. У него был легкий характер, при его добродушии и бесхитростности он имел острый глаз и врожденное чувство юмора. Он всегда помнил о своем происхождении и не только не пытался его скрыть, но не делал ничего, чтобы это забыли при дворе. А недостатки? Можно сказать, один, но существенный. Пил наш герой и буен был во хмелю. Но в России с легкостью прощают этот порок.

В 1744 году Елизавета возвела своего «супруга» в графы Священной Римской империи. Патент Карла VII, по которому Разумовский получил графский титул, делал его «потомком княжеского рода». Тут же нашлись угодники, которые написали, что род Разумовских ведет свое начало от некоего польского шляхтича Романа Рожинского. Алексей Григорьевич первый осмеял это генеалогическое дерево, похожее более на развесистую клюкву. В 1757 году в Семилетнюю войну Елизавета присвоила ему чин генерал-фельдмаршала. Он поблагодарил государыню за любовь и доверие, но при этом сказал: «Лиза, ты можешь сделать из меня что хочешь, но ты никогда не заставишь других считаться со мной серьезно, хотя бы как с простым поручиком».

Он был щедр, держал открытый стол. Там шла большая карточная игра, и его ближайшие друзья обворовывали его самым беззастенчивым образом. Он знал это, но не удостаивал «друзей» ни порицанием, ни обидой. Фактически малограмотный, он любил общаться с образованными людьми, поэтому водил компанию и с Тепловым, адъюнктом Академии наук, и с драматургом Сумароковым, добрые отношения у него были и с Елагиным, и с Ададуровым. Когда рядом с императрицей появился Иван Иванович Шувалов и фавор Разумовского, с точки зрения окружения, покачнулся, он продолжал так же боготворить Елизавету, не уставая благодарить ее за милость и любовь.