40 дней Кенгира

 куда сажали не только лагерников, но и вольных жителей поселка.

 Естественной первой целью было - взять хозяйственный двор, где располагались также и все продовольственные склады лагеря. Операцию начали

 днём в нерабочее воскресенье 16 мая 1954 года. Сперва все мобили влезли на

 крыши своих бараков и усеяли стену между 3-м и 2-м лагпунктами. Потом по

 команде паханов, оставшихся на высотах, они с палками в руках спрыгивали во

2-й лагпункт, там выстроились в колонну и так строем пошли по линейке. А линейка вела по оси 2-го лагпункта - к железным воротам хоздвора, в которые

 и упирались.

 Все эти ничуть не скрываемые действия заняли какое-то время, за которое надзор успел сорганизоваться и получить инструкции. И вот интересно! - надзиратели стали бегать по баракам Пятьдесят Восьмой и к ним, тридцать пять лет давимым, как мразь, взывать: "Ребята! Смотрите! Воры идут ломать женскую зону! Они идут насиловать ваших жён и дочерей! Выходите не помощь! Отобьём их!" Но уговор был уговор, и кто рванулся, о нём не зная, того остановили. Хотя очень вероятно, что при виде котлет коты не выдерживают условий конвенции, - надзор не нашёл себе помощников из Пятьдесят Восьмой.

 Уж как там защищал бы надзор от своих любимцев женскую зону - неизвестно, но прежде предстояло ему защитить склады хоздвора. И ворота

 хоздвора распахнулись, и навстречу наступающим вышел взвод безоружных

 солдат, а сзади ими руководил Бородавка-Беляев, который то ли от усердия

 оказался в воскресенье в зоне, то ли потому что дежурил. Солдаты стали

 отталкивать мобилей, нарушили их строй. Не применяя дрынов, воры стали

 отступать к своему 3-му лагпункту и карабкаться снова на стену, а со стены

 их резерв бросал в солдат камнями и саманами, прикрывая отступление.

 Разумеется, никаких арестов среди воров не последовало. Всё еще видя в этом лишь резвую шалость, начальство дало лагерному воскресенью спокойно течь к отбою. Без приключений был роздан обед, а вечером с темнотою близ столовой 2-го лагпункта стали, как в летнем кинотеатре, показывать фильм "Римский-Корсаков".

 Но отважный композитор не успел еще уволиться из консерватории, протестуя против гонений на свободу, как зазвенели от камней фонари на зоне: мобили били по ним из рогаток, гася освещение зоны. Уже их полно тут сновало в темноте по 2-му лагпункту, и заливчатые их разбойничьи свисты резали воздух. Бревном они рассадили ворота хоздвора, хлынули туда, а оттуда рельсом сделали пролом и в женскую зону. (Были с ними и молодые из Пятьдесят Восьмой).

 При свете боевых ракет, запускаемых с вышек, всё тот же опер капитан Беляев ворвался в хоздвор извне, через его вахту, со взводом автоматчиков и

- впервые в истории ГУЛага! - открыл огонь по социально-близким! Были убитые и несколько десятков раненых. А еще - бежали сзади краснопогонники

со штыками и докалывали раненых. А еще сзади, по разделению карательного труда, принятому уже в Экибастузе, и в Норильске, и на Воркуте, бежали надзиратели с железными ломами и этими ломами досмерти добивали раненых. (В ту ночь в больнице второго лагпункта засветилась операционная, и заключённый хирург испанец Фустер оперировал.)

 Хоздвор теперь был прочно занят карателями, пулемётчики там расставились. А 2-й лагпункт (мобили сыграли свою увертюру, теперь вступили политические) соорудил против хозворот барикаду. 2-й и 3-й лагпункты соединились проломом, и больше не было в них надзирателей, не было власти МВД.

 Но что случилось с тем, кто успел прорваться на женский лагпункт и теперь отрезан был там? События перемахнули через развязное презрение, с которым блатные оценивают баб. Когда в хоздворе загремели выстрелы, то проломившиеся сюда, к женщинам, были уже не жадные добытчики, а - товарищи

 по судьбе. Женщины спрятали их. На поимку вошли безоружные солдаты, потом -

 и вооружённые. Женщины мешали им искать и отбивались. Солдаты били женщин

 кулаками и прикладами, таскали и в тюрьму (в жензоне была предусмотрительно

 своя тюрьма), а в иных мужчин стреляли.

 Испытывая недостаток карательного состава, командование ввело в женскую зону "чернопогонников" - солдат строительного батальона, стоявшего в Кенгире. Однако солдаты стройбата отказались от несолдатского дела! - и пришлось их увести.

 А между тем именно здесь, в женской зоне, было главное политическое оправдание, которым перед своими высшими могли защититься каратели! Они вовсе не были простаками! Прочли ли они где-нибудь такое или придумали, но в понедельник впустили в женскую зону фотографов и двух-трёх своих верзил, переодетых в заключённых. Подставные морды стали терзать женщин, а фотографы фотографировать. Вот от какого произвола защищая слабых женщин, капитан Беляев вынужден был открыть огонь!

 В утренние часы понедельника напряжённость сгустилась над баррикадой и проломленными воротами хоздвора. В хоздворе лежали неубранные трупы. Пулемётчики лежали за пулемётами, направленными на те же всё ворота.

 В освобожденных мужских зонах ломали вагонки на оружие, делали щиты из досок, из матрацев. Через баррикаду кричали палачам, а те отвечали. Что-то должно было сдвинуться, положение было неустойчиво слишком. Зэки на баррикаде готовы были и сами идти в атаку. Несколько исхудалых сняли рубахи, поднялись на баррикаде и, показывая пулемётчикам свои костлявые груди и рёбра, кричали: "Ну, стреляете, что же! Бейте по отцам! Добивайте!"

 И вдруг на хоздвор к офицеру прибежал с запиской боец. Офицер распорядился взять трупы, и вместе с ними краснопогонники покинули хоздвор.

 Минут пять на баррикаде было молчание и недоверие. Потом первые зэки осторожно заглянули в хоздвор. Он был пуст, только валялись там и здесь лагерные чёрные картузики убитых с нашитыми лоскутиками номеров.

 (Позже узнали, что очистить хоздвор приказал министр внутренних дел Казахстана, он только что прилетел из Алма-Аты. Унесенные трупы отвезли в степь и закопали, чтоб устранить экспертизу, если её потом потребуют.)

 Покатилось "Ура-а-а!.. Ура-а-а.." - и хлынули в хоздвор и дальше в женскую тюрьму - и всё соединилось! Всё было свободно внутри главной зоны!

 - только 4-й тюремный лагпункт оставался тюрьмой.

 На всех вышках стало по четыре краснопогонника! - было кому в уши вбирать оскорбления! Против вышек собирались и кричали им (а женщины,

 конечно, больше всех): "Вы - хуже фашистов!.. Кровопийцы!.. Убийцы!.."

 Обнаружился, конечно, в лагере священник и не один, и в морге уже служили панихидную службу по убитым и умершим от ран.

 Что за ощущения могут быть те, которые рвут грудь восьми тысячам человек, всё время и давеча и только что бывших разобщенными рабами - и вот

 соединившихся и освободившихся, не по-настоящему хотя бы, но даже в

 прямоугольнике этих стен, под взглядами этих счетверённых конвоиров?!

Экибастузское голодное лежание в запертых бараках - и то ощущалось прикосновением к свободе! А тут - Февральская революция! Столько подавленное - и вот прорвавшееся братство людей! И мы любим блатных! И блатные любят нас! (Да куда денешься, кровью скрепили! Да ведь они от своего

закона отошли!) И еще больше, конечно, мы любим женщин, которые вот опять рядом с нами, как полагается в человечестве, и сёстры наши по судьбе!

 В столовой прокламации: "Вооружайся, чем можешь, и нападай на войска первый!" На кусках газет (другой бумаги нет) чёрными или цветными буквами самые горячие уже вывели в спешке свои лозунги: "Хлопцы, бейте чекистов!" "Смерть стукачам, чекистским холуям!" В одном-другом-третьем месте лагеря, только успевай - митинги, ораторы! И каждый предлагает своё! Думай - тебе

 думать разрешено - за кого ты? Какие выставить требования? Чего мы хотим?

 Под суд Беляева! - это понятно! Под суд убийц! - это понятно. А дальше?..

 Не запирать бараков, снять номера! - а дальше?..

 А дальше - самое страшное: для чего это начато и чего мы хотим? Мы хотим, конечно, свободы, одной свободы! - но кто ж нам её даст? Те суды, которые нас осудили - в Москве. И пока мы недовольны Степлагом или Карагандой, с нами еще разговаривают. Но если мы скажем, что недовольны

 Москвой... нас всех в этой степи закопают.

А тогда - чего мы хотим? Проламывать стены? Разбегаться в пустыню?.. Часы свободы! Пуды цепей свалились с рук и плеч! Нет, всё равно не

 жаль! - этот день стоил того!

 А в конце понедельника в бушующий лагерь приходит делегация от начальства. Делегация вполне благожелательна, они не смотрят зверьми, они без автоматов, да ведь и то сказать - они же не подручные кровавого Берии.

Мы узнаем, что из Москвы прилетели генералы - гулаговский Бочков, и заместитель генерального прокурора Вавилов. (Они служили и при Берии, но

зачем бередить старое?) Они считают, что наши требования вполне справедливы! (Мы сами ахаем: справедливы? Так мы не бунтовщики? Нет-нет, вполне справедливы!) "Виновные в расстреле будут привлечены к ответственности!" -

"А за что женщин избили?" - "Женщин избили? - поражается делегация. - Быть этого не может". Аня Михалевич приводит им вереницу избитых женщин.

Комиссия растрогана: "Разберёмся, разберёмся!" - "Звери!" - кричит генералу Люба Бершадская. Еще кричат: "Не запирать бараков!" - "Не будем

запирать". - "Снять номера!" - "Обязательно снимем", - уверяет генерал, которого мы в глаза никогда не видели (и не увидим). - "Проломы между

зонами - пусть остаются! - наглеем мы. - Мы должны общаться!" - "Хорошо, общайтесь, - согласен генерал. - Пусть проломы остаются". Так братцы, чего нам еще надо? Мы же победили!! Один день побушевали, порадовались, покипели

 - и победили! И хотя среди нас качают головами и говорят - обман, обман!

 - мы верим! Мы верим нашему в общем неплохому начальству! Мы верим потому, что так нам легче всего выйти из положения...

 А что остаётся угнетённым, если не верить? Быть обманутыми - и снова верить. И снова быть обманутыми - и снова верить.

 И во вторник 18 мая все кенгирские лагпункты вышли на работу, примирясь со своими мертвецами.

 И еще в это утро всё могло кончиться тихо! Но высокие генералы, собравшиеся в Кенгире, считали бы такой исход своим поражением. Не могли же они серьёзно признать правоту заключённых! Не могли же они серьёзно наказывать военнослужащих МВД! Их низкий рассудок извлёк один только урок: недостаточно были укреплены межзонные стены! Там надо сделать огневые зоны!

 И в этот день усердное начальство впрягло в работу тех, кто отвык работать годами и десятилетиями: офицеры и надзиратели надевали фартуки: кто знал, как взяться - брал в руки мастерок; солдаты, свободные от вышек,

 катили тачки, несли носилки; инвалиды, оставшиеся в зонах, подтаскивали и

 поднимали саманы. И к вечеру заложены были проломы, восстановлены разбитые

 фонари, вдоль внутренних стен проложены запретные полосы и на концах

 поставлены часовые с командой: открывать огонь!

 А когда вечером колонны заключённых, отдавших труд дневной государству, входили снова в лагерь, их спешно гнали на ужин, не давая опомниться, чтобы поскорей запереть. По генеральской диспозиции, нужно было выиграть этот первый вечер - вечер слишком явного обмана после вчерашних обещаний, - а

 там как-нибудь привыкнется и втянется в колею.

 Но раздались перед сумерками те же заливчатые разбойничьи свисты, что и в воскресенье - перекликались ими третья и вторая зоны, как на большом хулиганском гуляньи (эти свисты были еще один удачный вклад блатных в общее дело). И надзиратели дрогнули, не кончили своих обязанностей и убежали из зон. Один только офицер сплоховал (старший лейтенант интендантской службы Медведев), задержался по своим делам и взят был до утра в плен.

 Лагерь остался за зэками, но они были разделены. По подступившимся к внутренним стенам - вышки открывали пулемётный огонь. Нескольких уложили,

 нескольких ранили. Фонари опять все перебили из рогаток, но вышки светили

 ракетами. Вот тут второй зоне пригодился хозофицер: с одним оторванным

 погоном его привязали к концу стола, выдвинули к предзоннику, и он вопил

 своим: "Не стреляйте, я здесь! Здесь я, не стреляйте!"

 Длинными столами били по колючке, по свежим столбикам предзонника, но под огнём нельзя было ни проломить стену, ни лезть через неё - значит, надо

 было подкопаться. Как всегда, в зоне не было лопат, кроме пожарных. Пошли в

 ход поварские ножи, миски.

 В эту ночь, с 18 на 19 мая, прошли подкопами все стены и снова соединили все лагпункты и хоздвор. Теперь вышки перестали стрелять, а инструмента на хоздворе было вдоволь. Вся дневная работа каменщиков с погонами пошла на смарку. Под кровом ночи ломали предзонники, пробивали стены и расширяли проходы, чтобы не стали они западнёй (в другие дни их сделали шириной метров в двадцать).

 В эту же ночь пробили стену и в 4-й лагпункт, тюремный. Надзорсостав, охранявший тюрьмы, бежал кто к вахте, кто к вышкам, им спускали лестницы. Узники громили следственные кабинеты. Тут были освобождены из тюрьмы и те, кому предстояло стать во главе восстания: бывший полковник Красной армии Капитон Кузнецов (выпускник Фрунзенской академии, уже немолодой; после войны он командовал полком в Германии, и кто-то у него сбежал в Западную - за это

 и получил он срок; а в лагерной тюрьме он сидел "за очернение лагерной

 действительности" в письмах, отосланных через вольняшек); бывший старший

 лейтенант Красной армии Глеб Слученков (он был в плену; как некоторые

 говорят - и власовцем).

 В "новой" тюрьме сидели жители посёлка Кенгира, бытовики. Сперва они поняли так, что в стране - всеобщая революция, и с ликованием приняли

 неожиданную свободу. Но быстро узнав, что революция - слишком местного

 значения, бытовики лояльно вернулись в свой каменный мешок и безо всякой

 охраны честно жили там весь срок восстания - лишь за едою ходили в столовую

 мятежных зэков.

 Мятежных зэков! - которые уже трижды старались оттолкнуть от себя и этот мятеж и эту свободу. Как обращаться с такими дарами, они не знали, и

 больше боялись их, чем жаждали. Но с неуклонностью морского прибоя их

 бросало и бросало в этот мятеж.

 Что оставалось им? Верить обещаниям? Снова обманут, это хорошо показали рабовладельцы вчера, да и раньше. Стать на колени? Но они все годы стояли так и не выслужили милости. Проситься сегодня же быть наказанными? - но

 наказание сегодня, как и через месяц свободной жизни, будет одинаково

 жестоко от тех, чьи суды работают машинно: если четвертаки, так уж всем

 вкруговую, без пропуска.

 Бежит же беглец, чтоб испытать хоть один день свободной жизни! Так и эти восемь тысяч человек не столько подняли мятеж, сколько бежали в свободу, хоть не надолго! Восемь тысяч человек вдруг из рабов стали свободными, и предоставилось им - жить! Привычно ожесточенные лица смягчились до добрых

 улыбок.4 Женщины увидели мужчин, и мужчины взяли их за руки. Те, кто

 переписывались изощрёнными тайными путями и никогда не видели друг друга -