Нечего терять

— Но как ты догадался?

— Тем же способом, каким определил, что пациенты в клинике, где лежит Дэвид, военные. Они все молодые люди.

— Однако ты дождался, пока грузовик окажется по ту сторону границы, и только после этого сообщил мне.

— Да, именно так.

— Почему?

— Я не хотел, чтобы ты этому помешала.

— Но почему?

— Я хотел, чтобы Роджерс уехал.

Воэн остановилась.

— Ради бога, ты ведь был военным полицейским!

Ричер кивнул:

— Тринадцать лет.

— Ты охотился за парнями вроде Роджерса.

— Да, так и было.

— Почему же ты перешел на темную сторону?

Ричер не ответил.

— Ты знал Роджерса? — спросила Воэн.

— Никогда о нем не слышал. Но я знал десять тысяч таких, как он.

Воэн снова зашагала вперед. Ричер старался идти с ней в ногу. Она остановилась в пятидесяти ярдах от мотеля. Перед полицейским участком. В сером свете кирпичный фасад выглядел холодным. А аккуратные алюминиевые буквы казались еще более неприветливыми.

— У них есть обязательства, — сказала Воэн. — И у тебя они есть. И у Дэвида были. Каждый человек должен их выполнять.

Ричер ничего не ответил.

— Солдаты должны отправляться туда, куда их посылают, — не унималась Воэн. — Они обязаны выполнять приказы. У них не может быть выбора. И ты дал клятву. Ты должен ее выполнять. Они предали свою страну. Они трусы. И ты трус. Я не могу поверить в то, что спала с тобой. Ты ничтожество. Ты отвратителен. У меня от тебя мурашки ползут по коже.

— Долг — это карточный домик, — сказал Ричер.

— Проклятье, что ты такое говоришь?

— Я отправлялся туда, куда меня посылали. Выполнял приказы. Я делал все, о чем меня просили, и видел, как десять тысяч парней поступают так же. В глубине души мы были счастливы. Да, конечно, мы ругались и жаловались — так поступают все солдаты, — но выполняли условия соглашения. Понимаешь, долг — это сделка, Воэн. Улица с двухсторонним движением. Мы должны им, а они — нам. Они нам торжественно обещали, что мы будем рисковать жизнью и телом только в том случае, если на то будет очень серьезная причина. В большинстве случаев они заблуждались, но нам нравилось считать, что добрые намерения и честь существуют. Хотя бы в небольших количествах. А сейчас все ушло. Сейчас речь идет лишь о политическом тщеславии и выборах. Вот и все. И парни это знают. Можно попытаться, но нельзя обмануть солдата. Это они все испортили, а не мы. Они вытащили большую карту из основания карточного домика, и сооружение рухнуло. А парни вроде Андерсена и Роджерса смотрят, как их друзей убивают и калечат, и спрашивают: почему? Почему и мы должны делать это дерьмо?

— И ты думаешь, что дезертирство — решение проблемы?

— На самом деле нет. Я думаю, что гражданское население должно приподнять свои толстые задницы и проголосовать так, чтобы вышвырнуть нынешних бездельников. Они должны взять все под контроль. Вот в чем состоит их долг. Это вторая по величине карта в основании карточного домика. Но и ее больше нет. Так что не говори мне о дезертирах. Почему солдаты не должны дезертировать? Где здесь улица с двухсторонним движением?

— Ты прослужил тринадцать лет и поддерживаешь дезертиров?

— При нынешних обстоятельствах я понимаю их решение. Именно из-за того, что прослужил тринадцать лет. У меня были хорошие времена. Я хотел, чтобы и у нынешних солдат они были. Я любил армию. И ненавижу то, во что она превратилась. Как если бы у меня была сестра, которая вышла замуж за подонка. Должна ли она соблюдать клятву, которую дала? До определенного момента да, конечно, но не более того.

— Если бы ты служил сейчас, ты бы дезертировал?

Ричер покачал головой.

— Не думаю, что у меня хватило бы смелости.

— Разве для этого требуется мужество?

— Для большинства парней — гораздо больше, чем тебе кажется.

— Люди не хотят слышать, что их любимые погибли напрасно.

— Я знаю. Но это не меняет правды.

— Я тебя ненавижу.

— Ничего подобного, — возразил Ричер. — Ты ненавидишь политиков и командующих, избирателей и Пентагон. И ты ненавидишь Дэвида за то, что он не дезертировал после первой поездки на Ближний Восток.

Воэн повернулась и огляделась по сторонам. Остановилась и закрыла глаза. Лицо ее побледнело, нижняя губа слегка дрожала. Она долго так стояла, потом заговорила тихо, почти шепотом:

— Я просила его. Я умоляла. Говорила, что мы сможем начать снова в любом месте, где он пожелает. Я сказала, что мы изменим имена, сделаем все, что потребуется. Но он не согласился. Глупый, глупый человек.

И она заплакала прямо посреди улицы, возле места своей работы. У нее подогнулись колени, она сделала неверный шаг, Ричер подхватил ее и крепко прижал к груди. Слезы Воэн промочили его рубашку. Содрогаясь всем телом, она обняла Ричера и спрятала лицо у него на груди. Она плакала о своей сломанной жизни, о разбитых мечтах, о телефонном звонке, раздавшемся два года назад, о визите капеллана, о рентгеновских снимках, грязных госпиталях, о бесконечном шипении респиратора.

Потом они вместе ходили взад и вперед по кварталу, без всякой цели, только для того, чтобы двигаться. Серое небо, набухшее дождевыми облаками, стало низким, в воздухе пахло влагой. Воэн вытерла лицо полой рубашки Ричера и провела рукой по волосам. Она поморгала, чтобы избавиться от слез, сглотнула и сделала несколько глубоких вдохов. Они вновь оказались возле полицейского участка, и Ричер увидел, как ее взгляд остановился на линии из двадцати семи алюминиевых букв на кирпичном фасаде. «Полицейский департамент Хоупа».

— А почему у Рафаэля Рамиреса ничего не получилось? — спросила она.

— Рамирес был другим, — ответил Ричер.

Глава

66

— Один телефонный звонок с твоего рабочего места все объяснит, — сказал Ричер. — Мы можем сделать его прямо сейчас, раз уж мы здесь. Мария ждет достаточно долго.

— Один звонок — но кому? — спросила Воэн.

— На базу военной полиции к западу от Диспейра. Тебя поставили в известность о них, а они знают о существовании полиции Хоупа. Поэтому они будут сотрудничать.

— Что я должна у них спросить?

— Попроси их переслать по факсу досье Рамиреса. Тогда они спросят: «Кого?» А ты им ответишь, что не нужно пороть чепуху, ты знаешь, что Мария здесь, а потому тебе известно, кто он такой. И еще скажи им, что с тех пор, как Мария у них побывала, прошло двадцать четыре часа, а этого времени достаточно, чтобы получить любую бумагу.

— И что мы узнаем?

— Они скажут, что две недели назад Рамирес сидел в тюрьме.

Факс в полицейском участке Хоупа был объемным старым устройством, которое стояло на отдельной тележке. Он с самого начала был неуклюжим и уродливым, а теперь стал потертым и грязным. Однако он работал. Через одиннадцать минут после того, как Воэн закончила говорить по телефону, аппарат зарычал, зашипел, засосал пустую страницу с поддона, а потом выплюнул ее уже с распечаткой.

Материала оказалось не слишком много. Им прислали лишь краткую справку. Скромный результат двадцати четырех часов бюрократических поисков. Однако причина состояла в том, что запрос делала армия, а отвечала морская пехота. Кооперация между различными подразделениями далеко не всегда была идеальной.

Рафаэль Рамирес служил рядовым в морской пехоте. В возрасте восемнадцати лет его отправили в Ирак. В девятнадцать оставили служить на второй срок. Когда ему исполнилось двадцать, Рамирес дезертировал, не дожидаясь третьего срока. Он находился в бегах, но через пять дней его арестовали в Лос-Анджелесе и отправили в Пендлтон, где его ждал военный трибунал.

Рамиреса арестовали три недели назад.

— Нам нужно найти Марию, — сказал Ричер.

Они нашли ее в номере мотеля. На кровати образовалась впадина, в которой она и устроилась, чтобы сохранить тепло и энергию. Ей нужно было как-то провести время и выжить. Мария осторожно открыла дверь, словно подозревала, что любые новости будут плохими. Выражение лица Ричера лишь утвердило ее в этих предчувствиях. Они с Воэн вывели девушку наружу и усадили на пластиковый стул возле окна ванной комнаты. Ричер взял стул от номера девять, а Воэн — от номера семь. Они поставили их на бетонной площадке так, что образовался тесный треугольник.

— Рафаэль был морским пехотинцем, — начал Ричер.

Мария молча кивнула.

— Он дважды был в Ираке и не захотел отправляться туда в третий раз. Поэтому около четырех недель назад он совершил побег и отправился в Лос-Анджелес. Может быть, там у него были друзья. Он вам звонил?

Мария не ответила.

— У тебя нет оснований для тревоги, Мария, — вмешалась Воэн. — Никто не собирается предъявлять тебе обвинение.

— Он почти каждый день мне звонил, — сказала Мария.

— Как у него шли дела? — спросил Ричер.

— Он был напуган. Напуган до смерти. Он боялся того, что стал дезертиром, боялся возвращаться.

— Что случилось в Ираке?

— С ним? Ничего особенного. Но он многое видел. Он сказал, что люди, которым мы должны были помогать, убивали нас, а мы убивали тех, к кому шли на помощь. Люди убивали друг друга. Жуткими способами. Это сводило его с ума.

— Поэтому он сбежал. И звонил почти каждый день.

Мария кивнула.

— Но потом он пропал на два или три дня. Верно? — спросил Ричер.

— Он потерял сотовый телефон. Рафаэль все время переезжал с места на место, чтобы его не поймали. Но он достал новый телефон.

— И как он говорил по новому телефону?

— Он по-прежнему был напуган. И очень встревожен. Даже больше, чем раньше.

— В чем это выражалось?

— Он позвонил и рассказал, что нашел каких-то людей. Или эти люди сами его нашли. Они обещали переправить его в Канаду. Через город Диспейр в Колорадо. Он сказал, что я должна приехать сюда, в Хоуп, и ждать его звонка. А потом присоединиться к нему в Канаде.

— Он позвонил из Диспейра?

— Нет.

— Почему вы поехали на базу военной полиции?

— Чтобы выяснить, нашли они его или нет. Я боялась, что его арестовали, и очень беспокоилась. Однако они сказали, что никогда о нем не слышали. Они армия, а он служил в морской пехоте.

— И тогда вы вернулись сюда и снова стали ждать.

Мария кивнула.

— Все произошло немного не так, — сказал Ричер. — Его арестовали в Лос-Анджелесе. Морская пехота его нашла. Он не терял свой телефон, просто он провел два или три дня в тюрьме.

— Мне он об этом не рассказал.

— Ему не позволили.

— Он снова сумел сбежать?

Ричер покачал головой.

— Могу предположить, что он заключил сделку. Морская пехота предложила ему выбор: пять лет в Левенуорте[29] или работать под прикрытием, чтобы найти людей, которые переправляют дезертиров в Канаду. Имена, адреса, описания, техника, маршруты и тому подобное. Он согласился, они отвезли его обратно в Лос-Анджелес и отпустили. Вот почему военная полиция ничего вам не сказала. Они выяснили, что происходит, и им приказали держать вас в неведении.

— И где же сейчас Рафаэль? Почему он не позвонил?

— Мой отец был морским пехотинцем. У морских пехотинцев есть кодекс чести. Рафаэль вам о нем рассказывал?

— Подразделение, корпус, Бог, страна.

Ричер кивнул.

— Это список приоритетов, заданных в определенном порядке. Прежде всего Рафаэль должен был хранить верность своему подразделению. В данном случае — роте. Небольшому, в сущности, количеству людей. Таким парням, как он.

— Я не понимаю.

— Вероятно, он согласился на сделку, но не сумел выполнить ее условия до конца. Он не мог предать таких же парией, как он сам. Думаю, он приехал в Диспейр, но не стал входить в контакт с морской пехотой. Скорее всего, он болтался на окраине города, стараясь никому не попадаться на глаза. Его раздирали противоречивые чувства. Он не хотел знать, кто в этом участвует, потому что боялся, что может предать их позднее. Так прошло несколько дней. Его стали мучить голод и жажда. У него начались галлюцинации, и тогда он решил вернуться в Хоуп, найти вас и попытаться отыскать другой выход.

— И где же он сейчас?

— Он не сумел это сделать, Мария. Он потерял сознание по пути в Хоуп. И умер.