Саммерленд, или Летомир

Паровые сани одни за другими останавливались, и их двигатели, взревев напоследок, затихали. Из люков в облаках серого пара вылезали маленькие серые механики, Все они бежали к перекрестку, смешивались с каюрами и другими мелкими, юркими созданиями, которые выскакивали из-под меховых шкур, покрывавших нарты. Одни несли с собой волынки и тамбурины, другие колотили маленькими черными мечами по железным щитам. Старые радиаторы отопления в филадельфийском доме, где вырос мистер Фельд, издавали примерно такие же звуки. Ночью он часто просыпался с бьющимся сердцем и слышал, как они, в количестве девяти штук, гудят и дребезжат по всему дому. Он вспомнил о них, слушая устраиваемый Ратью концерт.

— Чему они так радуются? — спросил мистер Фельд, но Мягколап ему не ответил. Лохматый демон (а кем еще он мог быть?) соскочил с платформы и поскакал к перекрестку, расталкивая на ходу серых грызунов, каюров и бог весть кого еще. Бежал он на четвереньках, и это зрелище нервировало мистера Фельда. — Мягколап! — крикнул он. — Куда ты? Что происходит?

— Это перекресток, — проскрипел кто-то у его локтя.

Мистер Фельд обернулся. На поручнях, встопорщив перья, сидел ворон, черный, с серым клювом и красными, цвета ржавчины, когтистыми лапами. Вид у него, как у всех воронов, был хитрый и невозмутимый, как будто он старался скрыть свои мысли.

— Именно на перекрестке всегда можно встретить Койота, — пояснил он.

— Так он здесь? — Мистер Фельд взглянул на Мягколапа, скачущего по зеркальному льду, и решил, что не станет нервничать из-за того, что беседует с птицей. Он протер заиндевевшие очки, стараясь разглядеть что-то сквозь толпу серошкуров, гоблинов и прочих тварей. — Нельзя ли мне поговорить с ним? — Ворон, сунув голову под крыло, рылся в своих перьях. — Ты не знаешь, где он?

— Как не знать. Все вороны знают, где в этот самый миг находится Койот. Такой уж у нас дар. Им нас наделил сам Койот, когда принялся переделывать мир.

— Скажи, он сейчас здесь? Мне просто необходимо поговорить с ним.

— Расслабься, — сказал ворон. — Он сам захочет поговорить с тобой. Он о тебе слышал.

Серошкуры, весело вопя, катались по льду на задах.

— Мне кажется… его интересует материал для аэростатов, который я изобрел.

Ворон хмыкнул как-то совсем не по-птичьи. Мистер Фельд взглянул на него и увидел такое, что чуть не кувыркнулся через перила. Там, где только что сидел ворон, теперь стоял человек — стройный, хрупкого сложения, на пару дюймов ниже мистера Фельда. Одет он был в короткий, алый с золотом камзол, отороченный черным мехом внизу, на вороте и на рукавах. Откинутый капюшон показывал буйную гриву огненно-рыжих волос. Лицо под рыжей шевелюрой, как повелось с давних пор, плохо поддавалось описанию. Красивое, но с излишне острыми скулами, носом и подбородком; молодое, но с глубокими складками и морщинами; веселое, но с холодными, недобрыми глазами; умное, но пухлые красные губы сложены в жестокую глупую усмешку. Лицо того, кто с одинаковой охотой ищет удовольствий и напрашивается на неприятности. Лицо того, кто испокон веку сеял смуту и творил всякие пакости, но удовольствия давным-давно не испытывал.

— Аэростаты мне ни к чему, мистер Фельд, а вот та чудесная ткань, из которой вы их делаете, очень даже нужна.

Но тут мистер Фельд, который, конечно, уже догадывался, кто такой его таинственный собеседник, отвлекся. Чей-то тонкий голосок изрыгал такую ругань, какой инженер в жизни еще не слыхивал. Толпа на перекрестке теперь отплясывала под вой волынок неистовую джигу вокруг костяной ямы. Серошкуры, выстроившись в ряд от ямы до головных саней, перекидывали друг другу какой-то мохнатый шар. Снаряд, сверкающий яркой рыжиной на фоне бесцветных льдов, как раз и служил источником леденящих кровь проклятий.

Языка, на котором шар изъяснялся, мистер Фельд не знал (это был один из диалектов Западной Рейнардии[13]), но эта речь звучала так выразительно, что смысл ее был ясен каждому. Предки серошкуров сравнивались с различными отвратительными животными, растениями и бактериями, после чего следовал перечень физически невозможных действий, которые серошкуры якобы проделывали друг с другом. Серошкуров все это, видимо, очень забавляло. Шар по пути к яме (теперь мистер Фельд разглядел, что у шара имеется пушистый рыжий хвост) сулил им, а также их потомкам до девятого колена самые страшные болезни и бедствия, если они сейчас, сию же минуту, не отпустят его. Поминались язвы, болячки, увечья и дефекты внутренних органов, но серошкуров это не пугало. Хвостатый шар долетел до последнего перед ямой серошкура, и тот, размахнувшись, под общее «Хо!» снова подкинул его в воздух. Шар, дрыгая черными лапами, хлопнулся в яму, ударился головой о твердую кость и улегся неподвижно — бедное маленькое создание, чем-то знакомое мистеру Фельду: лиса не лиса, обезьяна не обезьяна…

— Бушменчик! — сказал мистер Фельд.

— Вообще-то это волшебный лис, — вежливо заметил рыжий. — Бушменчики, как мне кажется, намного меньше.

Мистер Фельд преисполнился жалости к лису, а заодно (с запозданием) пожалел и Этана, чей отец всегда отказывался верить в невозможное — и был, как выяснилось, в корне не прав. Ему хотелось заступиться за лиса, которого уже однажды спас на Клэм-Айленде его маленький Этан, заставив отца резко затормозить. Мистер Фельд уже начал было свою защитительную речь, но обнаружил, что мысли у него путаются. Койот, казалось, излучал какой-то невидимый свет, воспринимаемый самыми глубокими, животными слоями мозга.

— Что с ним теперь будет? — кое-как выговорил мистер Фельд.

— Вам этого лучше не видеть. Он хорошо послужил своему делу, старина Пройдисвет, и должен чувствовать себя польщенным — я ему так и сказал. Тенехвост, совершивший последний великий прыжок между Мирами. — Сверкающий взгляд Койота переместился к перекрестку и вернулся к мистеру Фельду. — Пусть это дурачье позабавится, — сказал он с широкой улыбкой, согревшей мистера Фельда от самого нутра до замерзших ушей. — А мы тем временем познакомимся с вами получше, мистер Брюс Фельд.

Бескрайний белый мир вокруг них внезапно исчез куда-то — исчез вместе с волынками, барабанами, волчьим воем, ревом моторов и ярким светом. Мистер Фельд сидел в глубоком мягком кресле перед камином, где весело трещал огонь. Лампы давали мягкое, золотистое освещение. В одной руке мистер Фельд держал чашку черного кофе с сахаром — точно такого, как он любил, в другой — сандвич с цыпленком, помидорами и майонезом на белом хлебе. Курятина теплая, хорошо посоленная. Мистер Фельд откусил кусочек и запил глотком великолепного горячего кофе.

Рыжий сидел напротив в еще более просторном кресле, одетый в китайскую пижаму с вышитыми на ней обезьянами. В тонких руках он держал дымящуюся кружку и чувствовал себя, по всей видимости, не менее уютно, чем мистер Фельд, но мистера Фельда это не обманывало: он знал, что сейчас его попросят о чем-то, чего ему делать вовсе не хочется.

— Вы человек разумный, — с легким нетерпеливым вздохом и улыбкой молвил рыжий, — а с разумными существами договариваться всегда труднее. К счастью, такие существа встречаются редко — еще одна оплошность Старины Дубоголового. Надеюсь, вам удобно? Хорош ли кофе? Это перувианский, ваш любимый, не так ли? А соль, которой приправлен сандвич, доставлена с французских соляных болот. Между морской солью и обычной всегда чувствуется разница — ведь это ваши слова?

— Босс — это вы, верно? Койот?

— Можно и так назвать. Он же Передельщик, Ворон, Хорек, Змей, Локи, Гермес, Легба, Глускап, Эщу, Шайтан и Прометей[14].

— Но ведь Шайтан — это все равно что…

— Да, да. Все эти разговоры о Сатане — сплошная чушь, — скучающе бросил Койот. — Надоело, честное слово. Ну, допустим, послал я вам, людям, парочку резаных мячей. Признаю, в былые времена я вел себя просто ужасно, ха-ха! Но это не вся история. Назовите любую вещь, которая вам нравится в вашем убогом мире, и я вам гарантирую, что она существует только благодаря мне. Ну, давайте!

— Пицца, — сказал мистер Фельд.

— Огонь, — тут же ответил Койот. — Попробуйте-ка растопить печь, не умея его добывать.

— Значит, огонь изобрели вы? — с сомнением произнес мистер Фельд.

— У вас в Середке все жевали сырое жилистое мясо, пока я не стащил у Старины Дубоголового его блестючку. — Вспомнив о похищении огня, Койот сам весь замерцал от удовольствия, как язык пламени. — Валяйте дальше.

— Физика, — сказал мистер Фельд.

— Я задам вам вопрос. Может ли кошка, находящаяся в ящике, быть жива и мертва одновременно с точки зрения физики?

— Это кошка Шрёдингера. Теоретически она может быть как живой, так и мертвой, пока вы не откроете ящик и не увидите, как обстоит дело в действительности. Пример того, что истину можно открыть только путем наблюдения.

— За это правило благодарите меня. С физикой мы разобрались — назовите еще что-нибудь, что вам по-настоящему нравится в Середке.

И Койот, как бы подсказывая мистеру Фельду ответ, стал насвистывать: «Своди меня на матч, где весело и людно».

— Бейсбол? — клюнул на подсказку мистер Фельд.

— Этого вам о старом Шайтане не рассказывали, правда?

— Вы и бейсбол изобрели?

— Давно это было, в один чудесный летний денек на Зеленом Ромбе.

— А как насчет смерти? — Мистер Фельд поставил чашку на столик рядом с креслом. — У моего сына есть книга индейских народных сказок, и я, помнится, читал ему про Койота. Там сказано, что Койот принес в мир смерть — мы обсуждали это с сыном.

— Ну как же. Этан. Храбрый мальчуган. Они все храбрецы, герои Середки, и эта храбрость порой приводит их к весьма прискорбному финалу. Они отравляются кровью кентавра, задыхаются в кольцах дракона, падают на самолете в Карибское море на пути в Никарагуа.

Мистер Фельд встал. Все это, реальное или нереальное, порядком ему надоело. Он уже сутки не спал, в животе ощущалась тяжесть, голова разболелась от каминного жара.

— Я не собираюсь удерживать вас против воли, мистер Фельд, — сказал Койот. — Можете уйти в любое время.

Мистер Фельд стал оглядываться, ища выход, но в комнате его как будто и не было. В одном углу колыхалась портьера, но и за ней двери не оказалось. Мистер Фельд даже пол и потолок осмотрел в поисках какого-нибудь люка — безуспешно.

— Из этой комнаты есть выход?

— Нет, — вздохнул Койот.

— Но вы сказали, что я могу уйти.

— Я солгал.

Мистер Фельд запротестовал было, но осекся.

— Ну конечно. Вы ведь великий лжец, не так ли? Отец Лжи.

— Что прикажете вам на это ответить? — усмехнулся Койот. — «Да» или «нет»?

Мистер Фельд печально вернулся на свое место. Всякое ощущение тепла и комфорта пропало. Ему хотелось домой. Хотелось снова увидеть Этана.

— Что вам от меня нужно? — спросил он.

— Ваши мозги, — ответил Койот. — Ваши руки. Ваш взгляд на вещи — для моего маленького проекта.

— Послушайте. Я видел, как тут все организовано. У вас есть мой цеппелин. Я уверен, что ваши шустрые серые зверюшки без труда наладят производство моего микроволокна.

— Они уже работают над этим. Только боюсь, — Койот поморщился, — что они вконец испортили ваш цеппелинчик. На куски его порезали, кошмарики.

Мистер Фельд застонал, излив в этом звуке всю свою скорбь по «Виктории Джин», которую создавал с такой любовью.

— Я искренне сожалею, — сказал Койот. — Я знаю, как много она для вас значила. Но этого уже не поправишь. — Его лицо действительно выражало искреннее сожаление. — Теперь послушайте меня. По причинам, которые очень трудно объяснить рувину — поверьте мне, я пробовал, — я вознамерился положить конец известному нам существованию. Я занимаюсь этим давно, но раньше дело у меня шло медленно и неэффективно. Три или четыре тысячи лет назад я понял, что мне никогда не удастся свести обратно к нулю все существующее, пока магия и ее побочный продукт, сказка, перетекают туда-сюда между Мирами, с одной ветви Древа на другую. Поэтому я принялся разрубать эти перепутанные, сросшиеся ветви. Но эта работа отнимала очень много времени — кроме того, ветви то и дело срастались снова. И я стал изыскивать более быстрый способ. Однажды я услышал о маленьком наплыве, сохранившемся в месте, известном вам как Саммерленд. Я посылаю своих работников ликвидировать его, и что же? Там не только обнаруживается племя крайне надоедливых феришеров, но и выясняется, что их предупредили о моих намерениях! И они, чтобы защититься от меня, послали за чемпионом. Безнадежная, конечно, затея, но эту породу ничему не научишь. Этот их чемпион оказался в итоге очень маленьким и совсем не страшным мальчиком.

А вот отец этого мальчика — дело другое. Он умудрился изобрести материал с весьма интересными свойствами. Инертный, ни на что не реагирующий, но очень хорошо поддающийся обработке. Как раз то, что может быть использовано для транспортировки одного летучего, скажем так, вещества. Оно более ядовито, чем бледная поганка, более мерзостно, чем рвота, и более коррозионно, чем кислота. У него высокая температура, и оно опасно. Словом, это такое вещество, которое способно растворить всю глубинную структуру Вселенной.

— Я авиационный инженер. — Мистер Фельд сомневался в словах Койота, но отнестись к его рассказу как к абсолютно неправдоподобному все-таки не мог. — А вам, насколько я понимаю, нужен химик.

— В микроволокне вы смыслите не хуже любого химика. С одной разницей — вы приобрели свои знания самостоятельно. У вас независимый, не стесненный рамками ум. Мне стоит лишь прикоснуться к нему одним мизинцем — в свое время я проделал это с Теслой, Годдардом и Тихо Браге. — Койот назвал имена трех ученых, которых мистер Фельд почитал больше всех остальных. Он мог бы упомянуть также Дедала, Вернера фон Брауна и Роберта Оппенхеймера, однако не упомянул. — А также с другими людьми, которые завели в Середке пиццу, физику и бейсбол.

— А если я скажу «нет»? — спросил мистер Фельд.

— Я обойдусь и без вас — мне потребуется чуть больше времени, только и всего. Я могу и подождать. — Койот снова сверкнул своей веселой, жестокой улыбкой. — А вот вы никогда не увидите своего сына — это я вам обещаю. Известной вам Вселенной настанет конец еще до вашей встречи.

— Понятно. Полагаю, что выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда. Вот еще одно славное свойство жизни, за которое вы можете сказать спасибо мне.

— Один я не справлюсь. Мне понадобится помощник.

— Отлично. Я пришлю вам полдюжины моих самых способных…

— Нет. Никаких серошкуров.

На следующее утро, с восходом солнца, над Костяной Ямой Бетти поднялся страшный треск, точно десять тысяч орехов хрустнули разом под исполинским каблуком. Это трещал лед, колеблясь и подрагивая, как шкура гигантского зверя. Вслед за этим начался трезвон, как будто десять тысяч бокалов разбивались один за другим: это оттаивала Рать. Всю ночь сподвижники Койота плясали, обжирались белыми мышами, хлестали крепкие вина и дожидались, когда появится босс. От съеденного и выпитого они так отупели, что даже не заметили, что Койот так и не показался. Страшный зимомирский мороз крепчал, и они двигались все медленнее, а их песни и адская музыка постепенно затихали. За час до рассвета они все застыли, как сосульки, и повалились на лед. Те, кто в это время стоял на склоне, покатились вниз на многие и многие мили. Оттаяв на солнце, эти злосчастные серошкуры (те, кого не растерзали свирепые здешние волки) вернулись на перекресток и разошлись по своим нартам и паровым саням. Гоблины-каюры засвистали в свои свистки, сделанные из выдолбленного лунного камня, и ездовые волки неохотно притащились к ним. Морды у волков были перепачканы от жира и крови карибу. Громовые буйволы, согнанные в кучу, снова потянулись по безоблачному небу Огнельда. Если кто-то и заметил, что лиса больше нет в яме, то наверняка подумал, что ночью его слопали волки, свои или местные.

Демон по имени Мягколап, пробудившись, ощутил, что в голове у него все еще гремят барабаны, глотка пересохла от хмельного молока бешеных оленей, а Рать давно уже ушла. Пришлось ему бежать по льду семнадцать миль без передышки, чтобы догнать «Панику», свои флагманские паровые сани. Мучимый похмельем, запыхавшийся и очень обрадованный тем, что нагнал все-таки свое войско, он лишь слегка удивился и совсем не обиделся, узнав, что его личную каюту на средней палубе «Паники» отдали в распоряжение Брюса Фельда. Теперь там разместилась лаборатория для исследований в области микроволокна — вещества, которое в зависимости от структуры молекул может быть гибким, как резина, и несокрушимым, как алмаз.

— Значит, ты сделаешь нам кишку, — жадно посасывая льдинку, сказал Мягколап, — чтобы поливать ядом корни старого Сорняка?

— Точно! А потом мы направим эту кишку на тебя, белобрысая швабра без ручки!

— Позволь представить тебе моего помощника, — с легкой улыбкой сказал мистер Фельд. — Кажется, вы с мистером Пройдисветом уже знакомы?

Глава одиннадцатая

ВЕСТНИЦА

Гроза! — крикнула Таффи с крыши машины, сквозь гул растяжек. — Добрая, старая, подпаливающая шерсть летнемирская гроза!

— Движется прямо на судно, — сообщил Тор. Дженнифер Т. заметила, что он делается особенно андроидным, когда ему страшно. В самом деле гроза висела очень высоко, как бы раздумывая, что с ними делать.

— Но это так красиво! — Таффи шумно втягивала в себя грозовой воздух. — И так чудесно пахнет!

Дженнифер Т. не могла не признать, что гроза, машущая черными крыльями в летнем небе, действительно красива. Когти у нее из молний, перья из дождя, глаза светятся от статического электричества. Крылатая буря, черная громовая птица.

— Скажите мне, что я ошибаюсь, — сказала Дженнифер Т., уже зная, что так оно и есть: над ними кружит птица-громовица из индейских поверий.

— Ты совершенно права, — сказал Клевер.

— Эй, громовица! — крикнула Таффи. На крышу обрушился сильный удар, и машина закачалась. Дженнифер Т. ухватилась за Тора, а Таффи запрыгала на верхушке Скид, что было, по мнению Дженнифер Т., не очень разумно. Пожалуй, снежная женщина провела в клетке лет на сто больше, чем надо. — Эй! Йо-Хо!

— Тихо ты, косматина большеногая! — рявкнул Клевер. — По-твоему, эта жестянка, которая держится на честном слове и колдовстве, выдержит бурю?

Таффи угомонилась, но было уже поздно. Птица-громовица кружила в полумиле над ними с явно недобрыми намерениями.

— Чего она на нас нацелилась? — спросил Этан. — Она за Койота, что ли?

— Не думаю, — ответил Клевер, — ведь Койот украл у нее грозу. У орла он украл умение ловить рыбу, у муравьев войну, а у самого мистера Древесного — огонь.

— Погоди-ка. — Все, что происходило с ними после того первого перехода на Клэм-Айленде, казалось Дженнифер Т. очень знакомым, особенно разговоры о Койоте-Передельщике. А тут еще и птица-громовица! — Выходит, Летомир — это индейский мир?

— В свое время индейцев здесь было полным-полно. Герои, шаманы, бродяги, хитрецы, колдуньи и принцессы. Все они сталкивались с великим волшебством и возвращались домой с чудесными историями, если находили дорогу назад. Теперь они все повывелись. — Клевер взглянул на Дженнифер Т. из-под тяжелых век. — Должно быть, с ними что-то стряслось.

Дженнифер Т. чувствовала, что феришер смотрит прямо в нее, в ту сокровенную ее часть, которую Альберт называл индейской. Индейские сказки, которые она так любила, разжигали в ней злобу на ее предков. Почему они утратили все без остатка — и землю, и язык, и легенды? Она злилась, хотя и знала, что винить их нечестно: что могли поделать бедные сквомиши, салиши и нунсаки против изобретений, вирусов и истребительских планов белого человека? Она это знала и все-таки обвиняла их — даже за то, что они не смогли найти средства против кори и коклюша. Но их истории и сказки продолжали жить у нее в голове, или в сердце, или где они там помещаются. А теперь они привели ее в мир, откуда никогда и не исчезали.

— Но я-то здесь, — сказала она.

— Это верно.

Дженнифер Т. опустила свое окно, и в машину ворвался свежий ветер, пахнущий медью, как горелый провод. Гроза приближалась, наполняя душу уверенностью, что она, Дженнифер Т. Райдаут, способна творить чудеса.

— Эй, птица-громовица! — крикнула она, высунув в окно голову и плечи. — Постыдилась бы! Ты работаешь на Койота, глупая ты коршуниха! Не знаешь разве, что нас ждет? Не знаешь, какой день скоро… ой! — Дженнифер Т., увлекшись, вывалилась из окна, и темно-зеленый лес внизу устремился ей навстречу.

— Мичман Райдаут!

Тор благодаря своей андроидной реакции поймал ее за правую лодыжку, но не удержал, и она стала падать. Некоторые законы физики действуют даже в Летомире, и она падала очень быстро, пролетая за одну секунду тридцать два фута в квадрате. Смертоносный зеленый мир летел навстречу с головокружительной скоростью. Свет уходил из ее головы, как воздух из проколотого шарика, и она начинала терять сознание. Когда что-то схватило ее за лодыжки и дернуло вверх, она этого почти не заметила и лишь потом подумала, что это Тор. Ей, будто во сне, мерещилось, как он высовывает в окно телескопические руки, выдвигая одну титановую секцию за другой, и ловит ее. Дженнифер Т. открыла глаза и увидела над собой черную дождевую грудь птицы-громовицы, которая держала ее в своих сверкающих когтях. Ветер ревел вокруг, заглушая все, даже ее собственные мысли. Волосы, намокшие от дождевых перьев птицы, липли к лицу, заслоняя глаза, и топорщились во все стороны от грозового электричества. В лодыжках чувствовались зуд и жжение, но Дженнифер Т., несмотря на все это, закончила начатую в машине речь.

— РВАНАЯ СКАЛА! — крикнула она птице-громовице.

Вслед за этим произошло нечто странное. Широченные крылья громовицы подхватили ее голос, усилили его и разослали на все четыре стороны. Могло показаться, что ко рту Дженнифер Т. приставили раструбом пару рук, громадных, как у Джона Чугунного Кулака.

Два выкрикнутых ею слова понеслись по небу, разгоняя все прочие звуки. Через некоторое время порожденное ими громовое эхо утихло, и настала полная тишина. Ветер улегся, ручьи и реки перестали журчать, летомирские птицы прервали свои нескончаемые песни. От Великаньей страны до Черепашьего океана и снеговых вершин Зубастых гор звучали только последние отзвуки голоса Дженнифер Т. Так узнали Дальние Земли о скором конце света.

Издалека, как будто в ответ, донесся звук, от которого у Дженнифер Т. защемило сердце. Это был женский плач, горький, со стонами и всхлипами — так плачут, лишь будучи уверенными в своем полном одиночестве, когда можно излить свое горе в полную силу, без стеснения. Плач, хотя и слабый, нельзя было спутать ни с чем другим. У Дженнифер Т. вместо отклика тоже защипало глаза, сердце сжалось от горя; она забыла и о конце света, и о том, что висит вниз головой и монетки сыплются из ее джинсов. Неведомая женщина поплакала еще немного, а потом умолкла. Снова запели птицы, заверещали белки, взялись за работу бобры, самозабвенно запорхали бабочки, и привычные звуки Летомира оттеснили прочь и рыдания, и весть о Рваной Скале.