Возраст не помеха

Черт, тут меня поймать могут, мама почти ничего не успела рассказать об отце, только то, что он милиционером был. Тогда, на складах он занимался тем, что присматривал за распределением продуктов, как бы не поперли.

– Милиционером.

– Ага, как ты сказал, твоя фамилия?

Вот сейчас и пошлют запрос…

– Горчак. Отца Александром звали.

– Минуту, товарищи, отправлю запрос, чтобы время не терять.

Я сидел, командиры смотрели на меня, но ничего пока не спрашивали. Особиста не было минут десять, а когда вернулся, на удивление, дал мне воды из фляжки.

– Где тебе так лицо изуродовали? – Вот, сейчас будет самое главное в рассказе. Утаивать, что убил красноармейца, я не собирался, – старлей, сидевший напротив, не сводил взгляда с моего лица, было видно, что ему неприятен мой вид, а кому приятно смотреть на изуродованного человека, тем более ребенка? – Сколько ты уже воюешь против Родины? – Блин, начинается.

– С чего начать, с лица или с того, как на фронт привезли? – уточняю.

– Ты на чем закончил, на драках своих? Вот и продолжай.

– После того, как уронил того хмыря, бандита, немцы решили меня проверить по полной программе. Привели избитого красноармейца и дали нож…

– Ты подумай, вот же суки конченые! – воскликнул один из командиров, тот самый старлей, что смотрел постоянно на лицо. – Пацана заставлять убивать своих же!

– Я отказался, сказал, что не могу. Тогда нож отдали пленному, и тот мне чуть голову не отрезал.

– Чего? Красноармеец? Пацана ножом? Парень, ты чего несешь? – вновь недоверчиво воскликнул молодой лейтенант.

– Перед тем как меня добить, я тоже его спросил, знаете, что он ответил?

– Ты сейчас тут наговоришь…

– Что я сука москальская, за таких, как я, он воевать не собирался, вот и сдался. Немцы пообещали ему свободу, если убьет меня. Он даже на секунду не задумался, сразу рванул ко мне. Он был с Западной Украины, только там я слышал такой говор.

– И как же ты выжил?

– Я его убил. – Тишина. Командиры смотрят, взгляд не отводят, а меня давно приучили смотреть в глаза. Видимо, что-то такое в моем взгляде было, что все трое одновременно отвели глаза в сторону. – Да, я убил его, смог отвлечь, заставил выронить нож и ранил им же в живот. Немцы не стали требовать добить, застрелили сами.

– Знаешь, все это, конечно, попахивает сказкой… – начал было особист, но третий из командиров, вновь тот самый, старший лейтенант, вдруг подал голос.

– Товарищ батальонный комиссар… Егор Степанович, я слышал о таком, от пленных, после Барвенково. Правда, не о детях. Там были разговоры о наших солдатах, что попали в плен. Им немцы устраивали какие-то гладиаторские бои, как в Древнем Риме, здесь что-то похожее. Смущает только возраст, неужели и с детьми поступали так же? Ребята рассказывали, что немцы в лагерях таким способом отбирают самых сильных и выносливых, но тут… – он чуть замешкался, – дети…

– Вы же понимаете, товарищ старший лейтенант, что все это требует проверки, и она будет. Парень, если ты шел к нам в надежде рассказать сказку, думая, что ее невозможно проверить, то ты ошибся. Свидетелей первых дней войны, людей, кто прошел лагеря и смог вернуться, много, сведения у нас есть. Сколько займет времени такая проверка, понятия не имею, но выясним все, что можем.

– Бить будете? – хмуро спросил я.

– Ты чего, ошалел, что ли? Это тебе немцы такое рассказали? – вскинулся особист. Если честно, то я как раз мысленно себя готовил именно к тому, что будут жестко колоть. – Во-первых, даже если бы тебя взяли во время боя, видели бы, что ты убивал наших солдат, просто пристрелили бы. А во-вторых, я что, сука какая, детей бить? Даже если ты ничего говорить не станешь, просто увезут на зону, малолетних преступников, к сожалению, у нас хватает.

– Спасибо, – вполне серьезно проговорил я. – Немцы во время обучения постоянно твердили, что стоит нам попасть к Советам, нас будут пытать, кожу заживо сдирать и так далее… Понятно, что пугали, но мало ли?

– Что за обучение, ты был не один? И где был-то?

– После того случая с пленным я был сильно избит, щеку разрезал мне этот предатель глубоко…

– А сам-то не предатель? – хмыкнул молодой лейтенант.

– А кого и что я предал? Немцев? Так только этого и ждал, вообще-то. Присягу я никому не давал, ввиду возраста, надеюсь, понимаете? Родину я не выбирал, где родился, за ту и буду умирать, – при этом взгляд мой стал таким, что этот лейтенантик мгновенно отвернулся.

– Расскажи об обучении, – прервал меня особист. Конкретный дядька, хочет все по полочкам, по порядку. Нравится мне такой подход, сам люблю, когда все по порядку.

– Пару недель провел в госпитале, при лагере. Хотя какой нафиг госпиталь… Просто отдельный домишко, рядом с основными бараками. Там жил и лечил таких, как я, врач Павел Константинович.

– Кто он такой, ты не узнал у него?

– Обычный сельский фельдшер, как он мне рассказывал. Жил где-то под Брестом, лечил людей, старый человек. Немцы пришли, арестовали, так как врач в лагерь все же необходим, приказали жить и работать с пленными детьми. Работал он только за еду, ничего немцы ему не платили, да и не стали бы никогда это делать. Дядька хороший был, добрый, детей очень любил, переживал за нас, но сделать чего-то больше не мог. Лекарств немцы ему не давали, так, тряпок дадут на перевязки, ну йод еще, больше и не видел ничего. Не знаю, что с ним сталось, меня увезли. Несколько раз в пути пересаживали с эшелона в эшелон, пока не выгрузили на какой-то неприметной станции. Вокруг был лес, только нитка железной дороги да несколько домишек вокруг, больше ничего. Долго вели пешком.

– Одного?

– Да нет, нас там целый вагон был, забыл уточнить.

– Опять одни дети?

– Да, некоторых видел в лагере, кого-то впервые. Правда, в этот раз старше двенадцати лет не было никого. А вот младшие присутствовали.

– Младшие это сколько?

– Позже узнал, самому младшему мальчишке только-только семь исполнилось. В таком возрасте очень легко повлиять на психику и склонить на свою сторону.

– Бл…ство! – не сдержался старший лейтенант. Мужик он в возрасте, явно у самого дети были. Выругавшись, старлей встал и вышел из землянки.

– Есть хочешь? – вдруг спросил особист.

– А можно? – уточнил я.

– Ну, а чего тебя голодом теперь морить? Думаю, не удивишь тебя голодом-то?

– Могу три дня не есть вообще, немцы… – я поморщился, вспоминая прошедший год, – заставили научиться и такому. Но, конечно, чувствовать себя при этом буду плохо.

– Сейчас принесут. Алехин, пойдем на воздух, подышим, – особист пропустил вперед лейтенанта и, остановившись, произнес: – У старшего лейтенанта семья в Могилеве осталась, тоже мальчишки были, восьми и десяти годков…

Командиры вышли, я остался сидеть и ждать кормежку. Вообще, если забыть первого командира, к которому я попал, отношение даже радовало. Я ведь помню, как у нас в будущем любили лить помои на представителей особых отделов, да и на командиров вообще. На деле же я видел перед собой обычных людей. Да, военных, но они явно такими были не всегда. У них когда-то были свои семьи, работа, другая жизнь. Немцы хорошо обучали психологии, за год нахождения в спецгруппе нам дали много знаний. Как «прочитать» человека по манере говорить, одеваться, двигаться, найти слабые стороны, это часть того, что я усвоил. Старлей, как я и думал, скорее всего потерял семью. В Могилеве было жарко, в плен они попали или погибли, не важно, страшно другое – мысли о том, что больше он их не увидит. Я видел, как он кусает губы во время моего рассказа, нервничает, курит одну за другой папиросы и даже сидит, постоянно ерзая. Ни к черту у него нервишки, многое пережил, это видно. Особист этот, скорее всего, милиционер в прошлом. Видно по манере вести допрос, по тому, как реагирует на острые моменты, это привычка. Человек явно имеет опыт, выдержку и, в отличие от старлея, крепкие нервы. А третий командир, тот молодой лейтенант, скорее всего какой-нибудь бывший студент, бросивший обучение и окончивший недавно курсы. Горяч, в выражениях не стесняется, думает мало, точнее, не думает, перед тем как что-то сказать. На эмоциях весь, интересно, в какой должности он служит? Старлей, скорее всего, командир роты, вряд ли взвода, я слыхал от немцев, что тут у наших и батальонами лейтенанты командуют, убыль страшная, офицеров не хватает, да и где сейчас эти батальоны полного комплекта взять? У немцев ведь так же, думаете, списочный состав, как по уставу? Я вас умоляю. Роты по шестьдесят человек, редко, когда больше, командуют и ротами, и батальонами такие же лейтенанты, как и в Красной армии. За два-три дня боев от полка остается максимум половина состава, война-то какая идет! Другое дело, что у немцев пока в технике перевес ощутимый, вот и жарят наших, да и то уже без особой эффективности. Да еще немецкие офицеры любят требовать положенное. Проведет рота или батальон атаку, и тут же командир рапортует выше, требуя отвести его подразделение на укомплектование, дескать, выполнение заданий таким составом не гарантируем, и ведь немецкое командование идет им навстречу и выводит потрепанные части в тыл или пополняет на месте. Чаще всего дают возможность уйти на вторую линию и там доукомплектовывают. Немцам нужен результат, от этого и стараются держать порядок во всем.

Пока отсутствовали все члены допросной комиссии (экий я термин придумал), я перебирал в голове варианты продолжения разговора и, конечно, думал над своей судьбой. Естественно, я не надеялся на идеальный исход своей затеи, а был он очень заманчив. Ведь зачем я сюда пришел? А просто все: я воспользовался первой же возможностью сбежать, и у меня получилось. Хуже или лучше мне от этого станет, пока не известно, но я осуществил мечту, сбежал от врага. Почему через год? Так тоже все очень просто. После того, как оказался в спецлагере для обучения диверсантов, возможности не было. Первые полгода мы были на правах пленных, содержание абсолютно идентично лагерному, за исключением подготовки. Нас с первого дня начали гонять как бешеных собак. Бег по пересеченке, с утяжелением, с полосой препятствий. Зимой лыжи и все тот же бег. Весной, когда вода в озере возле лагеря прогрелась градусов до пятнадцати, нас заставили плавать и нырять, развивая способности задерживать дыхание. Подготовка была очень серьезной. Судя по тому, что выводили из обучения и куда-то увозили в разное время, такие как я попадали в разные войска и на разные участки фронта. Подготовка не сводилась только к диверсиям. Вообще, я думал, что мы войдем в состав «Бранденбурга», но оказалось все немного сложнее. Мы – дети, а там служат взрослые. Из нас готовили особое подразделение одиночек и мелких групп, и сделали его. Здесь, в Сталинграде, нас было шестеро. Две группы по три человека, причем все, кроме меня, оказались «перевоспитанными». На свое первое и, надо думать, последнее задание на службе рейху я вышел в составе группы из трех бойцов, где я был старшим. Сразу после перехода невидимой линии фронта я убил обоих сослуживцев, это были звереныши в детском обличье. У каждого из них за спиной убитые солдаты из числа пленных, мне же удалось сохранить честь и совесть. Конечно, скорее это заслуга провидения и везения, а не моя личная. Если бы вновь что-то повторилось из разряда испытаний кровью, я бы не выдержал и сейчас был бы уже мертвым. Никого из «своих» я никогда не убью, как бы ни запугивали. Лучше подставлю голову под топор, но убивать русских не стану. Поправлюсь, не только русских, а вообще наших, советских людей, среди которых много различных национальностей. В то же время, если человек окажется предателем, будет неважно, какой он национальности, русский, еврей, хохол или казах, убью и не поморщусь.

Принесли поесть. Тушенка оказалась разогретой, хлеба дали аж полбуханки. Хотелось еще чаю, но дали только горячий кипяток, но и это было плюсом. Удивительное дело, я постоянно хочу есть, организм, что ли, растет? Сунув руку за спину, вытащил нож, спрятанный между лопатками, этому не фрицы научили, сам придумал, точнее, из будущего привнес. Едва закончив с тушенкой и отхлебывая горячую воду, был застигнут вернувшимися командирами.

– Ну что, перекусил, диверсант? – вошедший первым особист застыл, едва произнеся эти слова. Его взгляд был прикован к ножу. Узкое длинное лезвие тускло сверкало в свете керосиновой лампы и привлекало внимание.

– Ага, спасибо большое, – ответил я, ставя железную кружку на снарядный ящик.

– Андрейченко! – крикнул особист, чуть повернув голову ко входу, но не сводя с меня глаз.

Полог откинулся и на пороге возник часовой, который недавно принес мне еду.

– Я! – вытянулся часовой.

– Это ты задержанному нож дал? – спросил жестко, продолжая смотреть на меня, только уже не на нож, а в глаза.

– Никак нет, товарищ батальонный комиссар! Я ему и ложку не дал, думал, своя есть. – Боец растерялся, наверное, сейчас получит по первое число. Хотя, а за что? Он меня не задерживал, не досматривал, так что вины нет.

– Свободен! – бросил особист и посмотрел на своих товарищей. Лейтенанты тоже не сходили с мест, стоя как статуи. – Это что за фокусы? – обратился, наконец, ко мне особист.

– Какие фокусы? – деланно удивился я. – Вы о ноже, что ли? Так это мой, просто солдаты на передке обыскивать не умеют. Опыта нет, видимо. Таким способом не пользуются простые солдаты вермахта, только диверсанты, ну и разведка. Вот солдаты и не ожидали.

– Где прятал? – Особист подходил ближе, осторожничает, но старается не показывать этого. Чтобы устранить неловкость, кружкой, что до сих пор была в руке, пододвинул нож ближе к особисту.

– Возьмите, и я не опасен для вас, надеюсь, вы уже поняли это, – я показал, полуобернувшись, указывая на место, где прятал нож.

– Товарищ батальонный комиссар…

– Ловко. Отставить, старший лейтенант. Если бы он хотел, уже бы напал, ведь так?

– Немного не так, – покачал я головой, – уже бы убил. Настоящий диверсант или разведчик, которому кровь из носу нужно выбраться из плена, убил бы не задумываясь. Судя по тому, что я видел, у входа всего один боец, он уже закончил бы свою жизнь. Дальше я переоделся в чью-либо форму из вашей и ушел бы. Сложно, но выполнимо. И да, нож можно спрятать в еще нескольких местах, как-нибудь покажу.

– Так уж и убил бы? – усмехнулся кто-то из присутствующих.

Реакция командиров мне понравилась. Не было никаких криков, попыток ударить или, того хуже, застрелить наглеца. Офицеры просто подошли и уселись на свои прежние места, особист предварительно убрал мой нож на полочку, что была сделана в стене землянки.

– Покажешь, как бы действовал, будь ты на задании? Точнее, лучше расскажи. – Особист то ли специально, то ли случайно, но сказал то, что я хотел услышать. Он мне верит. Верит в то, что я пришел сам и не хочу служить немцам. Поверил ли, что это мое первое задание и что я ни в чем не замешан, не ясно, но и это радует.

– Товарищ лейтенант, застегните кобуру, по крайней мере, при допросе пленного. Вы стали бы первой жертвой, остальных я положил бы из вашего ТТ, – повернув голову влево, где сидел молодой лейтенант, проговорил я. – Даже в тюрьме надзирателю нельзя входить в камеру при оружии, правильно, товарищ батальонный комиссар?

– Твою мать! – выругался лейтеха, а особист показал ему кулак.

– Расскажешь об обучении у фрицев? – особист не стал подтверждать истину, высказанную мной, а требовал дальнейшего рассказа.

– Конечно, скрывать мне нечего, я вообще-то для этого и пришел. Точнее, была мысль, конечно, помочь своим как смогу, но понимаю, что вряд ли такое возможно в моем положении.

– Что ты надеялся сделать?

– Я направлен сюда для внедрения. Должен вычислить все угрожающие позиции, артиллерию, противотанкистов, штаб. Затем, используя неразбериху во время ближайшей атаки войск вермахта, перейти назад и доложить. В идеале, после уничтожения той части войск, в которую попаду, я смог бы проделать такое еще не один раз, оставаясь непричастным. Или, что сложнее, просто заминировать и уничтожить командный пункт.

– Толково. Просто и толково, черт побери. Суки немцы, использовать наших же детей против нас, вот же гады! – возмущался старлей. – И ведь реально могло бы получиться.

– Сколько таких групп действует здесь, в Сталинграде? – перешел к важному особист.

– Как минимум две, – ответил я, – это те, о которых я знаю. Одна не опасна.

– Это та, в которой был ты?

– Так точно.

– Ты ж говорил, что в группе трое, сдался-то один ты? – вставил старший лейтенант.

– Двое остальных не опасны, они ликвидированы.

– Это те, кого ты убил, идя к нам? А может, это они хотели сдаться и мешали твоему плану на внедрение?

– Так точно, они самые. Ребята – идейные противники советского строя, все из Литвы, понимаю, что мое слово пока ничего не стоит, но надеюсь, что в будущем вы мне поверите. Я могу назвать вам их имена и фамилии, проверьте, если, конечно, поверите в мои слова.

– Ты понимаешь, что мы должны переправить тебя дальше по инстанциям? – кажется, даже разочарованно спросил особист.

– Так точно, но это стало бы ошибкой. Имея возможность хорошо всыпать врагу на данном участке фронта, а может, и немного улучшить ситуацию, не использовать ее…

– Веры тебе нет, правильно заметил. Кроме твоих слов, которые могут быть простой установкой немецкого командования, предъявить тебе нечего. Немцы, народ умный и хитрый, могли придумать и такой ход, каким образом ты пришел. Могли даже специально дать тебе возможность кого-то убить у нас на глазах, за ними не заржавеет. Сложно это все и неправдоподобно.

Это как посмотреть, это я о помощи… Еще дома, там, в прошлом-будущем, я серьезно и подолгу изучал бои в Сталинграде. У меня тут дед где-то воюет, вот и было интересно. Фотографий аэрофотосъемки, карт, различных донесений было просмотрено столько, что здешние командиры охренели бы от счастья, дай им такие знания.

– А вы проверьте. Никто же вам не мешает использовать мои знания. Ведь меня можно переправить и позже, зачем упускать возможность. По данным немецкой разведки, здесь держит оборону усиленный батальон НКВД. Артиллерии нет, но бронебойщиков, мешающих танкам вермахта, – хватает. Плюс позиции на многих улочках заминированы, немцам просто так не пройти, а хочется. Да, отдать на убой кого-то из пленных, переодетых в немецкую форму, можно, но вот вряд ли вермахт станет рисковать целыми подразделениями, ведь так? У вас есть возможность очень сильно укусить врага, это не единичные потери, тут… – я многозначительно повел головой.

– Ни хрена себе разведка у фрицев… – почесал голову старлей.

– Работают, – пожал я плечами. – У вас ведь наверняка есть случаи пропажи людей, попадания в плен и тому подобное?

– Такое случается, – кивнул особист, – война.

– Конечно, война, – кивнул я в знак согласия. – Да и немцы постоянно жалуются на вашу разведку.

– И как мы можем тебя… э… Использовать?

Все же мне точно повезло с пленением. Всю жизнь считал, что в будущем скорее правы насчет войск НКВД, особистов и прочих политруков, а выходит-то… Да, все я понимаю, первые встречные, случайность и прочее, да только не хочется как-то думать, что бывает и хуже, а мне просто повезло. Веду я себя не столь нагло или дерзко, сколько спокойно. Просто говорить правду всегда легко, придумывать-то и опасаться, что тебя поймают на лжи, не нужно. Конечно, еще существует градация даже в рядах НКВД. Дело в том, что этот особист, которого я так называю, не следователь, то есть не представитель особого отдела. Этот батальон НКВД был задействован на охране железной дороги, если я правильно помню. Он просто находится в подчинении НКВД, а по смыслу обычная пехота или стройбат.

– У вас есть карта или кроки района центра города, вокзала, домов специалистов? – Ну, а чего, надо же помочь в одном из самых тяжелых мест. Позже и позиции на Мамаевом кургане солью, знаю их неплохо, а с вокзала начал, потому как сам, что называется, вживую все видел, оттуда и пришел.

– Это в стороне от нас, там другой батальон стоит. Почему именно вокзал и высотки? Напротив нас кто стоит, много?

– За железкой моторизованный полк, танков немного, в основном самоходы. Много разрозненной артиллерии, укрыта в бывшем частном секторе. Орудия ставят между домами, масксети закрывают от обзора с неба, и установить их в таких местах можно довольно много. Проезды под железкой завалены, немцы их пытаются разобрать, проезд пока закрыт, будут лезть поверху и вдоль железки, им вокзал нужен.

– Вот, держи, – мне без обиняков предъявили карту.

Да, у немцев на порядок лучше. Тут что-то от руки нарисованное, даже усмехнулся, увидев. Скорее всего, мне дали что-то устаревшее, не имеющее ценности, вряд ли реальные позиции. Да только я и так знаю, кто и где стоит, карта мне нужна, чтобы нашим показать и донести информацию из своей памяти. Про вокзал, понятно, стратегически выгодное расположение, весь центр под контролем можно держать, плюс выходы к Волге. Там наши заняли некоторые объекты…

– Здесь имеется край вокзала, этого уже достаточно, можете помочь соседям и себя обезопасить, – и я принялся наносить все, что помню, а помнил много. Минут через десять командиры уже захлебывались от восторга, хоть и старались не подавать вида. Переглядывались, скалили зубы, улыбались и хрустели костяшками пальцев. Я-то понимаю, что сами по себе эти вояки ничего не сделают, тот батальон НКВД, что тут стоит, не имеет собственной артиллерии или танков, придется просить у соседей или связываться с теми, что за речкой. Они тут держатся из последних сил, а их мало. Главное, я даю информацию о противнике очень точно, указывая вплоть до ручных пулеметов и их позиций. Артиллерия, самоходы, минометы и станкачи, какие подразделения отведены на отдых и пополнение, какие пришли на смену и их состав. Имена командиров, к сожалению, помню хуже, просто сливались у меня в голове все эти Гансы, Отто, Карлы и прочие Курты в одно целое. А радость наших командиров была понятной, какому командиру на войне не хотелось бы знать о том, кто против него воюет? А тут с такими подробностями.