Право крови

– Он сказал, что победы королева не одержала, – ответил Уорик тихо, вполголоса. Эдуарда он помнил еще тринадцатилетним мальчишкой, когда тот обитал в Кале при английском гарнизоне, учась пить, как заправский кутила, и драться на ножах. Под пристальным взглядом едко-голубых глаз этого могучего гиганта делалось неуютно. – Что она лишь развязывает руки сыновьям. То есть нам.

Йорк всей грудью вдохнул воздух и медленно выдохнул через нос.

– Так давай же сбросим с себя эти путы, Ричард! Перед теми, кто нас притесняет. Не потерпим на себе никакой узды, никаких оков, ни на руках, ни на ногах, пока не возьмем того, что нам причитается, от всех тех, кто нам должен.

Произнося это, Эдуард колебался между лихой уверенностью и холодком опасливости. Ярость его была ясна и выстрадана, а потому понятна во всем своем объеме. Хотя в часы ее затишья он не знал ни что сказать, ни какой отдать приказ. В такие минуты у него было ощущение, будто люди догадываются, что идут всего лишь за нарисованным солдатиком, за мальчишкой, который рядится в мужчину, а одевается не как подобает герцогу, а как бриганд[17]. Потерянный в этих своих страхах, Йорк не видел, как смотрят на него его люди, не замечал, что на лицах их светится гордость за своего сумасбродного великана.

Под его пронизывающим взглядом Уорик медленно кивнул. Эдуард издал вздох облегчения.

– У нас с тобой… сколько? Двенадцать тысяч? – спросил граф, почесывая щетину на скуле. – Под королевой, Сомерсетом и Перси больше, но не так чтобы намного.

– Я герцог Йоркский, – сказал Эдуард, морща бровь на все еще непривычно звучащий титул. – Как и ты теперь граф Солсбери. В городках и предместьях полно крепких кузнецов и коновалов, плотников и суконщиков, желающих ходить с высоко поднятой головой. Они примкнут к нам, Ричард, стоит мне попросить их именем отца. Или если их попросишь ты, от своего. Они с охотой придут, чтобы мстить. И соберутся под чертовыми колами на стенах отцова города.

Плечи Эдуарда дрогнули, а глаза зажмурились от представленной тяжкой картины, после чего зажглись еще бо́льшей неукротимостью.

– Королева сейчас, скорее всего, в Лондоне, – сказал Уорик.

Шея у него порозовела: это косвенно задевало тему проигранной битвы. Но Йорк не обратил на это внимания, а лишь рубанул рукой воздух.

– Тогда и мне нужно направиться туда. Ты понимаешь? Все просто. Где стоят или спят наши враги, там до́лжно быть и нам. Сколько пути до Лондона?

– Миль сорок, не больше. Примерно два дневных перехода, если люди отдохнувшие и накормленные.

Эдуард хмыкнул.

– Мои с шага не собьются. Где пешком, где бегом, они шли со мной от самого Уэльса, а с собой гнали сотни голов овец. Баранины за это время сожрано столько, что я ее разлюбил, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. Могу и твоих угостить несколькими десятками, что остались, – хотя овцы, признаться, исхудали, в отличие от нас, отъевшихся на их мясе.

– За такой подарок могу тебя лишь поблагодарить, – сказал Уорик вполне искренне. – А уж люди обрадуются, слов нет!

При мысли об угощении его рот наполнился теплой слюной.

Молодой герцог на это безучастно кивнул, хладнокровно продолжив:

– Люди у меня должны быть сильными, Ричард. Я видел, как мой отец обращался с королем Генрихом и его союзниками – уважительно обращался. И вот теперь его голова вздета на железное острие. Помнишь, как ты в прошлом году остановил мою руку в шатре короля, когда Генрих лежал там безоружный и беспомощный? Если б я мог вернуться в то утро, я бы перерезал ему глотку, и тогда, быть может… – От нахлынувшего горя голос Эдуарда сдавленно осекся. Он снова зажмурил глаза, и слезинки, выкатившиеся из-под его век, проложив блесткие дорожки, затерялись в черной щетине на щеках. – Быть может, я сумел бы тогда спасти отца. Может, он по-прежнему жил бы, если б я прирезал того мямлю, а я… Ч-черт, язви их всех! Обратного пути теперь нет, Ричард. Я теперь отчетливо не помню ни одного дня, не помню, сколько ошибок я совершил. А ведь я видел восход трех солнц, я тебе не рассказывал? Близко, вот прямо как тебя, клянусь. В Уэльсе. Но ни одно из них я не смог бы направить вспять, чтобы оно сменило свой путь. Даже ради моего отца. Бог сохрани его душу, а Христос спаси!

От увиденной в Йорке ярости Уорик затаил дыхание. Эдуард буквально клокотал ею, и от него, как из приоткрытой печи, шел жар.

– Быть может, тебя бы слегка утешила беседа с моим братом Джорджем, – предложил граф сбивчиво.

До него дошло, что в Уэльсе Эдуард был, в сущности, совсем один. Его окружала не семья, а лишь те, кто выполнял его приказы – жесткие и буйные люди, которые подняли бы на смех любое проявление слабости, если б только он ее выказал. Эдуард Йоркский разом лишился и младшего брата, которого любил, и отца, в силу которого верил настолько, что не мог допустить даже мысли о его уязвимости. Чувствовалось, что он все еще потрясен его гибелью.

– Нет, беседы мне не нужны, – откликнулся Эдуард. – А нужно, чтобы сгинула королева Маргарет. Подставлять другую щеку этой белолицей гарпии, Ричард, я не буду. Быть может, это означает, что я скверный человек, – не знаю. Но лучше я буду хорошим сыном – и потому развяжу себе руки.

* * *

В пути на север королевская армия являла собой зрелище гораздо более убогое, чем когда на горизонте рисовался Лондон. Те, кто балагурил и пересмеивался, теперь плелись с опущенными головами, тощие, как гончие, понуро глядя на свои расползшиеся башмаки, которые за неимением веревок приходилось перевязывать обрывками бечевки.

По совету лордов армия сделала крутой поворот на запад, в сторону от пепелищ и городишек, разграбленных ею на своем прежнем пути. Почти с самого начала произошла удивительная метаморфоза, вызванная наличием в войске короля – единственного зримого символа правоты их дела. На юг они отправлялись, дабы спасти для державы ее монарха, помазанника Божия, и вот теперь он лично ехал на спине кобылы, кивая и милостиво улыбаясь толпам, сходящимся посмотреть на него.

И хотя при короле не было Большой печати, зажиточные торговые городки уже не прятали своих припасов, не строптивились и не запирали перед армией ворот. Менялы сами предлагали в рост деньги – даже не по счету, а по весу, – стирая со лбов испарину при виде того, как их состояния целиком уплывали из городских ворот вместе с монаршей четой. С эдакими суммами и с опорой на ремесленников центральных городов армию можно было накормить и переоснастить. Деньги в походную казну вновь текли рекой, ну а когда придет черед платить по счетам, там будет видно. Так думала Маргарет, посылая Дерри с сотней других переговорщиков договариваться о пополнении запасов. Результаты тех переговоров прибывали в виде мычащих, блеющих стад и гогочущих гусей, числом превосходящих самые смелые ожидания. При наличии серебряных монет Англия превращалась в сплошные закрома, способные накормить всех и еще в сотню раз больше. Впервые за долгие месяцы люди королевы могли вонзить зубы в толстые ломти мяса с вертелов, запихать в рот пахучие краюхи хлеба и ощутить под благостное урчание набитых животов, как в тело возвращаются силы. Люди были еще худы, но уже не измождены, а в глазах у них появился блеск жизни. Спустя считаные дни после жареного, пареного и тушеного люди начали прибавлять в весе и мускулатуре. Вести таких в строю было уже не зазорно, а даже приятно. В Кенилуорте, близ своего замка, Маргарет остановила армию и дала указание наполнить кладовые отборной провизией, а подвалы – амуницией. Определилось место и под казну. Потянулись нестройные очереди за давно просроченным денежным довольствием, которое из новых кедровых сундуков выдавали строгие каптенармусы. Постепенно к обозу стали прибредать и женщины из окрестных деревень, чтобы тем или иным способом заработать несколько монет – кто шитьем, кто стиркой, кто кое-чем еще.

Солнце скрывалось так же быстро, как все эти месяцы, а скованная морозом земля так и не оттаивала на протяжении нескольких драгоценных часов слабого света. Зима выдалась суровой, а весной пока и не пахло. Становилось, наоборот, холоднее. По утрам травы посверкивали сероватым инеем, и бывали дни, когда он не сходил вовсе.

Маргарет стояла, глядя из высокого окна на свой небольшой, осиянный сотнями костров городок рядом с Кенилуортом. Несмотря на холод, там пел кто-то из людей. Слов было не разобрать, а мелодия поднималась и опадала, словно гудение улья. Любопытно, будет ли ощущаться вибрация этих голосов, если дотронуться до оконного стекла?

– Иногда я чувствую себя чуть ли не их матерью, – задумчиво произнесла королева.

Присутствие Сомерсета чувствовалось неким бременем. Он был на несколько лет моложе Маргарет, гибкий, сильный и напористый, каким никогда не бывал ее супруг. Интересно, находят ли, старея, люди привлекательной морщинистую плоть своего пожизненного избранника или избранницы? Или же их неизбежно влечет к упругим молодым мышцам, прямым плечам и здоровому цвету кожи? Один локон волос правительницы выскользнул из зажима, и она задумчиво игралась с ним, накренив голову и размышляя разом о многом.

Генри Бофорт толком не знал, что ответить на то, что Маргарет поддерживает в себе материнский инстинкт к шотландцам в килтах и к грубой сквернословящей солдатне. Кашлянув, он развязал кожаную тесьму на стопке бумаг и пергаментов.

– Я уверен, что они… ценят вашу заботу, Маргарет. Как же иначе? А у меня тут прямо беда со скреплением договоров. У нас пока нет Большой печати, что является досадной помехой, а в иных случаях – просто препятствием. Мне кажется, она все еще где-то в Лондоне или же в личном багаже у эрла Уорика. Без нее мне пока приходится ставить на воске оттиск моего фамильного герба, с перстнем короля Генриха и его именем на грамотах о сборе податей. Но и здесь бросается в глаза отсутствие печати. Маргарет, вы уверены, что король Генрих… – Сомерсет умолк, в усталой растерянности потирая небритые скулы и подбородок. Он терпеть не мог обсуждать с королевой мысли и поступки ее мужа, словно тот был деревянной куклой. – Вы уверены, что он подпишет документы? Без его печати достаточно будет его вензеля, если он соблаговолит его начертать.

– Думаю да. Генрих, конечно же, согласится, если его попросить, – ответила Маргарет.

При этом она горестно-насмешливым взглядом скользнула по собеседнику. Они оба знали, что Генрих соглашается на все, что угодно. Это была самая сердцевина его слабости. Ахиллесова пята размером с гору.

– Если нужно, я готова ставить его вензель сама, – добавила королева.

Герцог Сомерсетский потрясенно застыл, на что Маргарет подошла ближе и махнула рукой.

– К чему такая удрученность, милорд? Видит бог, мне это поперек души – хотя некоторые из его епископов и ноблей, возможно, были бы рады получить бумагу с его вензелем – уж они бы и лелеяли ее, и перечитывали! Во лжи меня никому не упрекнуть – иначе б я ставила вензель моего мужа и его печать на чем угодно. – Видя смятенность Сомерсета, она невесело покачала головой. – Я делаю только то, чего хотел бы сам Генрих, если б мог. Вы меня понимаете? Мой сын – принц Уэльский, и ему в свое время восходить на трон. Единственная помеха этому – то, что столица моего мужа закрыла перед ним свои ворота, отказав во въезде своему монарху. А единственное препятствие – это козни Уорика с Йорком и их солдат, не склоняющих головы перед монаршим саном короля Англии!

Протянув руку, королева невесомо провела ладонью по щеке Генри Бофорта. Он не съежился и не отвел взгляда под ее глазами, высматривающими в нем силу, столь нужную ей.

– Я пошла бы на все, милорд, чтобы уберечь сейчас этот трон. Вы понимаете? Не затем я прошла весь этот путь, чтобы упасть буквально на последнем шаге. Мне нужно больше людей, чем те души, что скучились вокруг этого замка. Мне нужно тысяч двадцать, пятьдесят – сколько угодно, лишь бы избавить эту страну от тех, кто представляет угрозу для моего мужа, сына и меня самой. Вот и все, что сейчас составляет для меня важность. И о чем бы вы меня ни попросили, я это сделаю.

Сомерсет зарделся, чувствуя у себя на коже тепло ее прикосновения, которое еще какое-то время держалось.

* * *

Створки ворот Лондона были широко открыты перед армией, приблизившейся к городу под знаменами Йорка. На проезде через Мургейт Эдуард с Уориком держались сообща во главе колонны, не замечая на лицах собравшейся толпы какого-либо страха. Само собой, заслышав о приближении армии, город все-таки замер: слух достиг даже окраинных трущоб. Люди откладывали свои дела, покидали столы и очаги, на ходу набрасывали плащи и платки и выходили на холод, крепчающий, казалось, с каждым днем.

Ясное и тоже слегка подмороженное бирюзовое небо высилось над городом. Сообщали, что Темза схватилась льдом. Эдуард с Уориком ехали по запруженным улицам, бряцая оружием и сбруей среди колыхания знамен спереди и сзади. Оба по такому случаю были в полном боевом облачении, с фамильными гербами на щитах, так чтобы все, кто лицезрел их, знали, кто именно проезжает мимо в торжественном строю.

Как ни усердствовали со смазкой и краской слуги Уорика, но после нескольких месяцев непрерывной носки металлические части доспехов истерлись и поржавели, а кожаные вставки задеревенели и скукожились до трещин. Проезжая мимо сиятельных ольдерменов в синих и алых одеяниях, люди Ричарда преклонили знамя. Для того чтобы поприветствовать вход армии в Лондон, отцы города вместе с мэром прервали заседание и вышли из ратуши. Раскрасневшиеся, как от бега, они, тем не менее, отвесили поясной поклон перед штандартом Уорика с белой йорковской розой на навершии.

При оглядывании кучки «сиятельств» Ричард с улыбкой тряхнул головой. Эти люди отказали во въезде дому Ланкастеров, королю и королеве Англии. Этим они сделали выбор, и теперь им нет обратного пути. Потому неудивительно, что они, прервав утреннюю трапезу, вышли наружу, чтобы благословить Эдуарда Плантагенета. Свои судьбы и саму жизнь они таким образом связали с домом Йорка.

Проезжая, Уорик оглянулся через плечо. Ох, и боров же этот мэр: руки как розовые колбасы, а лицо – сплошные бугры сала! Отчего-то пробрало раздражение: кто-то отращивает себе зад, брюхо и бока, а солдаты в походе недоедают. Справедливо ли такое несовпадение? Хотя его, понятное дело, можно устранить, скормив этого борова ратникам. Тогда и все излишества, глядишь, вернутся… Эта мысль до странности веселила.

Улицы на пути к реке становились все более людны, воскрешая в памяти вторжение в город Джека Кэда – тогда, помнится, тоже бесновались толпы, а еще творились несказанные ужасы и злодеяния. От того припоминания Уорик вздрогнул, внушая себе, что это от холода. Слава богу, что Эдуард поддался на уговоры сделать верный шаг! Хорошо, если б так оно и было. Изначально юный герцог Йоркский был одержим мыслью вторично напасть на королевскую армию. С этим намерением они уже отправились на юг, когда встречно в дороге до них донеслась еще одна весть. Королю с королевой дали поворот от ворот их собственной столицы, не дав в нее въехать. Это меняло многое, если не все, и у Уорика был с Йорком разговор длиною в ночь.

Сейчас оставалось лишь молиться, что выбор был сделан правильный. Уверенность в войске королевы подрублена под корень, а правота их дела встала под вопрос. Все это приумножало шанс наконец-то вонзить меч в бок Ланкастерам.

Однако вместо того чтобы начать неотступное преследование, Ричард взялся убеждать Эдуарда войти в тот самый город, который отказал во въезде королю Генриху. Поначалу молодой герцог свирепствовал, громогласно орал о своем несогласии, плюя на присутствие посторонних, которые могли всё слышать. В накале своей строптивости и гнева он в который раз напомнил Уорику о том, что тот его уже сдержал однажды, когда ему ничего не стоило убрать короля Генриха. Опять и опять Йорк ссылался на битву при Нортгемптоне, и на лице его ясно читались боль и скорбь. Но при всем при этом он был уже не ребенок. Да, ему всего восемнадцать, и ему стоило титанических усилий себя сдерживать, но, тем не менее, он выслушал своего старшего товарища, позволил ему говорить и объяснить, что Лондон способен для них сделать.

Поняв и приняв наконец увещевания Ричарда, Эдуард из угрюмых отказов с легкостью перепрыгнул в энтузиазм и необузданный смех, словно эта идея принадлежала ему. После перенесенных выплесков и штормов его норова Уорику оставалось лишь, переводя дух, утирать пот со лба. Звезды на небосводе предсказывали весьма непростое совместное будущее. Да, Йорка можно было убедить и подвигнуть, однако заставить его что-либо сделать было бесполезно. Он согласился, что они пойдут этим путем, а не иным. Со смутным предчувствием граф вспоминал, что из всех людей Эдуард выказывал почтение лишь своему отцу. Ну а теперь, с кончиной Ричарда Йорка, кто же сможет держать его сына в узде? После часов перенесенной ярости и грубости, потраченных на то, чтобы убедить Эдуарда в его же собственных интересах, брать на себя такую задачу в будущем Уорик не рекомендовал бы никому, и в первую очередь себе.

Хоть и велик Лондон, а заводить в его стены целиком всю армию было бы безрассудно. А потому восемь или девять тысяч человек так и остались в миле за городом, там, где посуше. Они остались дожидаться трех тысяч, сопровождавших Уорика и Йорка при расквартировании и добыче провианта. Обычное количество капитанов к моменту въезда в город таинственным образом удвоилось, так что теперь за солдатами приглядывали восемь десятков офицеров-ветеранов. По их команде солдаты разошлись вдоль улиц, чтобы население не шарахалось от топота тяжелых башмаков при проходе от дома к дому, возле каждой лавки и таверны. Эль – его болезненная нехватка постоянно ощущалась в походе. Кое-кто месяцами не ощущал у себя на языке ничего, кроме воды. Капитаны изжаждались эля и поминутно облизывали пересохшие губы. По приказу Йорка им выдали жалованье, так что многих тяготили тугие кошельки, которые необходимо было опустошить до завтра. Меж собой ратники готовились к утру выжать лондонские погреба досуха. До рассвета это воинство готово было упиться в хлам, но они уже столько времени были суровы и мрачны, извечно в опасении атаки, что им ох как не мешало хотя бы на эту ночь избавиться от своих насущных забот, залив их пенным. Через город Ричарда Уорикского и Эдуарда Йоркского сопровождала всего лишь сотня рыцарей. Неизвестно, вело ли этих людей ощущение избранности и чести, или же они просто предвкушали предстоящую ночь распутства. Они ехали, подняв головы, все время на юг к реке и громадному лондонскому дому Йорка, известному, как замок Бэйнардз. Он высился вдоль реки краснокирпичной громадой, одетый плющом, который местами поднимался до самого верха башен. Весть о приезде неслась впереди всадников, и ворота уже ждали их, открытые нараспашку. При виде внутреннего двора Эдуард дал шпоры коню, жестом веля всем ехать следом. Поминутно оскальзываясь на гладких камнях, кони прянули вперед на опасной скорости.

Залетев во двор, кавалькада круто осадила лошадей, отдуваясь и улыбаясь от приложенных усилий. Уорик, по-прежнему колеблясь, поглядывал на молодого предводителя их компании. Ставки сделаны, это понятно. Обратного пути нет. Но каждый час, потраченный в Лондоне, – это час для королевы, дающий ей время осуществить замыслы, набрать солдат или хотя бы просто отойти подальше. Тем не менее кавалькада спешилась в твердыне Йорка, за стенами которой текла Темза. Было как-то не по себе чувствовать безопасность в таком месте – в городе, давшем отказ Ланкастеру. Мышцы слегка расслабились, когда Эдуард призвал всех испить вина, эля и как следует согреться у огня. По городу разбрелось три тысячи человек, вставших на постой в каждой гостинице или зажиточном доме. Среди тех, кто приехал сюда вместе с Уориком и Эдуардом, были герцог Норфолкский, а также епископ Джордж Невилл со стайкой слуг. На одну-единственную ночь все старшие в войске оказались под одной крышей. Граф Уорик перекрестился при мысли, что же может случиться здесь до того, как снова взойдет солнце.

12

– Я – наследник трона, – обращаясь ко всем, объявил Эдуард. – Еще года не прошло, как актом этого лондонского Парламента отец мой был провозглашен наследником короля Генриха. – Легкая дрожь в голосе выдавала его нервозность, вместе с тем как он прочистил горло и продолжал: – Я – первый сын Йорка. И эта честь выпадает мне.

Зал был набит, и не только теми, кого Уорик и Эдуард привели с собой в город. По мере того как углублялась ночь, Ричард замечал все больше благородных ноблей, пришедших с холода для того, чтобы внимать Йорку. Несколько сбоку виднелась большая голова мэра с тремя его ольдерменами. Пришли также члены Парламента, чтобы вынести свое суждение и отчитаться о нем своим коллегам. Но, что было едва ли не более важно, Уорик углядел глав двух купеческих гильдий и настоятеля монастыря Святой Троицы. Если услышанное придется им по нраву, они могут предоставить крайне важные займы.

Помимо голоса Эдуарда, слышался лишь треск огня. Этой ночью большой зал замка Бэйнардз был, пожалуй, самым теплым местом в Лондоне. Краснолицые слуги по-прежнему подкидывали в камин дрова, появляясь с охапками и исчезая. Поварята добавляли из железных ведерок куски угля. Пламя росло с потрескиванием и пошипыванием оттаявшего древесного сока, пыша жаром, заставляющим расслаблять воротники и отирать с лиц пот. Хотя после месяцев зимней стужи и занемевших от холода ног лишним оно быть не могло. При всем своем буйстве огонь был благословением для собравшихся вокруг него людей, из которых лишь некоторые держались в стороне от света и тепла.

Граф Уорик молча стоял вне жмущейся к камину людской гущи. Чтобы примыкать к ней, нужно было иметь в Лондоне изрядную власть и весомость. Знати этого города мало чего оставалось после того, как она, после отказа королю и королеве, выразила поддержку Йорку. Третьего или какой-либо середины здесь не было. Эдуард поджал губы, чувствуя, как стиснуты его челюсти. Правда в том, что Генрих Ланкастер и с дюжину влиятельных лордов все еще стояли на пути у его неутоленных амбиций. И реальность этого вызывала у Йорка беспокойство. Этот молодой человек не скрывал своих амбиций, не пытался отмалчиваться. Желанием Эдуарда было встретиться с Ланкастером на поле брани и решить там спор за власть раз и навсегда. Сын Йорка облокотился на массивный кирпичный контрфорс, уходящий вверх к самому карнизу. Огонь у него за спиной пыхтел и дышал, как живой, и сам Эдуард приобрел некий переливчато-золотистый оттенок. Других людей Уорик лицезрел так же близко, как и молодого герцога, – он внимательно смотрел, как они стоят и как реагируют. Кровь определенно имела силу. По мужской своей линии дом Йорков вел прямую линию от королей, и этот простой факт давал Эдуарду верховенство над всеми, кто допускал такой довод. Глыбообразный Норфолк, вдвое старше и опытней Йорка, стоял, слегка потупившись и глядя исподлобья. Это к лучшему – Эдуарду нужны были его солдаты и сила оружия.

То, что у герцога Йоркского такая исполинская фигура, делу ни в коей мере не вредило. И дело тут было не только в росте, хотя за всю свою жизнь столь высоченных людей Уорик знавал всего дважды. Но те двое были так неказисто сложены, что воинов напоминали лишь с большой натяжкой. Эдуард же в сравнении с ними имел такую толщину конечностей и ширину плеч, что смотрелся воплощением силы в любом помещении. В доспехах же его фигура и вовсе вселяла во врага ужас. Помимо выучки и силы, в Йорке была также юность, со всем своим проворством и бесконечным запасом прочности. Смотреть на него было все равно что смотреть на быка в броне. Родись Эдуард, скажем, кузнецом или каменоносцем, он бы со своими габаритами дослужился до рыцаря или прославленного капитана. Ну а при крови его и титуле для конечного роста ему фактически не было предела.

– Я наблюдал борьбу отца с ужасающими силами, – продолжал звенеть его голос. – Я видел, что он борется с почтением, которое ощущал к королю Англии, и отчаянием, которое он ощущал к человеку, занимавшему трон. С одной стороны, мой отец отдавал честь и преклонял свои колена перед троном – как он и должен был делать, будучи связанным на это клятвой! – По залу прошел одобрительный, слегка нервозный ропот. Эдуард окинул всех взглядом, остановив его наконец на Уорике и кивнув ему. – С другой стороны, он считал, что сидящий на престоле безбородый блаженный своим правлением бесчестит Англию. Во Франции терпит поражение за поражением. Разоряет знатные дома. Видит, как Лондон наводняют толпы, врываясь в Тауэр. Допускает разлад, а также то, что по стране необузданно рыщут вооруженные шайки. Через слабость свою король Генрих довел Англию и Уэльс до хаоса беззакония. Мне кажется, нет головы, менее достойной носить корону, чем эта.

Эдуард сделал паузу, отвлекаясь, чтобы отпить из кубка подогретого вина с пряностями и давая толпе возможность перевести дух. Несомненно, что в эту минуту люди слушали слова государственной измены. И это знание всех потрясало.

Граф Уорик припоминал, что этому молодому человеку в свое время ничего не стоило выхлестать дюжину больших кружек эля и требовать себе еще. На фоне ревущего огня, согревающего его с одного бока, и темного холода с другой, Йорк сделал еще один крупный глоток и поставил кубок греться на кирпичи. В эту минуту взвинченным он не казался – во всяком случае, Ричарду. Молодой человек стоял спиной к печи, обращаясь к людям так, словно строил планы не более чем на завтрашнюю охоту. Его ждали в тишине, подчеркивающей значимость произносимых им слов.

– Дом Ланкастеров стоял выше дома Йорков, – говорил Эдуард, – за счет дистанции в одного сына, Джона Гонта, великого советника, стоявшего над моим предком Эдмундом Йоркским. Дом Ланкастеров дал нам двух великих королей и одного слабого, подпортив тем самым сильную линию. Сколь часто мы видели, как за добрым вином следуют годы плохого винограда! Так вот и с кровью происходит то же, что и с вином, – потому-то Парламент счел уместным сделать наследником трона моего отца. Как и всякий рачительный садовод, они протянули руку к хорошему зеленому побегу, покуда лоза не захирела, а ущербный побег предпочли срезать.

Кое-кто из собравшихся при этом хохотнул, а некоторые буркнули в бороды «да», склонив головы, или даже стукнули кубками о металл, так что по залу к стропилам поднялось подобие колокольного звона.

– Вот и я от того, хорошего побега, – произнес Эдуард.

Уорик был среди тех, кто в ответ на это выкрикнул: «Да!»

– Я – герцог Йоркский. Я – наследник трона.

– Да! – в радостном упоении кричали собравшиеся.

– И я буду королем, – сказал Эдуард голосом, набирающим громкость и силу. – Стану им нынче же!

Смех и шум прервались так резко, будто кто-то захлопнул дверь. Толпа замерла, хотя кое-кто, вспотев, почесывался, а у кого-то по спине льдистой струйкой сбегал холодок. Уорик знал, что именно скажет Йорк, но с этим своим знанием он был одним из немногих. В результате он мог разглядеть остальных и разобрать, где местами встречаются очаги сопротивления. Ричард следил зорко и понял, что от гиганта, стоящего у буйного огня, взглядом не увиливает, в сущности, никто. На Эдуарда здесь все взирали так, словно он был источник света.

Миг общего потрясения миновал. Люди принялись топать ногами и победно восклицать, все громче и громче по мере того, как Йорк оттолкнулся от стены и встал во весь рост впереди публики. Одним взмахом он поднял кубок для тоста. Несмотря на то что ножка кубка от жара кусала руку, Эдуард, превозмогая боль, крупными глотками выпил его содержимое. Все вокруг поступили так же, а слугам велели наполнить кубки по новой.

– Кружку или две, милорды и джентльмены, не больше! – со смехом воскликнул Эдуард.

От зноя борода у него курчавилась, а глаза, несмотря на улыбку, были напряжены. Он оглядел толпу в поисках Уорика и кивнул ему. Его слова они согласовали загодя, и все равно граф секунду-другую помедлил. Чувствовалось, как момент давит на него своей неотвратимостью, и когда он открыл рот, будущее метнулось на него словно всепоглощающее пламя. Ричард вдохнул воздух, наполнивший грудь прохладой в сравнении с накаленным дыханием огня. Кровь от этого поостыла.

– Милорд Йорк! – воскликнул Уорик поверх толпы. – Если королем вам стать нынче же, то понадобятся корона и присяга, а также епископ, представляющий Святую Церковь. Кто мог бы стать этим человеком, милорд?

Возле плеча Ричарда стоял в парадном облачении его брат, сцепив перед собой руки, как в молитве. Епископ Джордж Невилл знал, что именно от него ожидается, и тотчас заговорил то, что уже было подготовлено и отрепетировано. В огромном пространстве зала его голос зазвенел с силой, больше той, какой он, казалось, владел.

– Милорд Йорк, твоя родословная идет от королей. По закону ты наследник трона, никто не может этого отрицать. Однако престол уже занят другой особой королевской крови. Что ты на это скажешь?

Более сотни голов дружно обернулось, млея от драматичности поставленного вопроса. Всем хотелось видеть, устоит ли Эдуард под этим разящим ударом, как в момент кульминации лицедейской мистерии. Тем не менее Йорк был к этому готов и держался прочно и уверенно. Этот же удручающий вопрос он накануне задал себе сам. Как может он быть королем, когда живет и здравствует король Генрих? С последним он был бы не прочь встретиться на поле брани, но отказывать тому же Генриху в праве на престол, пока тот его занимает, молодой человек был не в силах.

– Какое-то время королей у Англии будет два, это неизбежно, – сказал ему в пути Уорик. – Как король Эдуард, ты сможешь собрать людей, которые нам столь нужны. К королю из Плантагенетов охотно устремятся рыцари и лорды со своими отрядами. Что бы ни происходило, ты не должен покидать Лондон без короны на голове. С нею ты действительно возобладаешь властью. Ну а без нее, Эдуард, все твои устремления и жажда отмщения окажутся попраны вместе с твоими знаменами. О своих намерениях ты должен заявить во всеуслышание и осуществить их на деле. Или же, при отсутствии духа, сидеть молча.

– Ну уж нет, молчать я не буду, – ответил тогда Эдуард. – Я дерзну и решусь на все. Найди мне корону. Пусть твой брат коснется ею моего лба. Я буду ее носить. Да еще и тебе покажу, как она на мне сидит!

В большом зале лондонского замка Бэйнардз, под шум омывающей его стены Темзы, Йорк заговорил снова, и в его голосе не было ни намека на слабость.

– По моему убеждению, ваша милость, престол Англии пустует, даже с сидящим на нем королем Генрихом. – По залу эхом разошлись смешки. – На трон я претендую, имея законное право – право крови, моего меча, и право мести против дома Ланкастеров. Ныне же я заявляю, что этой ночью буду коронован в Вестминстере, как и столь многие до меня. К рассвету, джентльмены, я присоединюсь к братству королей. Кто из вас поедет со мною туда, в те священные стены, и увидит, как я всхожу на трон? Здесь, в Лондоне, я болтаться не буду. У меня много дел, и церемония коронации будет скромной. Так кто из вас будет моими свидетелями? Повторять это дважды я не буду.

Уорик перекрестился, попутно заметив, что он не единственный, кто это сделал. Слова Йорка граничили с богохульством и изменой, однако Эдуард в самом деле имел право на престол, если только не пропускать эту процедуру через сети крючкотворства. Он был наследником и имел поддержку армии за стенами этого города. Пожалуй, даже у Вильгельма Завоевателя прав на трон было не больше, однако он ничтоже сумняшеся короновался под сводами Вестминстерского аббатства в светлый день Рождества, в год одна тысяча шестьдесят шестой от Рождества Христова. Так что лик Всевышнего видел и такое. И вот теперь увидит снова. А почему бы нет? Если надобность достаточно велика, все законы могут пересматриваться силой оружия. А людская толпа под силой порыва гнется, подобно степной траве. Если кто-то и ощущал в себе неуверенность или неверие в бросании вызова богоизбранному королю, то виду не показывал. Вместо этого все замахали кружками и стали швырять их в пламенеющие дрова и угли. Чернели и лопались кубки, просверкивая сквозь швы яркими жалами огня.

Кто-то нараспев читал псалмы, другие вразнобой твердили присягу на верность, третьи выкрикивали что-то патетическое. И когда Эдуард тронулся с места, все они двинулись за ним.

Из-за инея, устлавшего все вокруг своим серебристым покровом, ночь была заколдованно-светлой. Остро и ярко сияли чистые ледяные звезды. Толпа с Эдуардом по центру выкатилась во двор с бравурными возгласами и гомоном, которые, впрочем, длились не дольше минуты. Кусачий мороз и вид пустых улиц быстро протрезвил захмелевшие головы. Засуетились слуги, подводя лошадей, но настрой был уже не тот, к тому же до умов стал доходить подлинный охват того, на что они готовились решиться. Все те же слуги в тишине вынесли знамена Йорков – темные полотнища с изображениями белой розы, а также сокола и конских пут. Когда их разворачивали, в воздухе заплясала холодная радужная пыль, словно источая свой собственный свет. Эдуард оглянулся на десятки своих квелых тяжелых полотнищ. Это были символы благородства его дома, и он преклонил голову, шепотом молясь за душу своего отца, после чего снова возвысил голос.

– Некоторые из вас были со мной в Уэльсе, – сказал он. – Перед битвой при Мортимерс-Кросс мы видели, как солнце взошло сразу в трех местах, отбрасывая странные тени, каких я прежде не видывал. Три солнца, светящие на дом Йорков. Я до конца своих дней буду благословлять нашу белую розу, но на моем собственном щите пребудет солнце. Оно согревает тех, кого любит, но оно же и испепеляет. Жизнь и разрушение – смотря что из них я изберу.

Эдуард улыбнулся, наслаждаясь минутой своего триумфа, а Уорик невольно сглотнул от ощущения глубины гнева, тлеющего угольями в этом молодом человеке.

Двум королям в Англии не бывать. Стоит нынче одному провозгласить себя монархом в Вестминстере, и начнется война без пощады и отдыха, пока из двух королей не останется снова один. Как враждующие меж собой рои из разных ульев, сторонники двух разных монархов не потерпят друг друга на этом свете. Таков их курс, их компас. Таков путь, предложенный им, Уориком, которым решил последовать Йорк. При езде знамена с белыми розами и белыми соколами затрепетали, захлопали, наполнившись ветром. Колонна всадников держала путь из Бэйнардз к Вестминстерскому дворцу – вдоль реки, черной смолой текущей в ночном сумраке.

* * *

Маргарет благосклонно взирала из угла нарядной теплой залы, блаженствуя от запаха вощеного паркета и сухих цветов. Вокруг негромко жужжали голоса ее лордов, слегка сконфуженных присутствием короля Генриха. При взгляде на него в их глазах читалось что-то похожее на досадливую жалость: они ожидали от монарха какой-нибудь, пусть даже мимолетной, искры осмысленности, ума и жизни, а он лишь слабо и благодарно кивал с безжизненной улыбкой, лишний раз демонстрируя пустоту, которая привела их всех на край пропасти. Маргарет уж и не помнила, когда последний раз испытывала к своему мужу сострадание. Его слабость ставила в уязвимое положение их сына, принца Эдуарда. Ради этого милого мальчика ее материнское сердце горело любовью, но даже в эти пронзительные, взмывающие моменты чувства она лишь снова ощущала у себя в сердце шипы при виде пустых глаз и слабоумной улыбки Генриха.

Будь он каким-нибудь умалишенным плугарем, на это, вероятно, можно было не обращать внимания. Но когда отсутствие воли в нем грозило обернуться опасностью для его жены, сына и всех мужчин и женщин, верных его делу, это не вызывало ничего, кроме горького гнева.

Лорды Сомерсет и Перси переговаривались меж собой голосами, отчетливо слышными с того места, где сидела за вышивкой Маргарет. Работала она вполглаза, так что узор в итоге, скорее всего, придется распустить, но зато это позволяло ей неброско сидеть и слушать, улавливая все, что нужно было услышать. С возвращением мужа эта тонкость сделалась необходимой для того, чтобы лорды постоянно помнили о венценосной роли своей королевы.

Эта мысль вызывала улыбку. В юности Маргарет как-то не придавала значения тому, насколько мужчины озабочены своим положением в обществе. Им необходимо знать, кто стоит над ними, а кем из нижестоящих можно благополучно помыкать. Не думала будущая королева Англии и о том, сколько времени подобным вычислениям уделяют женщины. Губы ей тронула ухмылка. Женщины тоже хороши: теснят локтями своих сестер так, что будьте любезны! А все ради собственной безопасности. Потенциал угроз среди окружающих женщины чуют гораздо острее мужчин.

Стены Йоркской гильдии торговцев тканями были, понятное дело, увешаны великолепными гобеленами, каждый из которых, безусловно, являл собой кропотливый труд длиной в несколько лет. Оглядывая их, Маргарет сознавала стремление их создателей распланировать свою будущность, начать дело, которое не завершится с окончанием того или иного полотна. «В этом сама суть цивилизованного уклада и порядка», – подумала она с толикой самодовольства. Примерно то же можно сказать и о ее усилиях, размеренности и терпении. Благодаря им ее самые могущественные враги повержены. На это ушли годы, но зато сотканное ею полотно крепко и тонко выделано и сохранит свои цвета еще на сотни лет после того, как сами враги обратятся в прах.

Поначалу, когда Лондон отвернулся от ее мужа, Маргарет ярилась. На тот момент она не знала, как это событие посеет по всей стране драконьи зубы негодования. Ворота города Йорка открылись для ее лордов, гонцы оттуда выехали навстречу колонне аж за несколько часов до прибытия монаршей четы, чтобы дать знать: королю в приеме отказано не будет.

Отчасти (Маргарет это знала) все это складывалось благодаря радениям Дерри Брюера. Шпионских дел мастер понимал, какого рода истории надо распространять, и устроил так, чтобы они, подобно кругам по воде, тихо, шепотком расходились по всем постоялым дворам, тавернам и купеческим гильдиям от Портсмута до Карлайла. С горсткой отважных, верных престолу сподвижников королева отправилась на север, где, рискуя жизнью, вывела из горных крепостей и привела сюда шотландцев. В грубых городах Севера она сплотила вокруг себя достаточно смельчаков, чтобы спасти короля, и вырвала его из лап предателей, обратив их в бегство. В конце же концов, ее предал сам Лондон – изменнический город деляг, ростовщиков и блудниц, оплот безумия, снедаемый лихорадкой алчности и нечестия. Город, излечить который можно лишь каленым железом, приложенным к плоти.

Дни отчаяния сменялись изумлением при виде того, как оборванная королевская армия начала прирастать, а затем и разбухать от своей многочисленности. Каждый городишко на пути колонны поставлял сколько-нибудь ратников, готовых сразиться за поруганную честь короля. Устами посланцев Дерри и за счет королевской казны вести достигали всех хуторов, деревень и городов, больших и малых. В сотнях таверн на королевские монеты скупался весь эль, а затем перед бражниками выступал какой-нибудь молодец и наутро уводил всю эту братию с собой под знамена Генриха, сражаться за государя.

Маргарет исподволь поглядывала на мужское собрание. Облеченные весомостью люди стояли в нем раздельно, прочие же перемещались от кучки к кучке. Иначе, видимо, и быть не могло, учитывая то, как подпитывал это тяготение Дерри Брюер, хлопотливой пчелой суясь в десятки соцветий и затем начиная сначала. А у пчел, кстати, что: носы, хоботки или клювы? Если клювы, то, получается, они все имеют сходство с графом Перси. Его клювище столь характерен, что, когда он отворачивается, о чем-то ином в его облике памяти и не остается. Граф Перси сейчас был занят разговором с одним малым из Ирландии, чье имя королева не помнила. А вон Куртене, граф Девон. Столько новых капитанов, рыцарей и знатных лордов развелось при дворе, словно все они только и ждали, что правого дела, где есть шанс одержать победу.

Маргарет качнула головой, чувствуя внезапный прилив раздражения. Где же были они со своей помощью, когда дом Йорка держал Генриха в оковах, а само ее дело казалось безнадежным? Приспособленцы… Хотя нет, скорее, прагматики. Это можно понять, даже презирая их. И все равно оставаться благодарной за то, что в холодной своей оценке они все-таки избрали ее сторону.

От работы с нитями сводило руки, и королева сложила их перед животом, левой ладонью потирая затекшую правую. Зала торговой гильдии была местом изысканным, и сейчас здесь топталось сотни три, не меньше, человек, фланируя от группы к группе за едой, питьем и смехом. Лорды Дейкр, Уэллес, Клиффорд, Руз и Куртене, их капитаны, что смеются, откинув головы, а сами волки волками – взять тех же Молейнов, Хангерфорда или Уиллоуби. Прикрыв глаза, Маргарет качнула головой. Всех их имен и не упомнить – бесполезно. Главное, что они все же встали под ее знамена. Что привели с собой тысячи и тысячи людей – множество, которого она прежде еще не видела. Те пятнадцать тысяч просто растворились среди разливанного моря ратников, оруженосцев, рыцарей, лучников, щитов и флагов… Королева туманно улыбнулась. Город Йорк – это просто-таки новый Лондон. Да нет, какое там – новый Рим. Посмотрим, как Уорик с Эдуардом Плантагенетом пообломаются о воинство вокруг его стен. Правительнице подумалось о почерневших лицах, виденных ею над воротами. Перемена дождя и холода сказалась на головах Солсбери и Йорка не лучшим образом, и кто-то из местных стражников попытался их осмолить, чтобы они еще какое-то время продержались против стихии. Перед своим внутренним взором Маргарет видела их отчетливо – Ричарда Йорка, Ричарда Солсбери. Бумажная корона с Йорка давно слетела, остались лишь приклеенные смолой ошметки. Королева потерла себе виски, издав тихий стон от растущей ломоты и нестерпимых пятнах света где-то по бокам зрения. Последние годы это мучение участилось. Единственное средство от него – темнота и сон. Она встала и тотчас сделалась объектом всеобщего внимания в зале: к ней угодливо засеменили слуги, а присутствующие обернулись посмотреть, что там за суета.

Под этим пристальным разглядыванием Маргарет слегка раскраснелась, несмотря ни на что, довольная, что вызывает к себе такой интерес. Левый глаз от ломоты невольно щурился. Король посматривал на супругу с эдакой страдальческой приязнью. Коротко поклонившись ему, королева оставила ассамблею наедине с ее интригами, зная, что, если понадобится, ей все равно в итоге донесут. Не важно, если кто-то нарушит клятву верности ей или ее мужу. Наплевать, если в ней видят зловредницу-француженку, не смыслящую, как и что надо делать. Ей это все равно. Их не было рядом, когда она нуждалась в них больше всего, – но и при этом она одержала верх, спася мужа и смахнув головы двум своим самым влиятельным недругам. Этой мысли Маргарет улыбнулась. Думать об этом было для нее нескончаемым источником удовольствия.

Безусловно, впереди ее все еще ждало много работы. Необходимо было выжечь Эдуарда Йорка и все гнездо Невиллов. Те раны глубоко прорезали всю страну, со всей ненавистью, скопившейся за годы войны. Вместе с тем вина прочно лежала на Йорке и Уорике, и сколько б людей ни шло за ними следом, какое богатство они ни стяжали б, против всей страны им не устоять. И когда дома их падут, лишенные прав состояния, а замки их сгорят вместе с тенью их родословных, тогда можно будет спокойно смотреть, как растет ее сын Эдуард, а муж проводит время в безмятежных молитвах. Быть может, Господь еще и осчастливит ее благодатью дальнейшего чадорождения, пока не слишком поздно…