Отдельный 31-й пехотный

При этом дорогой совсем недавно пользовались, лошадиные следы, следы колес, мерзлые конские яблоки на земле, не занесенные снегом — все это говорило о том, что кто-то здесь совсем недавно прошел тележным обозом. Сбоку, у кромки колеи, проложенной тележными колесами — чьи-то следы. Со своей лошади легко спрыгивает на землю барышня Лин и склоняется над следами. Я натягиваю поводья, останавливая свою гнедую и смотрю на барышню вопросительно. Надо сказать, что она очень мило выглядит в мужском дэгэле и меховой шапке.

— Женская ножка — говорит она снизу, присев на одно колено: — маленький след, легкая походка. Молодая. Хромает. Одну ногу подволакивает. Отошла в сторону… да. — она что-то бормочет на своем языке.

— Что? — не понимаю я. Барышня Лин поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Отошла… чтобы… как это по-вашему? — она делает вид что поднимает полы дэгэла в стороны и присаживает на корточки, изображая скульптуру «писающая девочка».

— А… — понимаю я: — понятно.

— Цвет светлый, мочи немного. Болезнь у нее. — принюхивается барышня Лин: — еще следы. Мужчина. Крепкий, высокий. Стоял рядом пока… охранял? Потом — оба сели на телегу. Четыре шага к телеге — исчезают ее следы. Он нес ее на руках? Краснобородые удивляют.

— Краснобородые?

— Хуфэй. Северные разбойники. Хунхуз — по ханьски значит краснобородый. — поясняет барышня Лин выпрямляясь и нахмурившись в сторону кромки леса: — впереди засада. Человек двадцать.

— Какие таланты у вас в наложницах пропадают — подает голос седла следователь СИБ, которая у нас все еще пребывает в облике Дуняши из Простодырово. Она перекидывает ногу через седло и садится боком, готовая спрыгнуть на землю. Ей в седле биться несподручно.

— Засада это хорошо. Значит нас правильно привели — замечаю я, глядя как барышня Лин из рода Цин — извлекает из-за пояса свои фамильные секирки «Запад-Восток»: — а почему они краснобородые? Рыжие то есть?

— Никакие они не рыжие — морщится барышня Лин, глядя в сторону кромки леса и поигрывая своими секирками: — у них манера такая — ружья украшать красными шелковыми шнурами с пышными кисточками. Когда стрелять — в зубах зажимают… издалека будто красные усы и борода. Прозвали их так… ванбаданы, мадзэй, даофэй… а тебя, джиньюи из СИБ я еще выпотрошу как рыбу, будешь знать как свой поганый рот на Мастера из рода Цин разевать.

— Наложница? — округляет глаза одна из сестер Раскольниковых, та, которая Татьяна: — но… как это возможно? Вы…

— Джанли! Дженминг ни дэ шенгфэнг! — раздается окрик из леса: — Стоять! Назовитесь кто такие и что вам нужно!

— Так себе засада. — признает барышня Лин: — Сунь Цзы в гробу бы перевернулся. Кто у них за стратега?

— Владимир Григорьевич — подает голос Ирина Медуза Горгона: — разрешите я на вас и вашу… сотрудницу благословение наложу?

— Что за благословение? — спрашиваю я и тут же качаю головой: — не надо пока. Погоди.

— Силы душевные и физические кратно умножает — поясняет Ирина: — жаль, что вы мне все еще не доверяете.

— Мне тоже очень жаль — киваю в ответ. Вот что тут скажешь? Что было бы странным с моей стороны доверять Ирине Васильевне, агенту СИБ, не зарекомендовала она себя как честного и лояльного последователя. Или хотя бы партнера. Позволишь ей благословение наложить, а он вместе с ним проклятие наложит, а я пока в местной магии не разбираюсь так чтобы одно от другого отличить.

— Эй! Хватит там болтать! Кто такие? — повышают голос из леса.

— Нам нужен Лунг, у меня к нему парочка вопросов… и да, вот барышни тоже к нему приехали — отвечаю я. Лес некоторое время молчит, затем оттуда на поляну выходит невысокий, крепкий мужчина в тулупе и меховой шапке. На поясе у мужчины висит ханьский дзянь, короткий прямой меч. Рядом — кобура. Кобура необычная, деревянная, большая и угловатая.

— Я — Лунг. — говорит он: — а ты кто такой?

— Уваров. Владимир. Ваши люди напали на железную дорогу вчера, похитили двух женщин, мою супругу Мещерскую Марию Сергеевну и барышню Лан из рода Цин, за которую я несу ответственность перед принцем Чжи из Восточной Ся. Я приехал чтобы вернуть этих женщин и убедиться, что им не причинили вреда — повышаю голос я.

Мужчина крутит головой и хмыкает. Складывает руки в печать и тут же, не сходя с места — превращается в гигантского дракона, золотая чешуя мощных боков отражает солнечный свет, длинные усы парят в воздухе у самой морды, алые глаза смотрят на нас с презрением и легкой досадой.

— Я, кажется, не расслышал, мужичок, что ты там хотел? — насмешливо произносит дракон и его слова сотрясают воздух: — чтобы сам великий Лунг перед тобой ответ держал?

— Настоящим хотел бы заметить, что я пришел с миром… пока — говорю я и спрыгиваю с коня. Неторопливо иду вперед, приближаясь к дракону.

— Владимир Григорьевич! — подает голос следователь СИБ Ирина, она тоже соскочила с лошади и идет сразу за мной: — разрешите? Это… не то, чем кажется!

— Вот как? — останавливаюсь и бросаю взгляд на дракона. Дракон совсем рядом, метрах в семи от нас, его огромное тело переливается кольцами радужных отражений, чешуя так и блестит в солнечных лучах, порождая эдакий эффект гало.

— Разрешите мне? — спрашивает Ирина и я задумываюсь. Чего бы и нет? Судя по всему сейчас нам предстоит короткий но интенсивный раунд силовых переговоров, по итогам которого местные должны понять что угрожать Уварову — плохая затея. И раз уж все до демонстрации прямой силы дошло, то навыки агента СИБ в этом случае — дополнительная гирька на весах. Плюс… было бы неплохо посмотреть на то, что может Медуза Горгона в прямом боестолкновении. Больше информации о магии и ее применении, больше информации о самой Ирине, больше информации о СИБ.

— А давай — соглашаюсь я. На заметку себе ставлю тот факт, что следователь СИБ все же обучаема и уже не лезет поперек батьки в пекло а спрашивает. И то хлеб.

— Заря-заряница, красна девица, возьми железный жгут и гони эту птицу на зелёный луг, с этого хлеба на пень, на колоду, на грязь — на болоту, на горьку осину, на саму вершину. — речитативом начинает читать Ирина Васильевна, складывая руки на груди и раскачиваясь из стороны в сторону: — глаза подбери, да с собой забери, промой ключевою водой! Морок и тьму с собой забери, истинным зрением нас одари! Развей! — последнее слово она выкрикивает, словно с силой выталкивает что-то из рта. Воздух на мгновение становится видим — он идет искажениями, волнами, волны расходятся от нее и… что-то звенит в ушах, рассыпается на части словно стекло… клочья света разлетаются в разные стороны и облик простоватой «Дуняши из Старокурицево» — слетает с Ирины. Она выпрямляется во всей красе черно-красного мундира СИБ с золотым треугольником на лацкане, с треугольника в мир смотрит Глаз Гора, на голове — фуражка с высокой тульей и золотым же орлом, лицо украшает черная кожаная повязка на глазу, на ногах — блестящие хромом сапоги с высокими голенищами. На боку — небольшая кобура.

Однако не только Ирина Васильевна Берн, сотрудник Службы Имперской Безопасности предстает перед нами во всей своей истинной красе. Словно бы пелена срывается с окружающего мира и вот уже нет никакого дракона на поляне, есть только невысокий китаец в теплом полушубке с пистолетом в руке. Пистолет, кстати — знаковый, тот самый маузер кей девяносто шесть, то-то показалось что кобура знакомая.

Да, дракон исчез, исчезла неказистая внешность, выбранная Ириной для камуфляжа и мимикрии, но кое-что появилось. Вокруг нас, застыли с недоумевающими выражениями на лицах — вооруженные люди, в руках у которых были веревки. Они застыли так, как их и застало заклинание отмены иллюзий — словно бы в детской игре кто-то обернулся и крикнул «морская фигура замри!» или как это делают в Японии — «Дарума-сан но коранда!» — и все застывают на месте, даже лица застыли, словно они боятся что если моргнут — их заметят. Но эта неловкое мгновение проходит, вот уже один из ближайших разбойников тянется за револьвером, второй взмахивает саблей, свистит в воздухе секира «Восток» и яркий фонтан артериальной крови бьет в небо из-под пальцев, хунхуза, который пытается удержать выплескивающуюся жизнь в своих руках. Гремят выстрелы! Инстинктивно прикрываю глаза рукой, чувствую легкие толчки в предплечье, делаю шаг, хватаю ближайшего хунхуза поднимаю его и бросаю в стрелявшего. Меня обдает острым запахом давно не мытого тела.

— Шиар! — кричит Лин, проносясь мимо в воздухе, она как и положено мастерам оружия — летит на своей секире, вторая зажата в руке.

— Стоять! Служба Имперской Безопасности! — в руке у Ирины Васильевны Берн появляется небольшой вороненной стали браунинг.

— Хэй-хэй! — раздается свист и она роняет пистолет на снег из ее руки торчит коротка черная метательная стрелка, две такие же — отскакивают от моих ладоней.

— Очень помогает — комментирую я: — конечно, они тут как услышали, что ты из СИБ, так и обосрались сразу же. Или нет? Как неожиданно. Никакого уважения к службе, а? Держись сзади и не отсвечивай… — я перехватываю следующую стрелку. Кто это у нас такой меткий? Из тех, кто подобрался поближе под покровом иллюзии — все лежат на снегу и им плохо. Кому немного, а кому и серьезно. В воздухе мечется барышня Лин на своей секире сталкиваясь с такой же гибкой фигуркой, летящей на коротком мече дзянь, а метательные стрелки летят в нас справа. Из лесу.

— А ну-ка прекратили все! — гремит над полем голос и мы — замираем. Почти все. Замирает на месте девушка, которая летела на коротком дзяне, она тут же опускается на снег, перехватывает рукоять и вгоняет оружие в ножны, замирают атакующие нас хунхузы, замираю я. Почему я замираю? Потому что я слишком хорошо знаю этот голос и если ночью я услышу его — встану и сделаю как сказано.

— Какого черта, Уваров! — гремит над полем боя голос полковника Мещерской: — ты решил мне работы прибавить? Мне и так еще три дня лечить, а ты вон Черному Ма руку чуть не выдернул!

— Как есть выдернул, госпожа Тигрица — ябедничает вредный китаец с маузером: — дикий какой-то.

— Во е шошенла! — кряхтя встает из снега еще один хунхуз: — совсем жалости нет! Рука ломать, пополам как зверь! Та де уой пеньйоу? Так себя вести плохо. Больно и плохо.

— Уваров! — полковник Мещерская стоит на кромке леса широко расставив ноги и сложив руки на груди. Только трубки ее неизменной во рту нет: — чего молчишь? Ты на черта хунхузов переломал?

— Ээ… да я честно говоря за тебя переволновался — отвечаю я, быстро окидывая ее взглядом. Полковник свежа, румяна, никаких следов пыток или неуважительного отношения не видно… а как узнать, не было ли ментального принуждения?

— Если ты за меня волновался, то поздновато ты сюда добрался. Хунхузы с женщин кожу снимают, знаешь ли… — прищуривается полковник, делает нетерпеливый знак рукой и ей тут же вкладывают в эту самую руку уже раскуренную трубку. С поклоном.

Глядя на это безобразие, я окончательно убеждаюсь, что с ней все в порядке. Такое не подделаешь. Искреннее почтение, сквозящее в жестах, граничащее с раболепством.

— Хорошо, что я не опоздал на такую захватывающую процедуру — отвечаю я: — Мария Сергеевна, Машенька, может домой уже пойдем, а? А то я человек нервный, а твои хунхузы уж очень хрупкие.

— Не мои они — машет рукой она: — Лунга. А ты, я вижу, еще одну бабу себе завел… или двоих сразу? С глаз долой из сердца вон?

— Мария Сергеевна! — тут же бледнеет рядом Ирина и отодвигается от меня подальше: — уверяю вас ничего такого между мной и господином Уваровым не было! Исключительно деловые отношения!

— Где моя сестра? — выкрикивает барышня Лин откуда-то из-за спины: — что вы с ней…

— Йючень да! Ни вэйшенма зай джэ⁈ — раздается звонкий голос второй мастерицы из рода Цин и я вздыхаю с облегчением. Вот и нашлись наши пропажи. Правда, что тут происходит пока решительно непонятно. Барышни-сестры-мастерицы сошлись и стали переругиваться на своем языке, о чем спорили — не понимаю, но спорят очень даже эмоционально.

— Не могу я пока уйти, Володя — отвечает мне полковник Мещерская, складывая руки на груди: — в чем, отчасти и твоя вина, кстати есть… — при этих словах она слегка краснеет.

— Ааа… — делаю вид что понимаю я. Это из-за того, что…

— Вот тебе и «а» — сердится она, вынимая трубку из уголка рта: — сказал «а», говори и «бэ»! Ты чего сюда с собой эту… — она кивает на побледневшую Ирину Васильевну: — привел? Она ж из СИБ.

— Да я знаю.

— Сам закапывать будешь. — предупреждает меня Мещерская: — местные СИБ не жалуют.

— А я тебе говорил — наклоняюсь я к следователю: — а тебе обязательно значком помахать надо.

— А… можно меня не закапывать? — спрашивает Ирина Васильевна, убирая свой браунинг в кобуру и бледнея еще больше: — а то у вас потом неприятности будут. Я ж не о себе беспокоюсь. О вас. Зачем вам неприятности? Вы, Мария Сергеевна — уже все свои неприятности с Денисьевыми переросли и свои собственные условия при дворе ставить можете, а это вам в минус будет. Пусть и немного, кто я такая? Так, оперативник. Одним больше, одним меньше. Но вам для торга за место при дворе — это раздуют и условия невыгодные навяжут.

— Ты смотри, какая змеюка… — качает головой Мещерская, глядя на следователя со странным выражением — смесью отвращения и одобрения: — ты смотри…

— От меня живой пользы больше — говорит та: — хотите я клятву верности принесу?

Глава 12

Глава 12

— Вот. — говорит Мещерская и вздыхает, разводя руками. В землянке полутьма. На возвышении, лежит куча разноцветного тряпья и только приглядевшись можно понять что это лоскутное одеяло, поверх которого брошен теплый полушубок, а под одеялом — лежит бледная девушка.

— Это — Лунг. — ставит меня в известность Мещерская и садится на импровизированный табурет, а если попросту — срезанный кругляк, словно пень торчащий из земляного пола. Партизаны Лунга не обладали достаточным количеством мебели и использовали обрезки деревьев в качестве таковой. Поменьше в диаметре и пониже — табуреты. Потолще и повыше — стол. На одном таком, у изголовья постели стоял неказистый металлический чайник, жестяная кружка, раскрытый портсигар, в котором вместо сигарет лежала кучка небольших шариков коричневого цвета. Но мой взгляд притягивает вовсе не скромное убранство землянки, я смотрю в бледное лицо девушки, которая лежит под лоскутным одеялом.

Какая-то неправильность есть в этой бледной, едва ли не прозрачной коже, через которую просвечивают синие венки на лбу и щеках. Словно бы и не человек, а кадавр из анатомической галереи, там, где выставлены люди с начисто содранной кожей… словно бы вместо кожи на нее натянули полупрозрачный силикон… и так оставили.

— Спасибо что ставишь меня в известность. — говорю я, делая шаг назад и присаживаясь на такой же импровизированный табурет из обрезка сосны. Поверх «табурета» лежит обрывок брезентовой ткани, чтобы смола не пачкала одежду, вот на него я и сажусь.

— Но это ни черта не объясняет твое поведение, Маш. Ты о чем думала вообще? Вот посреди ночи в одних подштанниках выскочила из поезда и рванула куда-то с хунхузами? Это как понимать? — предъявляю я претензии полковнику Мещерской. В самом деле

— Не в подштанниках!

— Ах, да, ты же вовсе без белья рванула…

— Уваров! Я оделась как положено и записку тебе оставила! И даже где искать потом, если что написала! Ты же спишь как паровоз, хрен тебя добудишься, а я и так опаздывала!

— Какая к черту записка! Куда ты ее положила? Ничего не видел…

— Да я тебе в карман шинели положила! — уточняет полковник и я вспоминаю, что едва проснувшись и обнаружив пропажу Мещерской — я выскочил из вагона в исподнем, оставив одежду в купе. Это же потом меня Пахом одел из своих запасов, а там и вовсе не было времени свою шинельку забирать… это получается, что где-то там в купе вагона, а скорее всего — на руках у Пахома (человек он хозяйственный и шинель форменную не бросит, имущество как-никак) — есть записка в кармане шинели, в которой убористым почерком Мещерской написано, чтобы я не волновался и что она отлучиться решила, чтобы что? Лунга лечить? Хунхузов по щечкам гладить?

— Ладно, я записки не видел. Что вообще тут происходит? — не сдаюсь я. Меня эта ситуация раздражает. Я тут ищу ее и барышню Лан, понапридумывал себе черт-те что, девушки тут пропадают, кожу с них снимают и все такое, а она из лесу выходит и трубку курит свою. Словно на пикник выбралась. Чистенькая, опрятная, стрелки на форменных брюках, солнышко играет на начищенных сапогах, хунхузы ей трубку прикуривают и с поклоном подают. Что тут происходит?

— Знаешь ли ты, гвардии лейтенант Уваров, какой орган у человека самый большой? Не задумывался? Нет? — Мещерская встает со своего импровизированного табурета и делает шаг вперед. Кладет руку на лоб бледной девушки под лоскутным одеялом.

— Самый большой орган человеческого тела это кожа. Она занимает почти пять процентов от общей массы. И жить без кожи не может никто. Однако же люди, которых освежевали заживо, и которые при этом не умерли от болевого шока — могут жить еще достаточно долго… если конечно это можно назвать жизнью. А маги… маги более выносливы чем простые люди, они быстрее регенерируют пораженные ткани… — говорит она и убирает руку со лба девушки. Девушка вздыхает, по ее бледному лицу скатываются капли пота.

— У меня не было времени — говорит Мещерская и достает белый платок. Вытирает пот с лица девушки, кладет платок рядом с жестяной кружкой.

— И у тем более я не могла действовать открыто. А ты сюда СИБ притащил. Теперь ее точно прикопать придется — вздыхает она: — когда Свежеватель наносит свой удар — у тебя несколько дней. Именно столько может прожить человек со снятой кожей. Конечно, если сразу поместить его в ванную с освященным елеем, то это продлит агонию… но не более. Свежеватель попросту снимает все кожные покровы с человека за долю секунды. Раз и все. Только что стоял человек, и тут же — рядом с ним на земле его кожа, моргнуть не успеешь. Раньше я считала это просто местной страшилкой, я совершенно точно знала, что хунхузы не снимают кожу с людей. Она… Лунг — она никогда бы не стала так делать. Она бывала всякой, порой раздражала меня сверх всякой меры, своевольная и взбалмошная, но… жестокой она никогда не была.

— Вот как. — все еще ничего не понимаю, но кое-что начинает просветляться в моей голове. Мещерская — знает лично эту бледную девушку, которую она и называет Лунгом. Значит иллюзионист на поляне, которому я что-то сломал — не настоящий Лунг. Именно иллюзией был и дракон во время нападения на поезд — прикрывал отход группы.

Более того. Мария Сергеевна знает Лунга давно, это старое знакомство… или не знакомство? Между ними есть связь и эта связь не такая как между Волчицей Шаоци и Тигрицей Страны Голода, нет. Там это конкуренция, соперничество, признание достойного соперника, при том, что они и в глаза то друг друга раньше не видели, а тут… друзья детства? Родные люди? Члены одной тайной организации, вроде масонской ложи? Кооператив мистического знания кармических связей Вселенной? Или же они в другой жизни друг друга знали? Вот что общего может быть между предводителем разбойников-хунхузов неким Лунгом, похищающем девушек вдоль КВЖД и гвардии полковником Мещерской?

— Я и сама не знала — говорит Мария Сергеевна, поправляя лоскутное одеяло на лежащей девушке: — она видать довольно давно сбежала из монастыря и меня разыскивала. Хотела скрыться, затеряться среди людей, да разве ж в нашей тмутаракани скроешься? Поселилась у знакомых, временно. Думала ко мне, в Н-ск перебраться, но… — она вздыхает: — темны воды в облацех. Не знаю, что у нее тут с местными властями вышло и как она из беглянки в Лунга превратилась и почему отряд у нее сплошь женский… не знаю пока. Да только ночью поезд остановился, а ее девушки прошли вдоль вагонов и одна из них меня нашла. И… передала весточку от родной сестренки. Извини, Володя, что я так… но у меня и правда времени не было, человек после свежевания очень сильно мучается и живет не так уж и долго. А у меня откаты после наших… развлечений. Если бы Валюша умерла окончательной смертью из-за того, что я себе позволила кувыркаться в постели с тобой… я бы этого себе не простила. — полковник Мещерская опускает руки на колени и сидит так, сгорбившись и как-то сразу став меньше. Сейчас она ни капельки не похожа на грозную Тигрицу из Страны Голода, которой чжуры пугают своих детишек, не похожа на гвардии полковника, которая одним своим видом заставляла гусар генерала Троицкого — подтягиваться и срочно проверять все ли пуговицы на месте и поправлять кивера с затылка в уставное положение — два пальца от козырька и до брови.

Сейчас она была просто женщиной, которая наделала глупостей. Но ни капли не сожалеет об этом, потому что ей нужно было помочь Валюше. Кто такая Валюша? Сестренка. Так… я помню, что она говорила как-то о том, что ее мать и сестра в монастырь ушли из-за конфликта с каким-то могущественным родом и якобы заговора против Императора. Как ее сестренка оказалась тут? Сбежала, ясное дело, чего молодой девчонке в монастыре делать. Если она простая девчонка, и то трудновато удержать такую целеустремлённую особу, а уж если магией владеет… все-таки монастырь, а не тюрьма общего режима.

— Такие дела, Володя — говорит она и ее слова скатываются вниз тяжелыми глыбами, как камни вдоль горного ущелья: — такие дела. Я… пойму, если ты решишь развестись со мною и оставить без защиты пайцзы принца Чжи… но мы оба знаем, что ты так не поступишь. Ты слишком добрый. Всегда был и остался таким, даже когда память потерял. Видимо потому я и поступила так… импульсивно. Потому что знала, что ты меня простишь. А когда доберешься до

меня — так и поможешь. Избаловал ты меня Володенька. А ведь статус твой сильно поменялся с того времени, как ты на меня снизу вверх глядел, сейчас это я на тебя так гляжу. И если ты решишь разнести этот лагерь, а меня связать и силой назад притащить — я ничего с этим не смогу сделать. Удивительно, но я никогда раньше и подумать не могла что мой мужчина будет сильнее меня. Это… странное чувство.

— Так это твоя сестра? — гляжу я на бледное, покрытое мелкими капельками пота лицо: — теперь понятно.

— Как твоя жена, пусть даже на некоторое время, пусть наш брак и ненастоящий, но я прошу тебя как человека… как друга — дай мне время. Мне надо вылечить Валюшу до конца… и если бы у меня было еще немного времени — найти Свежевателя и покончить с этим безобразием.

— По дороге сюда я слышал истории про хунхузов, которые кожу с девушек снимают… но я полагаю что это неправда. Однако… дыма без огня не бывает, не так ли?

— Да. — кивает она: — я знаю, что не могу просить тебя о большем, пожалуйста помоги мне, Володя. У меня нет поместья, все мое благосостояние — это жалование от офицерского звания и выслуги лет, но я сделаю все, что ты скажешь. Пожалуйста.

— Что за бред — перебиваю ее я: — вот что ты за бред несешь, Машенька. Иногда умная-умная, а порой слушаю тебя и поражаюсь. Я на тебя сердит.

—… — она вздыхает и опускает голову. Кладет свою руку на ладонь девушки с бледным лицом.

— Извини — говорит она: — это все слишком серьезно, я знаю. Я — поступилась присягой. Я вовлекла тебя в неприятности. Заставила искать себя. Просто… подожди чуть-чуть… я попрощаюсь с Валюшей.

— Я зол на тебя не потому что ты сорвалась к своей младшей сестренке, которую ранили — поясняю я: — нет. Господи, да я сам бы так поступил. У тебя талант исцеления, а она при смерти.

— Она умерла, пока я прибыла. Уже умерла — глухим голосом говорит Мещерская: — хорошо, что тело… они держали ее в бане, натопив. Так она не закоченела… но процессы разложения… и сейчас токсины… выводятся с трудом.

— Ты правильно поступила. Меня злит только то, что ты меня не разбудила и не объснила ситуацию! Я бы помог тебе!

— Никак нельзя было! — отвечает Мещерская, поднимая голову: — ладно я одна сорвалась, присягу и прямой приказ нарушила, черт со мной. Я и так из опального роду, мне после всего — только за границу или с лихими людьми да с кистенем за пазухой… но тебя подставлять под удар СИБ я не намерена. Я же ясно написала в записке чтобы ты меня не искал и отправлялся по маршруту в столицу. А я уж как-нибудь сама добралась бы. Володя, ты не понимаешь, это у нас на Восточном Фронтире СИБ такая… неуклюжая да слабая. В столице Служба Имперской Безпеки — это монстр с тысячью голов! Они сожрут и тебя и меня и всех твоих родных! Ты не представляешь мощи и силы СИБ! Целыми благородными родами за одну ночь исчезали! Они и за границей достать могут, не сразу, но могут. И так из-за меня ты с ними в конфликт вошел, но все еще можно исправить, Володя. Я с сестрой могу уйти в Хань через границу, а ты потом все на меня навесишь. Это совсем по-другому выглядит, чем если бы мы с тобой вместе с поезда сорвались.

— Вот — говорю я и встаю с импровизированного табурета, подхожу к ней. Она вопросительно поднимает голову, глядя на меня снизу вверх.

— Вот об этом я и говорю. Ты приняла решение за себя. Потому что ты всегда — была сама по себе. Одна. Но ты ошиблась, Мария Сергеевна, гвардии полковник. Машенька. Потому что ты отныне — не одна. Ты — мой трофей в глазах у всего мира и моя жена по законам Восточной Ся. И моя любимая женщина по моим собственным законам. А они для меня важнее чем законы Российской Империи или Восточной Ся, вместе взятые. Мы с тобой теперь семья. Да, немного необычная, может быть в чем-то ущербная, но семья. А в семье никого не забывают и никого не оставляют позади. Я не помню те времена, когда не владел Родовым Даром, но они были. Те времена, когда это я смотрел на тебя снизу вверх, но ты не оттолкнула меня. Я даже за сотню лет не смогу найти убедительную причину зачем такой женщине как ты — умной, сильной, уверенной в себе, невероятно красивой… особой красотой большого хищника, зачем такой как ты — такой как я? Может быть сейчас, после того, как Родовой Дар открылся и чжуры нарекли меня Неуязвимым Отшельников — может быть сейчас, но не тогда. Что ты нашла во мне? — я останавливаюсь совсем близко от нее. Она встает навстречу мне и наши дыхания смешиваются, я чувствую цветочный аромат ее тела, вижу беспокойство в ее глазах, беспокойство, которое вдруг уходит куда-то вглубь, исчезает, а на его месте появляется понимание. Принятие.

— Ты был такой смешной — говорит она и ее теплое дыхание отдает горчинкой: — и такой искренний. Я… мне просто не хватало любви, наверное. В маленьком гарнизоне сложно найти кого-то, кто бы не относился ко мне с излишним пиететом. И, да — ты никогда не считался ни с чинами, ни со званиями и заслугами. Всегда был хамом. Наверное это мне в тебе и понравилось — ты искренний. И смелый.

— Надеюсь ты не думаешь, что я сильно изменился? — поднимаю я одну бровь: — как именно по-твоему должен поступить такой искренний хам как я в такой ситуации? Правда бросить тебя вот тут? Поехать в столицу, наслаждаться фуа гра и водочкой в хрустальных графинах?

— Ты бы мог. Это избавило бы тебя от многих проблем….

— А за твое неверие в собственного мужа я определенно накажу тебя, Машенька… — ее глаза уже совсем близко и наши губы соприкасаются в поцелуе. Это не страстный поцелуй любви, не влажное признание чувств с игрой языками и руками, которые лихорадочно шарят по телу в поисках пуговиц и застежек, нет. Это сухой поцелуй, которым мы говорим друг другу, что ничего не изменилось и что в нашей жизни будет еще достаточно влажных поцелуев любви… но не сегодня. Я обнимаю ее и она послушно затихает в моих объятиях, доверившись мне и положив голову на плечо. Мы молчим и я отчетливо слышу как бьется ее сердце — тук-тук, тук-тук, тук-тук.

— Спасибо… — наконец говорит она: — я… мне…