Метагалактика 1993 № 2

— Примерно двести тысяч. Но по-моему гораздо меньше, раза в полтора. Многие ведь убегали тайком, минуя посты и дорожную охрану.

— Но почему?

— А я откуда знаю? Говорят, что каждую ночь к людям прилетают животные, говорящие человеческим голосом, и уговаривают покинуть город и идти в лес. Все это бабьи сказки, конечно, я в них ни капли не верю. Просто… Ну, жить так надоело, что ли… Нам направо.

Они перешли через дорогу на другую сторону и свернули в темную полукруглую арку. Михаил увидел впереди в темноте крошечное пятно выхода. Мимо медленно тянулись колодцы дворов, в которых тускло блестели горы ржавых бочек под розовым небом, стены из желтого кирпича были исполосованы глубокими трещинами, как после землетрясения. Под сводами арок, насквозь простреливающих параллели дворов, раздавалось дребезжащее эхо, и Михаил с недовольством замечал про себя, косясь на ботинки Леща: «Подкованы они у него, что ли?» Один раз ему показалось, что в окне мелькнуло чье-то лицо, быстро высунулось из-за рамы и исчезло. Он спросил:

— Лещь, а в городе сейчас кто-нибудь живет?

Лещь ответил не сразу.

— Вряд ли. Хотя не знаю. Но я, сколько жил здесь, никого не видел.

Он явно что-то не договаривал, и голос у него дрожал.

— Объясни толком… — начал Михаил.

Лещь резко развернулся, так что хрустнул цемент под каблуками, и закричал:

— Не знаю я ничего! Город пуст, понимаете? Пуст! Ни одного человека! Да, я не отрицаю, что остались отдельные жильцы, например, в катакомбах, но я никого не видел! — Он долго смотрел дикими глазами на Михаила и на Ярана, потом сник, опустил голову и только попросил тихо: — Давайте пойдем молча.

Михаил почувствовал себя свиньей. Ведь намучался здесь человек, столько жить в пустующем городе, похожем на огромнейшую замороженную стройку, и наверняка это повлияет на психику, пусть не совсем, но немного.

Впереди зашуршала бумага, и Лещь сильно вздрогнул. Он сделал пару шагов вперед, осмотрел темноту и крикнул:

— Это крысы, не бойтесь!

— Какие крысы? — деловито осведомился Яран. — Что такое «крысы»?

— Пошли, — отрывисто произнес Михаил и направился вслед за топотом ботинок.

Михаил помнил, что он шел вторым, но каким-то образом первым вышел из арки и посмотрел назад. Сверху посыпалась штукатурка. Михаил вздрогнул и посмотрел наверх. Над ним, угрожающе раскачиваясь на ветру, висела ржавая водосточная труба и страшно скрипела. «Взззан!» — взвизгнул отлетающий гвоздь. Яран бросился вперед, реакция у него была превосходная, втащил за локти обоих в арку, а секунду спустя по тротуару забарабанили пласты штукатурки, разлетаясь в крошку, со страшным грохотом обрушилась труба, подскочила и покатилась по мощеному спуску вниз, лязгая и грохоча на всю улицу.

Михаил осторожно высунулся и опасливо посмотрел вверх. На месте трубы теперь красовался неровный шрам, выставив напоказ деревянную решетку и развевающуюся паклю. Яран вышел на тротуар, посмотрел на то место, где только что висела труба, потом вниз по дороге. Труба скатилась к решетке канализационного люка, закачалась и замерла. Михаил посмотрел назад. Лещь почему-то не выходил.

— Все в порядке, Лещь, — пророкотал Яран. — Можно идти.

Но Лещь и не думал идти. Он стоял на месте, нервно дрожа, как под напряжением, дробно стучали зубы, а пальцы намертво вжимались в кирпич арки. Глаза снова стали дикими, заметались по стенам, и его взгляд, полный отчаяния и обреченности, впился в Михаила.

— Не подходите ко мне! — заверещал он, не переставая дрожать. Он делал странные попытки дернуться в сторону дворов и сбежать, но не мог, словно прирос к стене. — Не подходите! Что вы ко мне привязались со своими глупыми вопросами?! Нет здесь людей, нет, ясно?! Вместо людей здесь теняки. Это они убили людей и захватили город! И вас убьют. И меня. Не смотрите на меня так! Отойдите!

— Отойди, — строго сказал Яран Михаилу. — Отойди!

Михаил отошел.

— Лещь… — осторожно позвал он, но Лещь опять закричал, наливаясь краской:

— Ничего мне не говорите! Это теняки!

«Это всего-навсего истерика, — подумал Михаил. — Обыкновенная истерика, ничего страшного, просто слабый и нервный человек, это пройдет». Но подходить он не решался. Лещь перестал нервно дрожать, сполз по пачкающему кирпичу спиной, сел на землю и заплакал, вздрагивая и пряча в ладони лицо. Михаил подошел к нему, сел рядом на корточки, взял его давно забытым и ужасно знакомым движением за плечи и слабо встряхнул.

— Устал я, — произнес Лещь, всхлипывая. — У… Устал, ребята. Я ведь тут о… один, совсем один! — Он вытащил из кармана грязный платок и шумно высморкался. — Сейчас я… я успокоюсь, и можно идти.

Михаил встал и оперся о стену спиной. Вот ведь какая подлость! Попадет человек в ситуацию — умрет отец, погибнет друг, — и чувствуешь себя до того одиноким, просто слов нет. А вот когда действительно остаешься один, в буквальном смысле этого слова, — в квартире, в доме, на планете, и вокруг нет ни единого знакомого лица — хочется выть от горя и несправедливости. Когда кругом осточертевшие дома, когда кажется, что кто-то здесь живет и ты даешь этому призраку имя и разговариваешь с ним, слушаешь его, сочувствуешь ему, когда целый день на одной ноте кричит ветер и даже птиц не видно.

Лещь скользнул по кирпичу спиной вверх, распрямляясь, быстро вытер ладонями глаза и тихо произнес:

— Старики говорили (Михаил вздрогнул), что из города уже уходили, давно, тысячу лет назад. Когда человек уходит из города, на его месте остается его зеркальное отражение, похожее на тень. Их за это и стали называть теняками. Теняки могут летать, проходить сквозь стены, но это только очень опытные и многолетние теняки. А остальные только бросают в людей камнями вот… трубы. — Лещь криво и невесело усмехнулся. — На большее они не способны.

Он неуверенно вышел из арки, задрав голову, увидел внутренности стены и сказал:

— Ну, пошли, что ли. Тут совсем немного осталось идти.

Лещь продвигался к Библиотеке очень странно — какими-то зигзагами, поворотами, закоулками, срезал углы, уверенно громыхал черными башмаками в гулких дворах и подворотнях. Он все время молчал, только тихо иногда говорил на поворотах «направо», или «налево», или «осторожнее», когда приходилось скакать по высоким сваям рухнувшего пятиэтажника и запросто можно было свалиться в черное озеро набежавшей воды.

Ближе к центру города на улицах стали попадаться автомобили — ржавые, разбитые, сгоревшие. Прямо на их глазах на перекрестке чадила приземистая легковушка, Лещь опять запаниковал, утверждая, что это сделал не он, и забоялся дальше идти, но потом успокоился, и они вышли на площадь.

Площадь была относительно пуста. Вдоль бордюра ее окружал квадрат фонарей, а около разбитой витрины примыкавшего магазина аккуратными стопками стояли мусорные баки, похожие на гигантские детские формочки. Одна из стопок была рассыпана.

Михаил с удивлением и страхом смотрел на эти руины, обглоданные огнем остатки ларьков, руины руин. Особенно ему были страшны искореженные машины. Он вспомнил, как им в Школе показывали учебный фильм про Ириду. Атомный взрыв. Разрушенный город. Все второкурсники тогда повскакали с мест и стали жадно расспрашивать их любимейшего учителя Тарковского, а потом все долго досматривали конец фильма и никак не могли дождаться. А после всех занятий, поздно вечером, слушали его рассказы, его личные впечатления, ведь он тоже там работал. А в конце Александр Сергеевич почему-то заплакал (это он-то, настоящий звездный волк, увитый славой и боевыми шрамами, на которого молилась вся группа и половина всех выпускников Школы) и сказал: «Не дай бог вам увидеть такое». «Да, мы гордились, — подумал Михаил. — Мы всегда считали, что Искатель — это предел мужества и отваги, где нужен разум и внутренняя сила». Они не поняли Александра Сергеевича. Они стали расспрашивать его, а он им сказал, что принес несколько катушек из личной фильмотеки и желающие могут посмотреть. И он ушел. А они остались смотреть. Они смеялись, с детским восторгом ожидая начала фильма. После второй кассеты все молчали. А после третьей они выключили стереовизор и молча смотрели на темный, во всю стену экран, пораженные. Михаил очень хорошо запомнил этот момент. Саня Дроздов сидел около окна, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и делал вид, будто спит. Серега Лебедев, веселый шутник и оптимист, молчал и угрюмо сопел на последнем ряду. Спокойный и невидимый в темноте Нортон размеренно дышал около опущенных жалюзи. Антон Крест (то есть Крестовой) бессмысленно нажимал кнопки на светящем пульте. «Если бы мы знали!»

И вот сейчас, когда столько километров позади, только сейчас Михаил понял, почему тогда заплакал Александр Сергеевич и не остался смотреть катушки. И сейчас захотелось заплакать самому. Сдержался. Выучили. Только в горле противно застрял разбухающий ком — ни туда, ни сюда. Только сейчас понял, почему Тарковский сказал: «Не дай бог вам увидеть такое». А Михаил бы продолжил: «А если увидите, то постарайтесь забыть».

— Миша, что стряслось?

Михаил оглянулся. Он поймал себя на том, что все это время стоял один-одинешенек посреди площади, вцепившись в карабин, направлял ствол в хлопающую дверь, и выражение лица у него было, наверное, очень уж решительное и страшное, потому что Яран тоже посмотрел на дверь и сказал:

— Да нет там никого, Миша, пойдем, Лещь нам машет.

Библиотекой было старинное трехэтажное помещение на углу площади. Лещь сказал, что это самое старое здание в городе. Раньше тут была часовая башня, да она и сейчас стояла, высокая, выходящая прямо из крыши дома. Раньше дома были маленькие, деревянные, и часы отовсюду было видно. А потом при первом пожаре погорела Библиотека, и ее решили перенести сюда. Позже часы сломались, а еще позже, когда на месте жилых домиков выросли пышные многоэтажки, сюда перенесли и городской архив, а вслед за ним переехали органы власти. А название прочно закрепилось за этим домом. Теперь Библиотека была пустынна и в одиночестве скрипела старыми суставами крыш, дверей и башни.

На входе стояли маленькие белые колонны с желобками повдоль, поддерживая толстую плиту над площадкой и образуя скромный миниатюрный портик. Было очень непонятно видеть их здесь. Они были неестественны. По углам желтого десятиоконного фасада, как и на капителях колонн, торчали гипсовые завитушки, изображающие натюрморт ягод, овощей и листьев. А возле фундамента, покачиваясь, буйствовала растительность.

— Интересно, зачем здесь колонны? — спросил Яран, царапая когтем шершавое покрытие.

— Ты кого спрашиваешь? — осведомился Михаил.

— Это просто так. Мне кажется, они здесь лишние.

— Мне тоже, — тихо сказал Лещь.

— Что? — не расслышал Яран.

— Пошли, говорю.

Яран налег плечом на высокую дверь и с натугой стал толкать, но ему удалось лишь чуть-чуть приоткрыть. Дверь была тяжелая и непомерной толщины, с голову, как стена. Когда дверь раскрылась, брызнули в лицо деревянные крошки, что-то железное гулко ударилось, падая, и отчетливо запахло пылью и чердаком. Михаил первым вошел в темное помещение и едва сдержался, чтобы не чихнуть. Он сделал осторожный шаг, и нога зацепила что-то большое, лязгающее, похожее на механизм старинных часов. Он выкатил его в полосу света. Это был огромный ржавый замок.

Сразу чувствовалось, что здесь давно никого не было. Вокруг толстым слоем лежала серебристая пыль: ватными комьями на полу, солидная и спокойная на полуразрушенных перекрытиях, даже на стенах и на потолке. Очень здесь было тихо, пыльно и таинственно.

— А Библиотека-то не изменилась, — почему-то шепотом сказал Лещь. — Только грязи много. — Он осторожно прикрыл дверь, и сразу стало темно.

Они стояли в центре высокой комнаты, без мебели, пустой. Тишина копившаяся здесь веками, вдруг взорвалась, стала метаться по комнате и рваться наружу так, что звенело в ушах. И было непонятно, как это можно было бросить такой дом на произвол судьбы, забить все щели наглухо, заколотить все окна и исчезнуть. Здесь можно было сделать прекрасный вестибюль гостиницы, специально для любителей старины, поставить здесь бар, а другие комнаты разукрасить цветной жидкополимерной смолой, как в Петергофе, и было бы просто замечательно. Но здесь не было ничего, здесь было ужасно тихо, сквозь микроскопические дыры светились тонкие тусклые лучи, а впереди, в туманном прямоугольнике без двери маячила лестница. Где-то в глубине дома громко и размеренно капала вода.

Лещь уверенно повел их по лестнице наверх. Они выбрались на второй этаж. Здесь интерьер был побогаче. В длинном коридоре с окнами в концах на полу была раскатана красная ковровая дорожка с выеденными дырами и складками. В комнатах без дверей стояли стеллажи с разноцветными книгами и мягко плавал жирный слоистый туман.

Они вошли в главное хранилище и замерли. Такое количество книг Михаил никогда в жизни не видел. Книги ровными рядами стояли на полках параллельных шкафов, книги горами лежали в промежутках между ними, словно их собиралась жечь инквизиция, книги пухлыми стопками лежали на самих шкафах, подпирая неровный потолок. Даже на потолке были дверки, как в зернохранилище, и в раскрытых тайниках светились застарелой мудростью тисненые корешки. Здесь было море книг, и требовалось несколько десятков жизней, чтобы все это прочитать.

Яран пришел в необычайное оживление. Он был как ребенок, попавший в лавку с игрушками. Он бросил карабин на колченогий стол у входа и стал перебирать книги одну за другой. Он хватал ее, быстро перелистывал, мелькали древние и мудрые завитушки букв, бросал, брал другую, потом повернулся вокруг своей оси, взглядом жадно обхватив всю комнату, и могуче пророкотал:

— Столько книг, Миша! Это же… это же просто потрясающе! Честное слово, все бы забрал.

«Книги, книги! — подумал Михаил. — Сколько же вас всех придумано и понаписано. Если бы знать ваш язык! Можно было бы понимать вас, выделить среди вас мудрых, опытных в делах жизни, и легкомысленных языкастых пустышек, можно было бы разговаривать с вами, беседовать о жизни, помешивая сахар в чае. Я бы тогда сразу разобрался, что к чему, а ведь мучительно хочется понять ваших создателей. Какие они странные люди! Ведь в книгах должен содержаться опыт, мысли, чувства, а большинство среди вас так удивительно похожи на этих людей. Среди вас есть бородатые странники, в рубище и с посохом, вещающие о высшем и недоступном, как дядюшка Терн, среди вас есть разнохарактерные, разновозрастные и противоречивые, как малыш Октар. Если бы я вас прочитал, я бы наверняка нашел самого себя и посмотрел со стороны, ведь это так важно — уметь видеть себя со стороны…»

Михаил огляделся и увидел, что стоит один. Где-то среди стеллажей бубнили Яран и Лещь, в основном Лещь. Судя по интонации, он переводил. Потом Яран составил стулья, вскарабкался к потолку и, балансируя на шаткой пирамиде, протянул руки к дверкам тайника. Ему было очень неудобно, потому что замочек был маленький и ему мешали когти. Он бормотал ободряюще: «Сейчас, сейчас…», а пальцы чуть не тряслись от жадности и все срывались. Лещь, очевидно, снизу подавал советы и просил успокоиться. Михаил не дошел к стеллажам, облокотился о край и стал с интересом смотреть.

Яран, наконец, совладал с замком, створки распахнулись, и Яран с криком обрушился на пол. Грохоча, разлетелись стулья. Книги извергались на него сверху, как из рога изобилия, слепя глаза медными застежками, кувыркались, распахивая корки, дробно стучали по полу. Потом поток замер на секунду и снова хлынул, и Яран даже не пытался сопротивляться, последняя книга съехала по склону на пол, из тайника толчком вылетела застоявшая пыль вместе с штукатуркой, и тишина хранилища вздрогнула от дружного мужского хохота. Хохотал Михаил, прижимаясь к полке щекой, с сипением зашелся Лещь, топая башмаками и приседая, часто всхрапывал задавленный Яран, скаля влажные желтые клыки.

— Ну… Ну ты дал! — еле-еле проговорил Лещь, вытирая слезы. — Давно я так не смеялся.

— Как же так? — бормотал Яран, выползая на четвереньках. — И никто не предупредил.

Они успокоились и принялись разбирать архивы. Архивы располагались в смежных комнатах и хранились там в огромных несгораемых шкафах, хорошо запечатанных. Лещь поснимал везде пломбы, нашел связку ключей и раскрыл все шкафы.

Внутри оказалось множество пухлых папок, тетрадей и пустых расплющенных гильз. Яран предложил разобрать все документы по порядку.

— А может, лучше посмотреть последние записи? — сказал Лещь.

— Успеется, — сказал Яран. — Я хочу во всем разобраться.

— Сколько же здесь всего! — произнес Лещь, принимая от Михаила очередную связку папок. — Неужели здесь есть все про город?

— Посмотрим, посмотрим, — произнес Яран.

Сложив содержимое шкафа около стола, они вытащили первую связку и бросили на грязную столешницу. Взвилась, как из пушки, пыль. Один угол был кем-то погрызан.

Лещь сел на стол, перерезал перочинным ножиком тесемки, положил перед собой и распахнул верхнюю папку. Сквозь желтые от времени листы посыпались черные жесткие насекомые и стали разбегаться. Лещь взял первый лист и начал читать:

— День первый второй лунной фазы. Тридцать четвертая страница. Интересно, где остальные? Та-ак… В городе все спокойно. Никаких мятежей. День второй лунной фазы. Прибыл бургомистр…

— По-моему, это чей-то дневник, — сказал Михаил.

— Что там еще есть? — спросил Яран, принес стулья себе и Михаилу, и они сели.

— Так… Сейчас, — забормотал Лещь, листая страницы. — Это дневник, все правильно. Давным-давно бургомистр приказал вести дневник и записывать туда каждый день города, все значительные и незначительные события. Потом он умер, а традиция осталась. С тех пор все пятьсот лет она и существует.

— Ясно, — сказал Яран. Он явно был разочарован. — Есть здесь еще где-нибудь архивы?

— Не знаю, — признался Лещь. — Может быть в соседних комнатах…

— Ясно, — проворковал Яран. — Придется над этим посидеть подольше.

Они с Михаилом опустошили последний сейф и стали понемногу разбирать бумаги. Без Леща было очень трудно читать, но они букву за буквой пересмотрели все документы. Сведения были неинтересные. Там упоминалось что-то про мятежи, подробно описывалась массовая резня, и однообразные будничные записи в несколько слов типа: «День прошел без каких-либо происшествий». То, что их интересовало, было либо уничтожено животными, водой и плесенью, либо где-то хорошо спрятано. Они обстучали все стены, но и там ничего не было.

Ближе к вечеру Лещь сказал, что пойдет посмотрит соседние хранилища. Через полчаса, когда Яран и Михаил собрались его искать, он выпал из раскрытого тайника на потолке, сорвав обе створки, на книги и сообщил, что это такой лабиринт, где сам черт ногу сломит, и советует далеко не ходить. Сообщение это никого не испугало, но неприятный осадок на душе всё равно остался.

Глава девятая. Дом с привидениями

Вечерело. День за окном потемнел, съежился и стал быстро угасать, в то время как солнце огромным пылающим диском проваливалось за отрезок горизонта между домами. А потом начался дождь, самый настоящий земной ливень. Он клокотал под окнами, оставляя быстрые следы на стеклах, он мокрым туманом висел над площадью, хлестал из водосточных труб, дождь крутился водоворотами около забитых канализационных решеток и заливал улицы. На площади пузырились широкие лужи. В один миг город оказался затопленным по фундамент и стал вымокшим насквозь, грязным, жалким, холодным.

Михаил смотрел за окно, поставив локти на подоконник и уперевшись лбом в стекло. Над крышами соседних домов клубились черные тучи и озарялись лиловыми вспышками. Рвущаяся толстая молния сорвалась с неба, извиваясь, ударила в стержень громоотвода, высекла искры и втянулась в землю. В небе солидно громыхнуло. Задрожали на полке, позвякивая, пустые чернильницы, закачалась на потолке примитивная лампочка под жестяной тарелкой, выпала из стеллажей книга. Михаил медленно повернулся. За столом сидел Яран и что-то быстро писал огрызком карандаша. Скрипел, крошась, грифель. Лещь где-то нашел огарки свечей, но жечь их не стали, потому что опасно и пока есть электричество. Яран откинулся на спинку стула, швырнул на недописанный лист карандаш и выдохнул:

— Ну и дела!

Он попробовал сцепить на затылке пальцы, как это делал Михаил (очень ему так нравилось), но мешали роговые пластинки на костяшках, и ничего не получалось. Он возвестил неудачу тем, что покачался взад-вперед на двух ногах стула, подражая Михаилу, сел нормально и странно произнес:

— Вторая фаза, вторая фаза… Вот тебе и фаза.

В комнату вошел Лещь, мокрый, счастливый, обрушил на стол мешок и громко объявил:

— Нашел!

Все бросились к мешку. Лещь развязал тесемки и извлек на стол несколько блестящих круглых баночек с прилипшими рваными этикетками. Консервы!

— Консервы! — сладостно причмокнул Михаил и взял в руки банку.

— Положи, — сказал Лещь. — Сейчас я все сделаю. Сейчас вы у меня пальчики оближете.

Он поставил на стол также две темных бутылки, несколько неизвестных оранжевых плодов, похожих на маленькие дыни с хвостиками, три стаканчика, раскрыл ножом консервы и наполнил стаканы красной жидкостью.

— Кровь Розовой скалы, — сказал он, посмотрев жидкость на свет. — Доброе вино. Долго стояло, лет пятьдесят, не меньше. Ну! — Он поднял стакан и произнес что-то вроде тоста: — Спасибо, ребята, что помогли мне, без вас я бы не справился. Миша, Яран, — сказал он и залпом осушил стакан. Михаил тоже осушил стакан. Это была та же жидкость, которую он пил у пещерников, только очень крепкая, от нее становилось тепло, возвращались силы, но силы какие-то спокойные, умиротворенные, и хотелось вздремнуть.

После крови Розовой скалы очень захотелось есть, и они принялись уминать скромный ужин быстро, вкусно, громко, скребя по жести вилками и вылизывая со дна грибными горбушками жир. Михаил смотрел на товарищей и думал, что как здорово, что они оказались вместе. Спасли человека от беды, да и втроем веселее, все-таки не так грустно, как раньше. Ну до чего все замечательно получилось!

Поужинав, они разбрелись по хранилищу. Лещь рылся в книгах, что-то усердно выискивая, Яран сел за стол писать отрывки из истории города, а Михаил взял фонарик, сказал, что пойдет посмотреть Библиотеку и вышел в коридор налево. Лещь предупредил, что если через полчаса Михаил не придет, они пойдут его искать. Михаил крикнул: «Хорошо!» и направился по коридору туда, где молча блестели корешками стеллажи, а за стенами грохотала гроза.

Он дошел до окна, закрытого снаружи ставнями, повернул направо. Гулко стучали под ногами квадратные тяжелые плиты пола, как будто под полом был пустота. Яран нашел одну книжицу, в которой было написано, что под всем городом существовал всеми забытый подземный ход, ветвившийся по всему городу. От каждого дома под землей отходил рукав галереи, и все считали, что он вливается в общий лабиринт и выводит из города в лес. Но на самом деле (говорилось в книге) все ходы из многоэтажников приводят в тупики, из которых никому не удавалось еще выбраться. Единственно правильная галерея шла отсюда, из библиотеки. Этого никто не знал, все жители считали уже лабиринт легендой, нарекли подземные пустоты катакомбами и привыкли. К той же книге прилагалась карта катакомб, по которой можно было покинуть город. Но наверняка теперь даже с картой по катакомбам из города не выбраться. Где-то ходы разрушились, горизонтальные балки и опоры от времени сгнили, и мало находилось добровольцев, рискнувших в одиночку проникнуть в лабиринт. Большинство оставалось там навсегда, а те, кому удалось уйти, обратно не возвращались.

Вообще само здание Библиотеки было чрезвычайно запутанным и непонятным. Михаил просмотрел несколько старых планов и поразился, насколько оно бестолково выстроено. Снаружи оно имело форму буквы «П». В переднем крыле располагалась сама библиотека — главное хранилище и комнаты с многочисленными пристройками. А в остальном здание служило канцелярией, мэрией и даже типографией. Кроме трех этажей снаружи оно имело не менее трех под землей, и Михаилу было непонятно, зачем их располагать под зданием, если можно было выстроить второе на поверхности. А ведь здесь жили и работали, общались, и ведь как-то смирились, привыкли, прижились, стиснутые голым и холодным камнем и темнотой.

Снаружи что-то с длинным визгом шаркнуло по стене. Михаил вздрогнул. Визг повторился. Михаил, обмирая, вошел в комнату, нашел между стеллажами грязное окно и подергал за раму. Окно не открывалось, а шпингалеты были намертво приклеены к подоконнику белой краской. Тогда он, неестественно вывернув голову, прижался к стеклу щекой и различил за сплошной стеной дождя тонкий и длинный прут громоотвода, который, раскачиваясь и прижимаясь, визжал по мокрой штукатурке. Он точно помнил, что еще днем громоотвод прочно держался за штырь в земле. В голове неожиданно всплыло упоминание о теняках. Никакие это не теняки, решил Михаил. Просто сварка не выдержала. Но прежней уверенности уже не было.

Михаил вышел из комнаты, прошел в конец коридора, спустился по лестнице вниз и распахнул низенькую полукруглую дверцу в глубокой нише.

Это была, скорее всего, канцелярия. Первое что сразу бросалось в глаза, были толстые чадящие факелы, торчащие из стен, и полукруглый закопченный потолок. Уже потом Михаил заметил зеленые от плесени бумажки на цементном полу и такие же низкие железные дверцы с решетчатыми прорезями вдоль стен. Где-то громко капала вода. Из глубины пустого коридора тянуло сгнившим ледяным воздухом, пахло погребом, сыростью, железом и чем-то паленым.

Михаил толкнул первую дверь слева. Дверь заныла, завизжала петлями и открылась, выпуская резкий запах нашатырного спирта и мокрой растительности. Он вошел в низкую тесную камеру. Напротив входа под самым потолком было окошко, забранное толстой решеткой. Сквозь полуразбитое стекло Михаил увидел во всех деталях тротуар, бурлящую под дождем лужу и угол площади. Камера была освещена плохо. На стенах из дряхлого столетнего кирпича зеленел мох, в темных углах плавно развевалась паутина. Посреди камеры в земле была врыта труба, похожая на старинную чугунную пушку, над которой неподвижно висела цепь. Яран где-то вычитал, что раньше здесь жили сумасшедшие. Их приковывали к цепи, дабы они не буйствовали, закрывали окна и запирали двери. Потом один из охранников оставил ключи, психи сбежали, сожгли полгорода и заблудились в катакомбах. «Дикость какая-то», — подумал тогда Михаил. И тут он услышал за стеной металлическое позвякивание.

В соседней камере он увидел деревянную балку, прикованную к цепи, которая с лязгом раскачивалась из стороны в сторону. Такое впечатление, будто здесь недавно побывали буквально минуту назад. Михаил вдруг испугался. На секунду появилось желание заорать, забиться в истерике, высадить стекло и позвать на помощь. Он выскочил в коридор.