Помоги проекту - поделись книгой:
А Лехти — ей было тринадцать — заерзала. Видно, задумалась, стоит ли.
— Одной Лууле мало! Ты тоже должна! — Анти был непреклонен. — Или обе, или вообще никто! — заявил он. Со своими дыбом стоящими волосами он был вроде какого-нибудь Недотепы. Мне на ухо он шепнул: "Лууле еще совсем ребенок, а Лехти совсем другой табак — есть и сиськи, есть и писька…".
Девочки стояли поодаль. О чем-то сговаривались — Лехти, похоже, чему-то подучивала Лууле. Потом они на минутку забежали за кусты смородины и вскоре уже лезли на вишни. И в самом деле без трусов!
Мне было немного стыдно, я боялся, что в сад выйдет бабушка и рассердится. Но вышел дедушка. Поглядел на девчонок и усмехнулся.
— Смотрите, ветки не ломайте, — наказал он. — А ты, юный хозяин, будешь в ответе.
Дальше! Девочки полезли, сверкая голыми ляжками, а у Лехти что-то там темненькое сверкало. А я был, как уже понял любезный читатель, еще в препубертантном возрасте, так сказать, "ребенок-индивид с неразвитым либидо и с еще только формирующимися влечениями", как, очевидно, выразились бы психиатры. Но нечто вроде пре-либидо я все-таки ощущал. Я уже не был совершенно равнодушен. И глазел вверх на девочек с большим интересом.
И тут вдруг… мне на шею льется что-то теплое и мокрое…
— Ах, б…., мочишься хозяйскому сыну на голову!!! Пошла с дерева! Быстро! — рявкнул Анти.
Но полностью на моей стороне, как бывало в других случаях, Анти на сей раз не был — может, даже злорадствовал в глубине души. Но девчонкам, разумеется, тут же начал выговаривать:
— Вы, существа безмозглые (выражение моей бабушки), да вы хоть понимаете, чего творите — хозяин хутора господин Юри позволил вам лазать по деревьям, первый человек в товариществе парового котла, и единственный здешний фотограф, и великий знаток электрического дела, именно на его пилораме получают работу ваши отцы и матери. Вам великодушно разрешают поесть вишен, а вы так… Немедленно просите прощенья!
Но эта речь Анти была мне еще больше не по нраву, чем малюсенькая струйка, которая в меня попала (если вообще попала толком-то). Я вспомнил и то, что история как бы повторяется — ведь и я в родильном доме сотворил такой же фокус…
То, что Анти делил людей по их состоятельности, было мне противно по самой моей природе. Мне не хотелось быть для других чем-то вроде священной коровы из-за богатства моего деда, до которого он, начав бедным крестьянским мальчонкой, в конце концов, дошел долгими годами тяжелого труда. О каждом человеке нужно судить по нему самому, из материнского лона все младенцы являются в наш мир равными! Это должен осознать каждый член общества. Выходка девчонок была неприличной, но в глубине души я знал, что задумывалась она скорее как шутка и что ни Лууле, ни Лехти не держат на меня зла. И уж наверняка я нравлюсь им больше Анти! И, может быть, именно в Анти они и целили. А заискивающая, подхалимская речь о хозяйском сынке, который из-за своего дедушки, первого человека в молотильном товариществе и так далее, заслуживает особого уважения, по-моему, никуда не годилась. Особенно теперь, когда — об этом же писали в газетах — новое, прогрессивное, демократическое и дружелюбно настроенное к России правительство, опираясь на самые широкие слои населения, наконец по праву взяло власть в свои руки! Кстати, над этим обстоятельством я к тому времени успел поразмышлять куда больше, чем, вероятно, многие другие мои сверстники. Мой врожденный инстинкт — без колебаний идти в ногу со всем новым — уже давал о себе знать. Это был своеобразный, как бы это сказать… духовный зуд, который позже я не раз испытывал в жизни.
Печально-задумчиво я следил за поведением своего деда. Конечно, я не был каким-нибудь Павликом Морозовым — суперзорким мальчиком, — но все же мне приходилось задумываться: отчего это мой такой умный дедушка не делает выводов из происходящего в государстве… Мдаа. Власть же всегда попадает к кому надо; и не пришла ли именно теперь пора поразмыслить деду над созданием новейших форм коллективного труда? Рассказать и другим, например, о преимуществах совместных хозяйств.
Сознание народа, известное дело, меняется медленно. Обычно шапку ломают перед бывшими властителями и богачами. Даже сейчас еще не осознают, что скоро и в этом селе все начнет меняться. Видимо, и для меня настал последний срок выступить против пережитков. Кто одним из первых заметит такие важные перемены, того и заметят там, где надо. Да, нужно распространять взгляды равенства и братства! Но, прежде всего, мне нужно как следует уяснить картину для себя. Мне нужно политически самоусовершенствоваться. С одной стороны, мы как будто пришли к бесклассовому обществу, а в то же время радио говорит, что какие-то классы яростно борются друг с другом. И один крупный государственный деятель (кажется, Каротамм?) сказал, что чем ближе победа, тем в этом отношении будет все хуже. Как же так? Чем лучше, тем хуже? Не понимаю.
В сельском магазине — там торговали и газетами, журналами — я купил невзрачную тетрадочку в серой обложке, вернее, блокнотик, пробитый сверху двумя скрепками, под названием В ПОМОЩЬ АГИТАТОРУ! Их только-только начали издавать. Что-то подсказало мне, что это выверенный материал — ведь агитаторы и есть те самые люди, которые за хорошую зарплату ведут разъяснительную работу.
Вот продавщица обалдела! Ты, говорит, первый, кто купил эту тетрадку.
Потом тетушка — у нее под носом была большая бородавка, а на ней — длинный седой волос, это я ясно запомнил — спросила, не хочу ли я купить еще и ЭСТОНСКИЙ БОЛЬШЕВИК? Я сказал — в другой раз непременно, а пока выбрал все-таки трубочку леденцов СПОРТ.
Купленное агитационное пособие я на всякий случай деду показывать не стал. Покажу еще, когда срок придет. Я был уверен, что, конечно, и он скоро начнет понимать все то хорошее, что несет с собой новый строй. В душе-то он человек справедливый. Плоть от плоти народа. И тоже умный.
Вероятно, мой самый большой авторитет, и правда, все понял бы довольно быстро, но еще быстрее его отправили на перевоспитание в Сибирь. Видно, надеялись, что у тех, кто туда попадет, глаза откроются скорее. Перевоспитался ли дедушка и как быстро, об этом я ничего не знаю — к сожалению, в Сибири он и умер.
Еще раз вернемся назад, в вишневый сад! Так вот, все, что произошло в нашем вишневом саду, увидала Лиза, очень красивая (на мой взгляд) и очень грудастая молодая женщина, которая, после того как ингерманландцев выгнали из России (не из Ленинградской ли области?), появилась в Эстонии и, в конце концов, обосновалась в девичьей комнате (рядом с ней была комната батраков) нашего дома. Колхозов тогда еще не было, но на тех, кто держал прислугу, уже посматривали косо, хотя у нас никаких служанок в комнатах никогда не держали — "девушка" всегда означало у нас работницу, ну, вроде батрака женского рода, что ли. Правильного слова я и не знаю.
Дедушка Лизу терпеть не мог — на селе говорили, что она cлаба на передок и спит сразу (я, конечно, не верил, что сразу, наверное, все же по очереди) и с волостным парторгом, и с еще каким-то милиционером из Рапла. Я был несколько озабочен тем обстоятельством, что обычно столь разумного деда, казалось, особенно сердило то, что спит она именно с парторгом и милиционером. Из этого можно было понять, что представителей государственной власти он вроде бы не жаловал. Почему так? Царскую власть дедушка удостаивал иной раз доброго слова, фотография Пятса была у него даже на рабочем столе. А под стропилами, к моему большому огорчению, был спрятан сине-черно-белый флаг. Если его там найдут, неприятностей не оберешься. По-моему, дедушке следовало забыть о бывших властях и о т к р ы т ь с я новым! Внуку не пристало критиковать деда, но куда мне было деваться. И тем не менее, я не переставал его уважать.
Но Лизу, как уже сказано, дедушка прямо-таки не терпел. Шлюха в доме, жаловался он бабушке. Раньше у нас жили вежливые, добродетельные и покладистые девушки — Мильде и Линда. И он заканчивал мысль — эти богобоязненные девушки, ходившие к причастию, через несколько лет могли бы и в самом деле научить мальчика (видимо, речь шла обо мне) чему-нибудь жизненно важному. Как стать мужчиной, что ли…
В ответ на это моя спокойная бабушка злилась:
— Ты хочешь сказать, что Линда была порядочная девушка?! Как же! Думаешь, я была слепая и не замечала, как вы милуетесь?! — И она вихрем уносилась из кухни. Едва не сбив меня с ног.
Я глубоко задумался над их разговором. Не зная точно, что такое "милование", я ничегошеньки не понимал и в бабушкином гневе. Вообще-то Линда была красивая, округлая молодая женщина. И чему она могла меня научить? Стать мужчиной? Мужчиной я стану по-любому…
Сменим тему. Все здесь написанное, возможно, чересчур фривольно. В таком случае теперь было бы уместно, как бы в противовес, рассмотреть проблемы не пола, но веры и самого Всемогущего. На них я непременно хочу остановиться, потому что вера и высшие духовные ценности всегда занимали в моей жизни важное место. В своей исповедальной биографии я не могу пройти мимо них. Хочу только уточнить — то, что представлено ниже, это точки зрения моего взрослого Я, а не подростка.
МОИ ОТНОШЕНИЯ С БОГОМ. МЫСЛИ О ПРОВОДНИКАХ
НАШИХ В ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ
Люди, как известно, есть разные. Некоторые попросту отрицают Бога, другим Бог очень нужен затем, чтобы отрицать его страстно. Эта религиозная секта носит название атеисты. Третьим ОН нужен потому, что ОН дает им душевный покой и смысл жизни. А для многих людей Бог, которого можно называть многоразно: Яхве, Господь, просто Иегова или Крепкий Иегова или даже Саваоф — экуменический принцип дает много и других возможностей — вообще не проблема. Едят, пьют, покупают автомобили и строят дома, содержат жен и любовниц и так далее. С Богом, как бы, no problems… (Мое последнее утверждение относится и к некоторым лицам духовного сана — их не очень-то заботит то, что Всемогущий для них самих вроде как работодатель.)
У меня проблем хватает, и я принадлежу к тем, кто много думает о Нем. Как и вообще о веровании. Почему? Может быть, именно потому, что отношения личности с государством всегда были мне понятны, уже буквально с эмбрионального возраста. Так что у меня оставалось больше времени на обсуждение экзистенциальных вопросов. Конечно, эти проблемы время от времени давали много пищи для размышлений творческим личностям.
Мне нравится думать, что Он есть и что Он действует. И эта мысль не покоится на вполне понятном основании личной корысти (дескать, будем верить в Него на всякий случай, не повредит; а в противном случае… если вдруг Он есть, а мы не верим, нам придется несладко). Я не такой примитивный мыслитель. Мне дарован склад души, склонный к религиозности.
Простой человек либо верит, либо нет. Более сложные, бинарные, или дуалистические, или двойственные вещи в его голове не умещаются. Но он не читал и тех книг, которые прочел я. Древние индийские мыслители высказали о Боге на первый взгляд глупое мнение, дескать, может быть и так, что ОН одновременно и есть и нет. И Мазинг, которого я тоже почитываю, как их герольд провозгласил и объяснил этот взгляд. Итак, бытие и небытие в одно и то же время. Вот это дела! Как же так?
Ну, попытаюсь понагляднее — сделаем так: разделим всех птиц в поднебесье на ворон и не-ворон. А что если вдруг есть какая-то такая, которая сразу обе? Вот как черный цвет подмешан во все остальные цвета. (А на вертящемся разноцветном диске возникает опять же белый цвет. И это в некотором смысле одно и то же.) Но может ведь быть и так, что нечто есть ни то, ни другое — то есть не ворона и не не-ворона, а совсем другое… ну, скажем, например, запах клубники. Если посмотреть под этим углом, то и Бог может быть и не быть одновременно. Однако с такими заявлениями к большинству пасторов лучше не соваться — сразу окрестят тебя еретиком (безбожником). И, возможно, правильно сделают, потому что негоже обычному гражданину думать так сложно. Потому что есть ли вообще тогда смысл молиться, если Господь может быть и не быть одновременно? Тогда, значит, он может нашу молитву одновременно и услышать и не услышать. Или как? Я советую молиться; по крайней мере, вот так: "Да будет на все воля Твоя!" Тогда мы никогда не сделаем ничего неверного.
Во всяком случае, прежде чем идти по грибы, не стоит просить, чтобы тебе сегодня достались красавцы рыжики. Потому что вряд ли рыжики — это то, к чему должен вас проводить тот, кто есть и кого нет одновременно. Все во вселенной происходит по Его всеобщим законам, и, если времена и дела для сборщика благоприятные, он свою корзину с грибами получит по-любому…
А кроме того, есть еще Случай. Может быть, именно божественными принципами предначертано, чтобы случайности все-таки были. А если еще подумать, то дело и вовсе сумасшедшее: случай, который предначертан?! Тогда какой же он Случай? Или он предначертан и не предначертан одновременно? Не знаю — я человек искусства, а не философ, хотя думаю много.
Да, иной раз мне очень хотелось бы знать, а Он тоже иногда думает обо мне? Полагаю, что думает на свой особый манер. Как? Говорят, что даже волосок с головы человека не упадет, если Господь того не хочет. Ну, по-моему, с работой парикмахера Всемогущий ничего общего не имеет, но в этом приведенном мной образном примере скрыт очень глубокий смысл.
Некоторые думают, что Он вообще не вмешивается в мелочи нашей жизни, да и в большие дела тоже. Что Ему есть чем заняться. Однажды устроил мощный начальный взрыв и потерял интерес к результату. Но, по-моему, все обстоит иначе. Пускай Он даже illocalis — безместный, но Он все-таки находится всегда и в любом месте. И, по-моему, Он действует. Беспрестанно. Действует примерно так, как, скажем, одиножды один: при умножении семи на семь мы ведь всегда получаем сорок девять. Отныне и во веки веков. Аминь. Я полагаю, что так было всегда и что число сорок девять, между прочим, существовало уже до совершенного нами действия умножения. Кто первый использовал таблицу умножения, не знает никто; даже нет смысла спрашивать. Так же точно, по-моему, действуют и Божьи законы, и они, конечно, касаются и предопределенности выпадения моих волос в точно определенный момент времени. Для выяснения предопределенности выпадения моих волос можно вообразить, что когда на экране какого-нибудь божественного монитора появится то самое условное число сорок девять, то немедленно произойдет нечто предназначенное именно на это время; почему бы и не выпадение волоска с моей головы. Бог занимается этим не прямо, а посредством своих з а к о н о в. А выпадет какое-нибудь другое число, и мне, по всей видимости, придется вовсе оставить этот мир и его радости и, окрыленному надеждой, начать свою загробную жизнь.
Но надеяться на какую-то прямую помощь Бога в повседневной жизни просто неприлично. Потому что это аксиома: ОН В НАШИ БУДНИЧНЫЕ ХЛОПОТЫ НАПРЯМУЮ НЕ ВМЕШИВАЕТСЯ!
Потому-то и нет большого смысла обращаться к Нему с молитвой о сборе грибов и чем-то подобном. Не то чтобы Он рассердится на такие обращения, но эти дела идут тем манером, какой все равно записан в Его особых духовных скрижалях, и все равно срабатывают по принципу единожды один.
Но когда однажды — надеюсь, через долгое-долгое время — я буду распростерт на смертном ложе, я все же попрошу Его, от всей души попрошу, потому что кого же еще мне просить… Ведь сказал же один хороший писатель, что каждый умирает в одиночку, что тоже верно. (Если исключить illocalis, который, разумеется, следит за этим, но каким-то совершенно особенным образом.) Да, я буду просить и молить Иегову, хотя и знаю, что простой помощи не получу. И не стоило бы просить, потому что сказано же: "Да будет на все воля Твоя!" Значит, по Его одиножды один настал мой смертный часик.
Однако иногда я думал и так, что, вполне вероятно, Он в это время тоже действует совсем простым и единственно возможным образом. Может, и все время действовал. Но Отец Небесный не в силах же ничего сделать непосредственно за нас. Тогда все бы пошло насмарку: вера выродилась бы просто в знание и утратила бы свою уникальную силу. И Бог тогда был бы просто каким-то очень сильным властелином — сверх-Бонапартом или сверх-Иосифом. Но вера ценнее простого знания, потому что она содержит и знание, и незнание. А вместе они составляют уже нечто поистине высокое.
По-моему, нас учат и через наши заблуждения: Бог дал распять Своего любимого сына, чтобы мы позднее поняли, какой страшный поступок мы совершили… И вот вам! Несгибаемая вера выстояла и пережила уже более двух тысяч лет. А ведь этого не было бы, если бы Иисус, посвистывая, спустился с креста.
Бог и сегодня из Своей великой милости допускает свершение наших собственных гнусных деяний, чтобы мы в конце концов сами поняли бы, насколько они гнусны. Мы же тоже можем: исламские террористы, бомбы в Ирландии. С другой стороны, не менее ужасно равнодушие богатых к бедным, которое и порождает терроризм. Ох, этих жутких примеров хватает… Но мы совсем не хотим на них учиться. Хотя две тысячи лет — тоже небольшой срок. В сравнении с бесконечностью. А ведь, может быть, уже довольно скоро — ну, через пару тысяч лет — мы тоже начнем меняться. Бог подождет, у Него есть время. Он, конечно, может и рассердиться в промежутке и кроме большого начального взрыва закатит и большой конечный… Тем более, что его можно устроить нашими же собственными руками. По Его милости мы уже такие умные. А дальше что? Опять все с начала?
Что касается рая, то в него я не очень-то верю, а вот в перерождение — да. Об этом вроде бы говорил сам Иисус Христос, только потом попы повычеркали эти места из священных книг. Более пятисот лет тому назад аж в Ватикане это объявили ересью. А все потому, что возможность перерождения как бы ставила под сомнение наличие Ада. И сейчас в Библии полно мест, которые они, если б сразу сообразили, непременно повычеркивали бы.
В заключение этой трудной главы, которую я написал, правда, в высшей степени просто, чтобы быть понятым, я все подытожу:
ОН — ЭТО БОЛЬШАЯ ВЕЩЬ В СВОЕМ БОЖЕСТВЕННОМ САМОМ СЕБЕ!
И, если мы не подключимся к злопыхателям и будем честными в душе, то Он нас поймет. А насмешничать над Ним невозможно. Но и любить Бога не просто — так он высок и абстрактен.
И я порадовался, когда прочел, что обычный человек и не сможет горячо возлюбить Бога и Иисуса Христа, если они вдвоем сами его в этом не поддержат. Если они не посеют в его душе семена стремления к вере, дело обречено на провал…
Что касается священников, батраков Бога, то я в состоянии оценить их значение. Хотя думаю, что "святой отец" — не самое лучшее выражение. "Святой сын" я бы еще понял, потому что пастор не отец церкви, а ее сын, который учится на ее истории. И в этом выражении было бы больше смиренности. Вот и "духовный пастырь" — очень и очень красивое выражение. Потому что наша душа нуждается в том, чтобы ее немного попасли. Ну, там пастух играет на дудочке и его овечки думают о красивых вещах и о том, как позаботиться о своей душе. Идиллическая картина!
Только вот меня всегда сердило, когда они о своем верховном пастыре, о Нем Самом, говорят так, что складывается облик какого-то мелочного и придирчивого начальника, который только и делает, что косится на нас и все наши заблуждения тут же придирчиво складывает, чтобы в день последний уложить их на чашу весов нам во вред. Он совсем не такой. И, по счастью, более умные Его слуги понимают это и своим разумом.
Да, как я уже сказал, истинных Его слуг, справедливых и порой даже чересчур строгих священников и пасторов я, несмотря ни на что, глубоко уважаю.
Ведь они взяли на себя право и труд трактовать взгляды Его и моего любимого Иисуса Христа. Гораздо более неблагодарная работа в наше время, чем раньше, — единственными представлять высшие принципы, о которых можно и спорить. Власть и сила прикосновения руки святого Петра — его Сам Иисус признавал краеугольным камнем своей церкви, — которые Петр в свою очередь, дружелюбно хлопнув по плечу, передал другому отцу церкви, святому Линусу (а тот в свой черед — другим) — да, можно опасаться, что сила этого благословляющего толчка наподобие передачи палочки во время долгого эстафетного бега уже порядком подзатухла; другой бы уже поставил ее под сомнение, а я вот не ставлю. Если эти, по большей части высокообразованные люди уверены в своей лицензии, пусть все остается так, как есть. Нет, я не какой-нибудь экспроприатор прав.
О РАЗВИТИИ ЮНОГО, СКЛОННОГО К РАЗМЫШЛЕНИЯМ ДУХА
В УСЛОВИЯХ ПОСЛЕВОЕННОГО СЕЛА
В деревне, в саду за нашей баней была своеобычная страна чудес; у моего дедушки, строгого, серьезного, с легким презрением относившегося к жизненным удовольствиям, была все-таки одна слабость — дурман, то есть табачок. За баней росли для удовлетворения единственной страсти моего милого дедушки — пожалуй, в какой-то мере достойной осуждения — высокие растения табака с розовыми или желтыми колокольчиками и сладким медовым запахом. Они как-то не очень вписывались своими широкими разлапистыми листьями в скромную, словно избегающую всего слишком большого и вызывающего природу Эстонии. Но мне, "молодому хозяину" — так в шутку называли меня наши батраки — эти посланцы далеких южных стран очень нравились. (Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что разведение табака было, наверное, откликом на "немецкое время" — тогда мужчинам все время не хватало табака.) Я отнес туда и устроил между грядками бабушкино старое низкое ведро для дойки, и частенько сиживал на нем.
Когда приходил срок, мы с ингерманландкой Лизой получали приказ собрать и высушить листья. Для этого их надо было с помощью рогожной иглы нанизать на веревку и отнести сушиться на чердак. Там мы эти веревки и растягивали. Чтобы листья высохли и стали красивыми, светло-коричневыми. У каждого из нас была своя веревка и игла; когда веревки заполнялись, Лиза как более рослая закрепляла их под крышей между стропилами. Чтобы дотянуться до такой высоты, Лиза ставила друг на друга старые картофельные ящики, ловко вставала на них и справлялась с задачей. Иногда она чуть не падала, вскидывала руки и хихикала. Эта работа, которую должны были выполнять мы с Лизой, была мне очень даже по душе. Лиза тихонько мурлыкала грустные карело-финские песни и рассказывала мне о житье-бытье на своей прежней родине. Я очень скоро стал хорошо понимать ее поющий язык, в котором вроде бы не хватало известной долготы. Иной раз я прямо-таки ждал, когда Лиза кончит работу в хлеву и мы вдвоем полезем на интересно пахнущий чердак, где огромные платяные сундуки были набиты всевозможным старьем. Лиза, надо и это отразить, была очень хорошенькой девицей двадцати трех лет. И само собой казалась приятной и дружелюбной молодой женщиной.
Когда Лиза привязывала веревку, ее голова доставала до самой крыши. Во время этого занятия — занятия, которое повторялось, наверное, каждые минут двадцать, у меня была приятная возможность заглядывать Лизе под юбку. (Но теперь я чувствую, что мне будет легче и удобней временно использовать в моем рассказе третье лицо — писать об интимных делах от первого лица очень неудобно.)
Итак. Внимательно и с повышенным интересом пялился юный мыслитель — нет, скажем прямо, тринадцатилетний пацан — на крепкие Лизины ноги с красивыми, литыми икрами, которые выше колен неожиданно становились толще. Этим переходы от ее ног к ляжкам напоминали молодые грибы лисички…
Лиза, в отличие от других служанок на хуторе, носила — и в этом могло быть сознательное желание отличаться от остальных — всегда, даже летом, шелковые чулки. Однако эти приковывавшие внимание шелковые чулки бросались в глаза большим количеством спустившихся петель, которые в своей суммарной площади наверняка превышали поверхность целого чулка. Да и вправду, смешно в летнее время работать на хуторе в чулках — долго ли им оставаться целыми…
Сами чулки были бежево-коричневыми, цвета кофе с молоком; по изгибам икр и впереди по ляжкам извивались спущенные петли, будто своего рода рельсы железной дороги — пять-шесть параллельно идущих рельсовых дорожек. И на этих колеях зоркий глаз отмечал и тоненькие шпалы — наверное, это были поперечные шелковые ниточки на бегущей петле.
Так как Лиза носила довольно короткую ситцевую юбку, которая, пока хозяйка балансируя тянулась вверх, подымалась все выше, сидящий внизу юный наблюдатель, испытывавший живой интерес ко всему еще невиданному, мог узреть эти железные дороги во всей их длине. Чулки крепились к поясу широкими розовыми, как бы присборенными резинками. А на концах резинок были кругло-овальные застежки из серебристой проволоки. Относившейся к ним скорее угадываемой, чем видимой пуговке, прикрепленной какой-то резиновой полоской, какой-то горошинке, покрытой шелком, похоже, и обязаны были чулки тем, что удерживались на ногах.
Эти ноги, и чулки цвета влажного песка с дорожками, и розовые резинки… нет, мы не можем утверждать, что на них глазели с чисто эстетическим интересом; то есть и он был, но, конечно, было уже и другое, потому что некое сладкое пульсирование пронизывало известные районы тела юнца, видимо, впервые в жизни; вероятно, что-то от этих бежевых чулок и резинок могло проникнуть даже в сны тинэйджера и по утрам придать запах шампиньоновых плантаций его простыням, но колесо времени пока еще не успело повернуться так далеко… И все же интерес был проявлен — почему бы ингерманландке Лизе не подождать еще немного?!
Однажды в послеобеденный час, когда обратившееся на запад солнце уже не могло заглянуть на чердак — ну разве только чуть-чуть, воздух был как будто в золотой пыли, — Лиза, очевидно, заметила любопытный взгляд молодого господина, нацеленный ей под юбку, и на какое-то время умолкла. Видно, призадумалась. И тут у нее появился совсем другой взгляд; Лиза сунула руку в вырез платья и… оттуда выскользнула голая, пышная, молочно-белая грудь с торчащим коричневым соском…
— Красивая у Лизы сися?..
Это "сися" было такое аллитерационно-мягкое слово. А сама грудь была все-таки скорее полумягкой…
Лиза взяла руку мальчика и крепко притиснула ее к своей груди. Но щупатель груди из мальчика пока что был никакой. Он совсем перепугался. Тогда Лиза начала стремительно действовать. Она стянула юбку через голову — вжик! Ни бюстгальтера, ни трусов Лиза не носила. И вот она стояла в светло-розовом поясе для чулок — надо признать, изрядно испачканном — и ее коричневатые чулки с молочно-белыми железными дорогами больше ничего не скрывали. А из уст Лизы теперь лились слова. Она говорила так быстро и хрипловато, что испуганный мальчик, державший по-прежнему руку на ее груди, этих слов уже и не понимал. Но смысл слов до него все же доходил, дескать, пусть он ничего не боится, ведь они люди с одного хутора, и что она, Лиза, уж знает, что интересует мальчиков, и не надо таиться, что давеча он заглядывал ей под юбку; да и надо ли этого стыдиться, она ничего не стыдится, ей и нечего стыдиться — пусть мальчик посмотрит, как выглядит красивая молодая женщина, потому что рано или поздно это все равно придется увидеть, и не только увидеть… И тут с мальчика были содраны спортивные брюки и трусы — с несколько длинноватыми штанинами, немного похожие на женские, которых их обладатель стеснялся. Юный мыслитель, теперь уже бесштанный, перепугался от этого такого внезапного соприкосновения с подлинной, очень и даже очень материальной реальностью… Его удивило, даже напугало обилие молочно-белого мяса, которое выпирало через верхний край пояса для чулок, словно подошедшее тесто; и груди ингерманландки были действительно огромные, как тыквы, ну, все-таки как юные тыквы… Этой женской плоти было так много, что перехватывало дыхание.
"Чего ты, парень, стесняешься, что тебе так уж нужно скрывать?" (Таков был смысл ее слов.) И Лиза рассмеялась, а руки молодого хозяина, которые инстинктивно дернулись, чтобы прикрыть то, чем в самом деле нельзя было похвастать, она убрала безо всякой деликатности, прямо-таки резко, силой отвела от скрываемого. И вот этого Лизе действительно не нужно было делать — какое-то пульсирование тем временем уже прошло по известным частям его тела, потому что на первый раз было предложенного чересчур много и… и в юном мозгу произошло нечто такое, что можно сравнить с перегоранием электропробок при сверхвысоком напряжении… И это перегорание тут же отразилось на физическом состоянии подростка, который теперь окончательно утратил свою промежуточную, немножко даже мужскую, сущность. М-да, стоя таким образом, неопытный юнец мог напомнить знаменитую скульптуру Микеланджело "Давид".
Однако Лизу это не остановило. Она раскинулась на старом диване, и ее поведение весьма недвусмысленно выражало мысль: если с тебя, мальчик, нет никакого толку, на что я все-таки надеялась, то у тебя все же есть руки и… и не стесняйся ты потрогать Лизу…
— Я… я хочу выйти. Хочу во двор… — заюлил юноша, вернее юнец, пытаясь вырваться из горячего, потного и какого-то странно пахнущего объятия.
Но тут Лиза вскочила, голая, метнулась по земляному чердачному полу к двери и повернула ключ в замке! И сказала на своем ингерманладском языке что-то такое, что должно было означать — теперь никуда этот маменькин сынок отсюда не денется…
И со страхом юный притесняемый или насилуемый — как иначе это назвать — заметил, что в глазах Лизы успел появиться злобный блеск. Что-то такое, что могло бы гореть в глазах оборотней, если бы они существовали. Лиза будто наслаждалась чем-то. Властью!
— Пожалуйста, Лиза, дорогая, отпусти меня…
Это уже была мольба, к тому же мольба, произнесенная дрожащим голосом. Но жуткое дело — казалось, именно м о л ь б а и волнует Лизу. И даже больше, чем то, что она привыкла получать от мужчин с лихвой. Она была повелительницей жалкого, голого существа, она оказалась в положении рабовладельца, чего ее душа так алкала!
— Никуда ты не пойдешь! Поди сюда и… И учти, мальчик, что я очень хорошо знаю, что у твоего дедушки в кабинете за шкафом стоит винтовка! И он был кайтселитчиком и эксплуататором на селе, и если я об этом сообщу куда надо, то всем вам дорога в Сибирь.
Теперь за злым блеском в ее в глазах был еще какой-то особый холод, на меня смотрели как на упавшую на спину букашку — может, наступить да раздавить? Ничего подобного в женском взгляде до тех пор я не видел.
И мальчик послушался: ведь дедушка в опасности. Вся семья в опасности… Можно было и впрямь поверить Лизе, что о винтовке, которую давно надо было сдать, она действительно сообщит. Именно туда, где очень ждут таких сообщений.
А Лиза вновь была на старом, продранном диване, бесстыжая, издевающаяся, нижняя часть тела абсолютно голая; мальчика подтащили к себе поближе, руки направили куда-то, где было сыро. А следом прижали и даже его голову… Ох, от этого белесого, пахнущего мочой пучка волос замутило… И еще у Лизы на лобке была родинка — мохнатая, как гусеница.
Зачем Лиза так спешила?! Когда в вишневом саду мальчику написали на голову, он ведь ощутил нечто ранее не испытанное… Что-то уже действительно было в зародыше, возможно даже и физически. Но зарождающиеся страсти робки и боятся света. Будь здесь темно, была бы Лиза нежнее, не захотела бы так прямолинейно добиваться цели… да, кто знает. Видно, она не была той настоящей женщиной, о которой однажды говорили дедушка и бабушка.
Но… чувство приличия заставляет на этом закончить сцену. (Боюсь даже, что мое чувство приличия должно было пробудиться еще раньше!..)
Да, но конец сцены вовсе не был настоящим концом. Скорее началом. Для юнца началось сексуальное рабство. На следующий и послеследующий день все повторилось. Уже утром мне бросили определенный взгляд: "Смотри, чтобы вовремя был на месте!.."
То, что происходило на чердаке, возбуждало у "склонного к размышлениям духа в условиях послевоенного села" молодого мыслителя чудовищные мысли — я осквернен и когда-нибудь, естественно, должен буду рассказать о том, что случилось, своей жене… Захочет ли меня после этого кто-нибудь?! Убить эту мерзкую мучительницу, эту ингерманландку Лизу?.. Подросток стоял — в своем воображении, разумеется, — с вилами в руках, которыми он проткнул ту развратную бабу. Ну ладно, мертвая Лиза лежит на земле, а дальше-то что? Реалистическое мироощущение молодого человека, которое проявляло себя уже тогда, подсказало ему, что так нельзя: тебя на всю жизнь упекут в тюрьму.
Или, наоборот, я, оскверненный, должен покончить с собой? Нет, на это я не решусь. Да и не стоит эта баба моей жизни!
Но в любом случае страшный феномен — смерть — впервые вошла в мое мальчишеское сознание. Особенно потому, что я был убежден — мое рабство так и будет продолжаться. До начала учебного года, и, может, еще и будущим летом.
Но все пошло значительно проще, пошло по той дорожке, которую я и сам мог бы предвидеть: мальчишка, от которого дела не дождешься, надоел. Однажды в субботу, примерно неделю спустя, мотоцикл, исторгавший жуткие клубы дыма, привез к нам во двор милиционера. Разрумянившаяся Лиза села к нему за спину, обхватила руками усатого человека с необычно красным лицом и, между прочим, помахала мне! И, вообразите только, — ласково. Улыбнулась, и они умчались. Что-то подсказало мне, что я свободен. Что мне не надо убивать ни себя, ни Лизу.
Но теперь, когда в этом тексте впервые появилось слово "смерть", я думаю, что читатель непременно заинтересуется тем, что я взрослый думаю о смерти. Совершенно незрелый тот человек, который вообще не думает о смерти.
Я И СМЕРТЬ
Смертного, который умер, смерть больше не тревожит. А умирающего еще не тревожит, потому что он пока не уверен, настал ли все-таки тот, последний часик.
Во всяком случае, о той важной акции, которую всем нам предстоит предпринять, мы знаем слишком мало. Внешние проявления, о них — да. (Из ТИБЕТСКОЙ КНИГИ МЕРТВЫХ можно тоже узнать кое-что интересное. Например, то, что добрый друг покойника должен выкрикивать ему в ухо указания в первые две недели после смерти, не обращая внимания на смердящий запах трупа. Надо, в частности, давать указания, чтобы удачно прошло перерождение и покойник вселился в подходящую плоть.)
Я думаю, что всякий мыслящий и думающий о других умирающий должен был бы попробовать дать всем нам знать о своем умирании и сопутствующих ему переживаниях. Смерть следовало бы попробовать законспектировать или, это к тому же и проще, попытаться наговорить свои последние переживания на диктофон. Хотя бы нашептать. Они могли бы стать хорошим учебным материалом для тех, кому еще предстоит пойти тем же путем. Однако большинство людей, умирая, думает, к великому сожалению, только о своих собственных делах. Приятным исключением был русский ученый Павлов — лауреат Нобелевской премии. (Специально для его нужд большевик Ленин, говорят, даже отдал приказ сохранить одну молельню. Все остальные-то атеисты разломали.) Этот Павлов, говорят, пригласил учеников к своему смертному одру и диктовал им, пока хватало сил, что он в настоящий момент чувствует. Но надиктовал немного интересного — настоящее умирание происходит все-таки тогда, когда мы уже не писцы. Хотя впечатления Павлова могли бы быть интересны — великий биолог и ученый был же очень верующим и, видно, хотел передать нам нечто важное, но о райских вратах (я, конечно, говорю условно), к несчастью, ничего не успел рассказать. Хотя явно хотел.
Я тоже думаю о других людях, как и Павлов. И вот я тоже попытался запечатлеть свое умирание, и в тексте отчитаться о нем человечеству. Даже дважды. Моя Катарина — о ней более подробно вы услышите ниже — стояла возле моей кровати, у нее были запасены бумага и химический карандаш для заметок (помню, что рот у Катарины от карандаша был лиловый), и диктофон был одолжен на случай, если в момент смерти я захочу шепнуть что-нибудь. Или вдруг затараторю так, что она не будет успевать записывать. И вскоре Катариночка только и делала, что вопрошала, дескать, не стало ли темнеть и не видать ли тоннеля какого, или как оно вообще? По ее лицу можно было понять, что Катарина была готова почти что совсем искренне пойти туда, в тоннель, вместе со мной. Не знаю, происходило ли это желание от ее чувств (я предпочел бы поверить в это) ко мне или она просто мучилась завистью, что не сможет увидеть то, что скоро увижу я, будучи в привилегированном положении. Но в те два раза, когда я собрался умирать, из моего умирания ничего не вышло — первый раз у меня было рыбное отравление, во второй — водочное. В этот второй раз я, недолго думая, выпил полную бутылку водки, чтобы узнать, какое от этого бывает удовольствие. А до того я водки-то в рот не брал. Удовольствия я так и не понял. Зато теперь я знаю, какое чувство бывает через некоторое время после питья. На другое утро после того, как я употребил алкоголь столь безумным образом (тогда моя Катарина и пришла меня навестить), и моя плоть, и мой дух были безгранично больны и я ждал смерти.
Но в то же время у меня хватило ума заметить, что во мне пробудилось то, что церковники очень рекомендуют людям — так называемое смирение. Моя гордыня была сломлена. И о Боге я думал более растроганно, чем обыкновенно. И гораздо смиреннее. Так что, исходя из этого аспекта или угла зрения, кажется, что выпивка ("бухач", как иногда говорят молодые) грех в какой-то мере положительный. Спесивцам надо бы почаще напиваться до положения риз — тогда они непременно, — может, даже со слезами на глазах, — давали бы себе обещания впредь быть более безупречными. Смерть от водки — это не мученическая смерть, но она все-таки ненамного легче.
ALEA IACTA EST — ЖРЕБИЙ БРОШЕН
Утверждают, что собака возвращается на то место, где ее вырвало.
Странное дело, как только ингерманландка Лиза со своим усачом пропала с нашего двора, я обнаружил себя почему-то на чердаке, с которым меня отныне связывали прямо-таки мерзкие воспоминания. Но я был там. Вдохнул горьковато-сладкий аромат сушившихся табачных листьев и присел на страшно старый расшатанный стул, из прогнившей обшивки которого в мои голые ляжки воткнулись острые конские волосы. Гораздо более приятного кривоногого дивана с поблекшей обшивкой (в наши дни этот стиль называют крестьянский модерн) я все же избегал: ведь там валялась эта…
А вообще-то одному тут было уютно, как и в прежние времена.
На земляном полу лежали заржавевшие инструменты, иссиня-серебристые радиолампы минувших времен, старый сепаратор, телефон с деревянной коробкой и ручкой, целая груда больших запыленных стеклянных аккумуляторов, которые в позапрошлом веке — подумать только! тогда еще писали 189… — питали своим током радио с наушниками, сделанное дедом.
В детстве наш чердак делился для меня на две разные зоны — безопасную и жутковатую. Полутемный дальний угол представлял собой участок, из-за которого в вечерних сумерках я избегал появляться на чердаке: через стропилину была переброшена старая пропыленная и высохшая до хруста лошадиная шкура; особенно страшным был длинный черный хвост, но отвращение вызывали и окруженные шишками дыры там и сям; спросив о них у бабушки, я узнал, что "это, видно, те места, куда эти самые оводы когда-то отложили свои яйца; из яиц же вылупляются личинки, они-то и проели дыры в лошадиной шкуре". Теперь мне стало ясно, отчего животные бегают от оводов, иной раз прямо дичают: видимо, знают, какие муки им грозят — черви будут пожирать живое мясо. Из-за этой вот шкуры я маленьким мальчиком и не решался забираться на чердак. Но здесь было и несколько бокастых одежных сундуков — молчаливых и таинственных. Их я тоже в детстве боялся, потому что мне рассказывали, будто где-то на соседнем хуторе когда-то давно один маленький мальчик забрался в сундук, а потом крышка захлопнулась, да еще и замок закрылся. Мальчика потом нашли задохнувшимся… Такая вещь вполне могла случиться, но мне ее рассказали, как водится, для того, чтобы я попусту не рылся в сундуках. Да и не смел я поднимать тяжелые, скрипучие крышки — вдруг да под ними какой-нибудь скелет.
Теперь я, конечно, давно вышел из того возраста, когда боятся сундуков с одеждой, теперь опасности уже совсем другие…
Поделиться книгой: