…и навсегда забыть Эдем

Александр Бушков

…и навсегда забыть Эдем

конспект романа в нескольких монологах и интермедиях

1. Монолог первый. Ирина Ларичева, астрогеолог

Кто-то, не мудрствуя лукаво, окрестил это место в незапамятные времена Долиной Зеленых Холмов. Правда, мудрствовать и не стоило, подумала я. Долина есть? Есть. Холмы зеленые? Зеленые. Вот и все.

Мы спустились к реке по свободному от деревьев южному склону. Река была широкая и спокойная, за рекой и простиралась Долина Зеленых Холмов. Желтые песчаные берега — мечта купальщика. Бирюзовое небо, в зените — молочно-белый серпик Павлина.

— Когда-то здесь жили, — сказал Лант. — Очень давно. Потом их прогнали на север, к водопадам.

— Ваши? — спросила я осторожно.

— Нет. Нас здесь тогда не было.

— А кто?

— Черные Перья. Мы прогнали их самих на север, уже потом. Ты хочешь идти в воду?

— Ага. У нас еще есть время, мы успеем. Лант спутал ноги купам и растянулся на песке.

Топор и дротики он аккуратно разложил рядом — внезапного нападения он не боялся, просто такие у них были обычаи, даже он, побывавший на Земле и видевший в сто раз больше своих земляков, не мог иначе. Я, кстати, тоже постоянно таскаю на поясе кобуру. Согласно параграфам. Так что в этом вопросе особых различий меж нами нет.

Вода была чудесная. Хотелось понырять за раковинами, но не стоило беспокоить Ланта. Он до сих пор не научился плавать, и к моему купанию всегда относится неодобрительно, а уж когда я ныряю… По их давним поверьям, в воде живет какой-то особенно мерзкий и злокозненный злой дух. Как установили наши, скорее всего, поверье это — отголосок воспоминаний о тех временах, когда их предки жили на океанском побережье и немало натерпелись от зеро-завров, действительно мерзких и опасных земноводных ящеров. Я рассказала это Ланту. Он, разумеется, ответил: «Люди верят старикам». И все.

Я вышла из воды. Лант лежал в той же позе и смотрел на меня, но теперь это меня смущало гораздо меньше, чем первые недели, я давно уже доказала себе, что, во-первых, повседневный наряд их женщин немногим роскошнее моего купальника, во-вторых, мои представления о первобытных людях как об в высшей степени необузданных, абсолютно не умеющих управлять своими эмоциями субъектах происходили из плохого знания палеопсихологии и чрезмерного увлечения в детстве третьесортными историческими романами. Без умения управлять своими эмоциями первобытный человек просто не выжил бы… Их жизнь регламентируется множеством правил, объединенных в некий кодекс, временами удивительно благородный. Никто в здравом уме не станет применять силу к женщине из дружественного племени. А мы считаемся как раз «дружественным племенем», мы включены в кодекс…

Я натянула брюки, рубашку, плюхнулась рядом с ним и предложила:

— Давай поговорим?

— Давай, — согласился он.

Когда мы говорим «говорить», то имеем в виду что-то вроде «дискутировать», «спорить». Он неплохо владеет русским, но те слова, которые ему не нравятся, так как кажутся бессмысленными или лишними, упорно заменяет теми, что нравятся больше.

— В прошлый раз мы говорили про войну.

— Ага, — сказала я. — Про войну. Ты много раз ходил воевать?

— Шесть раз. Тебе не нравится?

— Ну, я понимаю — надо… — сказала я осторожно. — А девушки… Тебе случалось?

— Каждый раз.

— Но это…

— Ты как ребенок, — жестко усмехнулся он. — Своих девушек обижать нельзя. Это плохо. За это убивают. А вот когда идет война, чужих девушек убивать нужно. На войну идут, чтобы жечь чужие дома, брать чужих женщин и чужие вещи — иначе зачем война? Или ты хочешь сказать, что твои предки делали по-другому?

— Ох, это было так давно… — сказала я.

— Но оттого они же не перестали быть твоими предками? Я смотрел ваши фильмы, все было точно так же — огонь и кровь. Ты хотела бы жить тогда?

Я поежилась:

— Нет уж, благодарю покорно…

— Я хотел бы, чтобы ты жила тогда.

— Да?

— Да. Я не стал бы тебя обижать. Я увел бы тебя с собой.

— Ну знаешь! Не вижу разницы.

— Почему? Я сделал бы тебя своей женой.

— А я не хочу, чтобы меня делали женой. Стать женой — это другое дело.

— Сколько слов вы напридумывали…

Так случается довольно часто — кодекс кодексом, но не понимаем мы друг друга, хоть ты плачь. По его меркам — благородство, по моим — хамство. Но если благороден, то какая разница — благороден на свой лад или нет? Или благородство весьма растяжимое понятие? Логические рассуждения заводят в такие дебри…

— Давай о чем-нибудь другом, а?

— Я хочу кончить об этом. Почему вы всегда хотите жить сложно?

— Потому что жизнь — сложная.

— На Земле. Но ты ведь здесь. Не боишься?

— Нет, — храбро солгала я.

— Врешь.

— Ну и вру.

— Вот видишь. Ты женщина, а женщины обязаны повиноваться.

— Черта с два. Смотря где.

— Везде.

Мне не понравилось, как сузились его глаза. Я сказала:

— Нам пора ехать.

— У тебя дрожит голос.

— Пусти! Бесполезно. Все равно, что пытаться одолеть робота. Я рванулась изо всех сил, чувствуя, что вот-вот разревусь от бессильной злости. Неожиданно он отпустил меня, встал и отвернулся. Плохо веря, что все обошлось, я тоже встала. Осторожно тронула его за плечо:

— Лант…

— Ну что? — наверное, впервые за все время нашего знакомства он потерял обычную свою индейскую невозмутимость. — Ты на меня злишься? Я плохой? Но что делать, если я не могу без тебя? Что?

— Это сложно объяснить…

— Да брось ты свои сложности! Посмотри на меня. Я хуже, чем мужчины на Земле?

Действительно, как оценить его, если не знать, что он чарианец? Высокий, смуглый, черноволосый, сероглазый. Красивый, что уж там. Когда он ходил по улицам земных городов, одетый по последней земной моде, он ничем не отличался от остальных…

— Ну что ты. Ничем ты не хуже.

— Хорошо. Верю, но что же тогда тебе нужно? Как тебе доказать, что ты мне нужна? У нас, чтобы заслужить любовь девушки, охотятся на опасного зверя или убивают много врагов. Для тебя это не годится, я понимаю. Что тогда? Научиться водить ваши вертолеты? Улететь с тобой на Землю? Что?

— Я лучше сама задам тебе вопрос, — сказала я. — Бывало так, что кто-то из вас выполнял все, что требовалось, а девушка все равно на него и смотреть не хотела?

— Бывало. Только редко, — торопливо уточнил он.

— Вот видишь.

— Или у тебя есть другой?

— Да никого у меня нет.

Я знаю, кто тебя любит у вас. — Ну и что? Я-то его не люблю.

— Я хочу, чтобы ты была моей.

— А тебе не кажется, что ты слишком часто повторяешь «я хочу»?

— Я люблю тебя. Роди мне сына.

— Хочешь, я скажу тебе правду? Только обещай, что обязательно поверишь.

— Да. Говори.

— Я не знаю, понимаешь? Я не хочу отталкивать тебя навсегда и не могу тебе уступить. Так тоже бывает…

Купы похрапывали, чувствуя, что скоро вернутся в стойло. Мы молча въехали в лес, молча опустились в распадок, как положено, далеко обогнули ущелье, где воины Нохора предательски убили Рыжего Шамана и его спутников — проклятое место. Наконец выбрались на древний торговый путь, проложенный в незапамятные времена исчезнувшим народом, о котором наши историки так ничего и не узнали. До станции было не так уж далеко, еще ближе — до деревни, и страшно далеко — до Земли. Лант упорно молчал, держался впереди, и я не видала его лица. Мягко шлепали неподкованные копыта, купы шли бодрой рысью, поперек дороги легли длинные закатные тени, солнце садилось за далекие синие горы, и мне, как многим, не в первый уж раз показалось, что не было и нет никой Чары, что я — в прошлом Земли, где Европа покрыта густыми непролазными лесами, на планете нет ни одного каменного здания, Антарктида заросла пальмами, а великая Атлантида еще не погрузилась в океан…

Круглые дома с конусообразными крышами стояли тесно, по давней традиции, но частокола не было — селение находилось в центре территории племени, самого сильного в союзе пяти племен южной оконечности континента. Здесь уже появились зачатки частной собственности, хотя сами соплеменники Ланта, понятно, не подозревали, что именно им, судя по прогнозам наших ученых, суждено стать основателями первого на Чаре государства, что разложение первобытнообщинного строя уже началось…

Я бывала здесь не раз, и все мне здесь было привычно — бродившие там и сям свиньи и козы, бегавшие за ними ребятишки, запахи. И на меня почти не обращали внимания. Они верили в бесплотных духов воды, земли и огня, богов по своему образу и подобию еще не создали, и оттого земляне были просто племенем, пришедшим с той земли, что за облаками и обосновавшимся по соседству. Пройдет много лет, прежде чем они решат, что за облаками не бывает земли, что на небе живут только боги…

Лант хотел оглянуться на меня, но удержался. Я поняла — у входа в дом, мимо которого мы ехали, стояла Ванда, в коротком синем платье, волосы по-здешнему перехвачены ниткой бус… 

2. Монолог второй. Вадим Ребров, инженер, заместитель начальника станции

Мефистофель перехватил меня неожиданно — его всегдашний стиль. Я стоял у высокого окна, смотрел на далекую полоску леса и прямую, словно луч лазера, дорогу, проложенную древними караванщиками-торгованами. В этот момент за спиной и раздался бас:

— Вы, как я понимаю, свободны?

— Как ветер, — сказал я, не оборачиваясь.

— В таком случае, батенька, зайдите ко мне.

— Вам самому-то интересно работать под земского врача позапрошлого столетия? — полюбопытствовал я, обернувшись.

— Служба, — сказал доктор Р.Т.Н. Аллертон, психолог по призванию и должности, затаенный добряк по натуре, но не при исполнении. — И еще нехорошая зависть к земским врачам, чьи интересы не простирались дальше тропосферы… Пошли?

Я покорно пошел за ним. Психолог на внеземных базах подчинен непосредственно Земле и располагает большей, чем начальник станции, властью…

Он любезно предложил мне сесть, а сам остался стоять, заложив за спину короткопалые руки, грузный, седой старик, в далеком прошлом, говорят, галантный кавалер и чуть ли не фат.

— Раны зажили?

— Какие там раны, — сказал я. — Царапины.

— Тем лучше. Скажите, как вы сами реагировали бы на подобный поступок своего подчиненного?

— Отправил бы на Землю с первым же бортом, — сказал я.

— Вот именно. Тридцатилетний мужчина, хороший специалист и опытный руководитель, нормальный психически, в одну прекрасную ночь вдруг, одевшись, как чарианин, вооружившись чарианским оружием, отправляется в лес, чтобы в одиночку убить серого древолаза…

— Лучшие охотники делают это именно в одиночку.

— Вот именно, — сказал он. — Итак, вам удалось уложить зверюгу, отделавшись пустяковыми царапинами. Чарианцы вас весьма зауважали. Ожерелье из клыков, я вижу, вы носите в открытую… Ну и что? В смысле — что дальше, Ребров? Вы доказали себе… и Ланту главным образом, что ни в чем не уступаете ему?

— Доказал, — сказал я. — Что бы там ни было, а доказал. Я понимаю, что вы обязаны…

— А я не докладывал на Землю. Какой смысл? Вы живы и невредимы, древолаз подох. Только вот ведь в чем дело, Ребров, — вы как-то забыли, что Ирина землянка. Будь она чарианкой, ваша эскапада имела бы гораздо больше смысла… А так… Ланту вы кое-что доказали, ей же вы не доказали ровным счетом ничего.

— Пусть так. Вы кругом правы. И все же я должен был…

— Да. С точки зрения докосмической психологии это звучало бы ересью, но теперь… Да, вы должны были что-то доказать, в первую очередь самому себе. Еще один парадокс Чары. Правда, я не уверен, что это следует называть парадоксом. Нет ни парадокса, ни нонсенса и в том, что доктор Густавсон встречается с той девушкой из селения Оири, а Ванда Тшинецкая две ночи из трех проводит в селении Ланта… Вы когда-нибудь жалели о том, что мы открыли Чару?

— Да, — сказал я. — Да.

— А вот это уже парадокс, — сказал доктор Аллертон. — Столько лет искать подобных себе братьев по разуму и жалеть о том, что встретили их. Будь они хоть чуточку не такими, каковы мы… А они именно такие, настолько похожие на нас, что временами кажется, будто мы провалились в доисторическое прошлое Земли. Будь они немного моложе или немного старше — безобразными питекантропами или создавшими богов и царьков рабовладельцами… Но они идеальные партнеры для контакта — кроманьонцы-чарианцы. Звериный страх перед непонятными существами уже позади, суеверный ужас перед богами еще впереди. Мы угодили как раз в тот момент, когда любых пришельцев они считают составной частью мира.

— Как я понимаю, вы не собираетесь меня лечить?

— От чего? От любви? Хотел бы я знать, где вы отыщете такого доктора, вернее, такого идиота. Вадим, как психолог я собрал интереснейший материал, как врач я бессилен. Чтобы вторгаться в происходящее, я сначала должен ответить на вопрос — что такое человек и его любовь? Как вы думаете, могу я это сделать?

— Вряд ли, — сказал я. Почти грубо сказал.

— На этот вопрос мы не смогли ответить на Земле, тем более беспомощны теперь. Общность духовных интересов? Но таковой просто не может быть у Густав-сона и его Ранти. Физическое влечение? И это далеко не всегда раскрывает загадку, почему именно этому мужчине нужна именно эта женщина. Так что мы в цейтноте, Ребров. Думаю, очень многие предпочли бы иметь вместо Чары какую-нибудь загадочную планету, заселенную непознаваемыми негуманоидами.

— Зачем вы мне все это говорите, доктор? — спросил я. Почему-то страшно было слушать его бас и свое молчание.