Темнота в солнечный день

– Пойдемте в машину, девушка, – сказал Карпухин. – Напишете в отделе заявление, все как полагается…

– Ой, а как я потом? Я далеко живу, на Паровозной…

– Отвезем, не беспокойтесь, – заверил Карпухин и наставительно добавил: – А вы трое – к десяти утра в отдел, как свидетели.

– Да какие мы свидетели-то… – заикнулся Сенька.

– Самые подходящие, – веско сказал Карпухин. – Как лица, присутствовавшие при попытке совершения преступления… и приложившие меры к его пресечению, я так понимаю. Вот всегда бы вы так, хлопот было бы меньше…

– На работу с утра…

– Справки выпишу, по всей форме. Ну, пойдемте?

Он пошел к машине первым, за ним двое других с девушкой.

– Ушли, – сказал Сенька. – Хрен их так догонишь, или в первый скотовоз прыгнули, или на стройку подались, там до утра отлеживаться можно… Может, поискать потом? Чтобы всякая шелупонь по нашему району не куролесила? Я одного чуточку заприметил, у которого Доцент ножик выбил. И кличка у него – Серый. Можно поискать по зацепочке. Мандатом будут махать, мля…

– Это точно, – сказал Доцент. – Нам тут лишних хулиганов не надо, мы сами хулиганы. Попали, что называется. Свидетели…

– Как говорил Жорж Милославский, – хмыкнул Батуала. – Вот свидетелем никогда не приходилось быть… Доцент, покажи перышко.

Доцент присел на корточки, вынул ножик. Отличная была финочка – узкая, с хищным загибом на треть клинка, с рукояткой из полированного на совесть разноцветного плексигласа. Трофей пошел по рукам, потом вернулся к Доценту, и он ручкой вниз опустил его в левый внутренний карман пиджака. Это, конечно, тоже была статья, «Хранение и ношение холодного оружия», но кого это волновало? Та, что лежала у него дома, была похуже и не такая приглядистая.

– Юные друзья милиции, а! – хохотнул Сенька. – Ладно, значков все равно не выдадут, да и снисхождения от Карпухи не дождешься, если запорешься на чем-то серьезном.

– Зато в характеристику, если что, пойдет. Как Катай учил. Трое представителей передовой советской молодежи героически спасли честную советскую девушку от близкого знакомства с четырьмя концами. Может, даже целочку… Ну что, в ларь? По такому случаю сам бог велел.

– Это точно…

Глава шестая

Танцуют все, и змеюка тоже!

Площадку эту оборудовали не они – получили в наследство от старшего поколения. Старшие кто ушел в армию (и, вернувшись, вел уже совсем другую жизнь), кто закончил вузы и теханы, практически все женились, завели короедов. А тут и они подросли – и прочно, на годы, местечко оккупировали, вытеснив шманков, занимавшихся сущей ерундой вроде игры в ножички. За газгольдерами, окруженными аккуратной проволочной сеткой, в углу, возле высокого забора швейной фабрики, еще в незапамятные дня них времена кто-то натаскал школьные парты старого образца, парочку садовых скамеек, а бетонные панели остались с тех времен, когда строили Батуалину пятиэтажку, последнюю в этом квартале.

Очень удобное было место, вмещавшее при необходимости всю немаленькую кодлу. Сидячих мест хватало на всех, бетонные плиты служили удобными столами не только для пузырей, но и шахмат с картами (они порой уделяли время и культурному отдыху). Ну а чистоту обеспечивали местные охотники за пушниной[33], старательно сгребавшие все до единой бутылки, – превеликие мастера выдергивать веревочкой из бутылок от болгарского сухаря пробки. С ними давно был негласный договор: их не гоняют, а они в благодарность, подобрав бутылки, собирают и весь мусор и уносят его метров за триста в мусорный бак. Словом, все было хорошо и определялось ученым словом «симбиоз».

Их предшественники так и прозвали уютный уголок «Уголок». А они, обосновавшись здесь, не стали мучить мозги и выдумывать что-то новое, годилось и старое, известное всему району.

Не было пока что ни настоящего веселья, ни многолюдства – время стояло раннее. Для всех без исключения забав, в том числе и литробола. Так что они покуривали, лениво травили анекдоты и столь же лениво гадали, кончится сегодняшний вечер на танцплощадке дракой или нет. Особой необходимости в махаловке сегодня вроде и не было, да и девочек снимать не собирались – вечер должен был завершиться не самым скучным мероприятием под названием «Бабушкин гарем», понятным, в отличие от многих других, только посвященным – им да Лорке. Ну и еще, конечно, бабушке Стюре. Однако махаловка сплошь и рядом возникает помимо твоего собственного желания – просто потому, что так карта легла. Так что ничего не стоило загадывать наперед.

С утра все трое уже исполнили свой гражданский долг – дружненько заявились в горотдел и рассказали, как вчера стояли на страже социалистической законности. Главная сложность была – ни словечком не упомянуть о боевом трофее Доцента – посадить не посадили бы, если сажать за такую мелочь, Аюкан останется вовсе без молодежи, но отобрали бы, сто процентов. Проблема решилась просто: они, оказалось, пришли раньше, чем гражданочка потерпевшая, и, отозвав ее в сторонку от крыльца, душевно попросили о ножике не упоминать вообще. Не было никакого ножика. Девчонка оказалась свойская и просьбу выполнила. Скорее всего, сама в своем районе хороводилась с такими же, как они, и жизнь понимала. Сенька даже попробовал подбить к ней клинья, но она отшила вежливо и необидно – сказала, что постоянный парень у нее есть.

– Оба! – сказал Доцент. – Карпуха прется.

Все посмотрели в ту сторону. Действительно, от магазина своей уверенно-хозяйской походочкой неторопливо шагал Карпухин, как всегда, напустив на себя вид провидца, умеющего видеть в землю на метр в глубину.

– А ведь и к нам сейчас прилипнет, – сказал Батуала. – Чижик говорил, он с утра крутится насчет киоска: мол, не слышал ли кто чего. Как будто кто ему скажет, даже если знает… Точно, свернул…

– Гениальная идея в голову стукнула, – сказал Доцент. – А давайте-ка сейчас ему изобразим в три глотки что-нибудь страшно идейное. Спорнем, не докопается? Не будет идейной песне мешать. Мелкая подлянка, да крупной же ему не устроишь…

– Идея, – кивнул Батуала. – Только что ему такое изобразить?

– «Интернационал», – предложил Сенька.

– Не, – сказал Доцент. – Еще политику пришьет, дискредитацию гимна или еще что…

– Когда это он политику шил? Времена не те.

– А ты слова помнишь?

– Да нет. Первый куплет, и то, по-моему, не целиком.

– Вот… пионерское что-нибудь забацать – самим будет неудобно, скажут, вовсе уж нажралась кодла, пионерские песни поет…

– Шевелим мозгами, вот-вот подойдет, змей…

– О! – Доцент поднял палец. – «Бухенвальдский набат». Вот тут уж все должны помнить худо-бедно. Общегородской смотр художественной самодеятельности помните? В семидесятом, к Победе?

– Кто ж его забудет, – хмуро сказал Батуала. – Три недели репетициями да спевками мучили. Аукнулись нам тогда пятерочки по пению.

Они фыркнули дружно. Действительно, аукнулись. Доцента с Батуалой поставили не в последний ряд, где при известном умении можно сачковать и только открывать рот, а в первый, где не отвертишься. Сенька вообще угодил в запевалы, и ему с самых первых репетиций пришлось труднее всех. А место они заняли только третье, как их ни муштровали.

– Заметано. Вполне даже идейно получится. Сейчас, сейчас… пусть до газгольдеров дойдет… И с душой, с комсомольским задором!

Первые аккорды, резкие, отрывистые, зазвучали аккурат тогда, когда Карпухин оказался у газгольдеров. Все трое старательно притворялись, что вовсе не замечают ни его, ни всего окружающего. С абсолютно серьезными лицами урезали:

Люди мира, на минутку встаньте!Слышите? Слышите? Гудит со всех сторон.Это раздается в Бухенвальдеколокольный звон, колокольный звон…Это возродилась и окреплав медном гуле праведная кровь,это души ожили из пепла —и восстали вновь, и восстали вновь!И восстали,и восстали,и восстали вновь!

Карпухин, оказавшись возле них, и в самом деле не делал никаких попыток прервать концерт художественной самодеятельности. Стоял и слушал с непонятным выражением лица. А они старались, выходя на нешуточный пафос:

Слушайте! Слушайте!Встает за рядом ряд!Интернациональные колонныс нами говорят, с нами говорят!

Понемногу они и сами увлеклись резким ритмом, чуть ли не орали самозабвенно:

Слышите громовые раскаты?Это не гроза, не ураган!Это, вихрем атомным объятый,стонет океан, Тихий океан!Это стонет,это стонетТихий океан!Гул плывет, плывет, плыветнад всей страною,и гудит взволнованно эфир:люди мира, будьте зорче втрое,берегите мир!Берегите,берегите,берегите мир!

Даже какое-то воодушевление появилось, хотелось рвануть еще что-нибудь этакое, бравурное, но в голову приходило исключительно то, что под категорию идейного не подходило. Они молчали.

– Душевно, – заключил Карпухин. – Можете ведь, когда захотите, не только про то, как с девок плавки снимаете… Что это вас потянуло на высокую гражданственность?

– Пионерское детство вспомнили, – сказал Доцент. – Горны-барабаны, металлолом…

– Старшую пионервожатую, – сказал Батуала, мечтательно заводя глаза к небу. – Первую нашу романтическую любовь.

– Ага, – грустно подключился Сенька. – А потом мы узнали, что ее физрук дерет, и потускнела романтика, на грубую жизнь изошла в одночасье…

– Тьфу! – плюнул Карпухин. – Только-только услышал что-то путное, и снова на пошлости скатились…

– Мы-то что? – с видом величайшего простодушия пожал плечами Доцент. – Если физрук ее и в самом деле драл. За что и выперли по тридцать третьей, когда они бдительность потеряли и после физры их в раздевалке застукали в оч-чень интересной позиции…

– Трепачи… – мотнул головой Карпухин. – Помню я эту историю. Его б посадить не мешало, да свезло еноту-потаскуну: ей как раз неделю назад восемнадцать стукнуло. – Он невольно усмехнулся. – Ну ничего, жена ему устроила чемпионат по вольному метанию сковородок… – Он потянул из пачки сигарету, словно бы в некоторой задумчивости. – Вы хоть представляете, про что поете?

– Про Бухенвальд, – сказал Батуала.

– А что такое Бухенвальд?

– Немецко-фашистский лагерь уничтожения, – отчеканил Доцент, как на экзамене.

– Теоретик… – хмыкнул Карпухин. – Украшение политинформаций… А я там был в июне сорок пятого, когда наших офицеров возил, – тогда как раз создали комиссию по расследованию зверств. – Глаза у него стали отрешенные и холодные. – Трупы видел обгорелые, понятно вам? Вам бы показать – вас бы потом неделю закуской выворачивало… Ну ладно. Что вам лекции читать из жизни, все равно не поймете и не проникнетесь… Про киоск «Фрукты-овощи» слышали?

– Что грабанули его?

– Ну да.

– Слышали. Весь район слышал.

– И что думаете?

– А что тут думать? – ответил за всех Батуала. – Грабанули и грабанули, нам-то что? Залетные всё.

– Думаешь?

– Думаю. Житья в последнее время не стало от залетных. Вчера девчонку в кусты тащили, позавчера киоск подломили…

Карпухин добавил ему в тон:

– А «Запорожец» с Трудовой, тридцать два, на прошлой неделе тоже залетные в лес укатили…

– А кому ж еще? – очень натурально удивился Доцент.

– Ну да, вы у нас ангелочки… И возле «Запорожца» вас не было, и возле киоска?

– А что, кто-то говорит, что у киоска мы были?

– Да говорили бы, я бы с вами так свойски не болтал… Ну «Запорожец» – ладно, ненамного тянет. А вот киоск – это уже посерьезнее. – Карпухин, подняв глаза к небу, пошевелил губами. – Не тянет на кражу в особо крупных размерах, но и не мелочь. Арбузов сто восемнадцать килограммов, винограда ящик, пятнадцать кило, яблок десять кило, компота вишневого ящик…

Доцент грязно выругался про себя – и то же, без сомнения, проделали остальные. Как ни прикидывай, арбузов они унесли самое большее килограммов с полсотни. В очередной раз прав оказался Катай: эти жирные сучки с превеликой радостью повесили на них то ли собственную недостачу, то ли то, что сами по домам первым делом растащили ранним утречком, увидев взломанный ларек…

Карпухин вкрадчиво спросил:

– А что это у вас, доблестная связь, удивленные такие физиономии сделались? Взяли гораздо меньше, а?

– Кто брал? – пожал плечами Батуала. – Мы не брали.

– Казань брал, Астрахань брал, арбузы не брал, – сказал Доцент.

– Не брали, хоть обыщите, – подключился и Сенька.

– Дурачьё вы, дурачье, – сказал Карпухин, покачивая головой. – Детство в жопе играет. А потом окажется, что жизнь бьет ключом, и все по голове… Да поздно будет. Сидите сейчас и думаете: какие мы хитрожопые уркаганы, как мы мусора обдурили… Вы не мусора обдурили, вы самих себя обдурили, только вам это и в голову не приходит. И уркаганы из вас, как из собачьего хвоста сито… пока. Я вам кратенькую лекцию прочитаю… да вы не ерзайте, совсем кратенькую, сигаретку вытянуть не успеете. Знаете, чем такие удачные дела плохи? Для тех, кто их лепит, в первую очередь? Да не знаете, вам и в голову не приходит… Объясняю. Вы ребята, в принципе, неплохие. Одна беда: мозги у вас пока что не заточены ни на плохое, ни на хорошее. Мотает вас по жизни, как пьяного по мосту. Вчера девчонку спасли, когда ее в кусты тянули, завтра с пьяного котлы снимете… Мотает вас… С Гуней или, скажем, Ляписом я б за жизнь разговаривать не стал. Потому что дураки. Годами не старше вас, а клеймо на них уже поставлено. Так и будут, как Косой в той кинокомедии: украл, выпил, в тюрьму, украл, выпил, в тюрьму. А вот вы – ребята умные, книжки читаете, слова знаете, каких я в ваши годы и не слышал по причине глухомани нашей деревни, где в школу четыре километра идти приходилось. Так вот… Чем плохи удачные дела вроде этого киоска? У соплячья вроде вас, даже умного и книжки читающего, головка может закружиться. Всю аюканскую милицию обхитрили, следов не оставили – ну сущие Фантомасы… Удачливые такие, везучие, умнее всех, неуловимые… Если уж так гладко прошло, в следующий раз может захотеться чего-то посерьезнее арбузов – ну как не хотеть, если вы умные да ловкие? И не дай бог, опять проскочит. Тогда и вовсе обнаглеете, утворите что-нибудь серьезнее, а там и вовсе… Все так начинают, я-то знаю, сколько сапог износил. И не видел ни одного, который романтически бы вдаль уехал с мешком золота, как тот ковбой из «Золота Маккены». В жизни. Сыплются рано или поздно самые удачливые. И тут уж начинается совсем другая жизнь, можно сказать, на обочине жизни. Катаю хватило ума и соображаловки завязать, а скольким не хватило? Подумайте, мозгами пораскиньте – авось и заживете правильно. А то ведь уже не мне вас ловить придется… Ну, бывайте. Музицируйте… Айвазовские, на вольной воле…

Он чуть кивнул и зашагал прочь. Трое с ухмылочками смотрели ему вслед.

– Тоже мне, комиссар Жуф… – фыркнул Батуала.

– Педагог, – усмехнулся Доцент. – Антон Семеныч Песталоцци… А вот про арбузы и прочую овощ – совсем интересно. Это ж они на нас повесили все, что сами звезданули.

– Да уж ясно… Может, сжечь им киоск к херам?

– А что? Если грамотно… Кто-нибудь один снимает номера с мотоцикла, подкатывает за полночь… Там бордюр невысокий, на тротуар только так выскочишь. Банку бензина плеснуть, спичку – и по газам. Крюк сделать – и домой. Хрен кто найдет.

– Что-то в этом есть…

– Ничего в этом нет, кроме дурости, – подумав, сказал Батуала. – Себе же напакостим. Так хоть фрукты-овощи под боком. А если сгорит, за каждым яблочком придется на Паровозную тащиться или вовсе на Карбышева.

– А ведь точно… Но какую-то же подляну им нужно устроить, хавроньям гладким? Воруешь – воруй, а на других не сваливай, это в падлу.

– Подумать надо…

– Подумаем. Никуда не убегут, выдры золотозубые. А сейчас нужно планы на вечер как следует отработать. На танцы идти придется – Лорка ноет, ее давно в люди не выводили. Платье, говорит, новое пошила. Заделаем ей культурную программу – ласковее будет. Доцент, у тебя дела кухонные как?

– Был я уже на колхозном рынке, – сказал Митя. – Мяса купил, еще там всякого. К бабке уже забросил, сказал, когда примерно будем.

– Портвейном я затарился, – добавил Сенька. – На Гаражной, там его сегодня выше крыши. Успею и отвезти, и вернуться. Все тики-так. Надо еще на Крупскую заехать, Лорке пару шоколадок купить, она просила с орехами.

– Шоколадок… – фыркнул Батуала. – Вафель[34] ей пора полный ротик. Надо, в конце концов, сколько можно?

– Вот и попробуем раскрутить. На спичках потянем, кому стараться, а? Чтобы по справедливости.

– А точно. Прямо сейчас?

– Можно бы и сейчас, только ведь ни у кого спичек нет, с зажигалками фроляем, как лорды…

– Ладно, это потом…

…Когда лет за десять до войны в Аюкане задумали устроить парк культуры и отдыха, чтобы все было, как у больших, чья-то умная голова не придумала ничего лучше, чем засадить деревья на бывшем болоте, оказавшемся сейчас чуть ли не в центре города. Болото, конечно, засыпали, нечего ему было красоваться посреди новорожденного областного центра, но засыпали халтурно. Деревья прижились, вымахали в рост, но земля все же оказалась слабовата – и очень многие накренились со временем. Не столь уж и отклонились от вертикали, и ни одно не упало за все эти годы, но все равно получилось не ахти: каждое дерево кренилось в свою сторону, отчего казалось, что им кто-то крепенько наподдал из-под земли, причем в десятке разных мест. Да и асфальт на дорожках трескался чаще, чем по всему городу. И все равно, местечко для отдыха получилось неплохое – честно говоря, за неимением лучших…

Ближе к вечеру парк полностью и безраздельно принадлежал аюканской молодежи. К этому времени летний кинотеатр уже закрывался, шахматисты, шашисты и доминошники, народ в основном пожилой, отправлялся по домам, родители уводили короедов с качелей-каруселей ужинать и спать. Появлялись милицейские наряды, пока что чуточку ленивые, не особенно бдительные – главные события здесь обычно разворачивались совсем уж поздним вечером, когда кончались танцы и начинались родившиеся на них разборки.

Молодежь стекалась в парк со всех направлений, азимутов и румбов. Особенно пьяных не было, но и стопроцентно трезвых как-то не замечалось – ходить на танцы, не приняв дозу для веселья, считалось прямо-таки извращением. Центром притяжения, как легко догадаться, служила танцплощадка. Она была, как все танцплощадки: большая площадка, вымощенная толстыми досками, которые не сумели расшибить каблуками несколько поколений, скамейки по периметру, ограда в два человеческих роста из солидных брусьев, крытая эстрада. Если закрыть глаза, полное впечатление, что на ней старательно мучили дюжину кошек: лабухи настраивали инструменты, хрипатые расстроенные усилители порой разражались пронзительным визгом.

Все шло как обычно: едва раздались первые настоящие аккорды, возвещавшие начало танцев, со всех сторон послышалось громкое «бух-бух-бух!». Это то ли скупые, то ли экономные молодые люди, не утрудившие себя покупкой билетов, сигали через ограду и приземлялись с грохотом. Привычно метались билетерши, кого-то из прыгунов они ловили и выпроваживали за проходную, но большинство, замешавшись в толпе, там и оставалось: очень уж неравны были силы порядка и его нарушителей.

Батуала, Доцент и Сенька, забив на скамейке место для Лорки, стояли рядом. Доцент привычно проверил в правом кармане пиджака Горыныча Второго – ужик пока что сидел смирно и на волю не стремился. Главным змееловом у них был Сенька – он каждое лето ездил к деду с бабкой в Мотовилино, а там ужиков было хоть завались, и он всякий раз привозил полный пакет. Ужики часто использовались для самых разных шуточек, сплошь и рядом не встречавших одобрения окружающих. Особенно тех, кто, открыв почтовый ящик, обнаруживал там змеищу.

Вторым Горыныч звался не зря – его предшественник пал смертью храбрых здесь же дней десять назад. Они тогда пришли поплясать, приняв побольше средней нормы, душа просила веселья и легонького варварства, и Сенька, когда грянули шейк, шарахнул Горыныча в гущу танцующих, на самую середину. Поднялся заполошный девичий визг, последовала легкая сумятица, и Горыныч погиб под каблуками. Никто метателя не засек, и все обошлось.

– Вы бы хоть платье похвалили, – чуть капризно сказала Лорка, как и все вокруг пребывавшая в чуточку приподнятом настроении, еще и из-за распитого за углом «Шипучего».

– Королева красоты, – сказал Сенька.