Узел смерти

– С ним, – ответил Миша, все еще прибывая в приподнятом настроении. – А вы кто?

– Я Роман Щеглов. Помнишь, ты к нам в редакцию приходил, Илья нас познакомил?

Все встало на свои места: телефон городской, Илья с него иногда звонил. И Романа Миша помнил: хороший парень, спокойный, работает ответственным секретарем в журнале. Как Илья говорил, ответсек – это правая рука главного редактора: планирует и ставит материалы в очередной номер, контролирует сдачу статей, координирует деятельность рекламной, информационной служб и отдела распространения.

– Помню, конечно. Извини, сразу не узнал.

– Слушай, ты же Илюшкин лучший друг.

Начало Михаилу категорически не понравилось. Хорошее настроение улетучилось без следа.

– Что случилось? – быстро спросил он, чувствуя, как похолодело в желудке.

– Мы, в общем-то, сами не знаем. Думали, ты скажешь. Мы – в смысле, в редакции. Ты с Ильей давно виделся? Знаешь, куда он подевался?

Глава одиннадцатая

Что-то взорвалось в голове у Чака. Мир на мгновение перестал существовать, окрасился огненно-багряным цветом. Глаза резануло белой, слепящей болью, и он закричал, прижимая к ним руки.

Потом боль отступила, алое сияние померкло, и он снова увидел комнату Таси. Все та же угольная чернота на потолке и стенах, то же запустение и затхлая, сырая, рыбная вонь. И мутное окно вместо волшебно-прекрасной картины, которая была здесь секунду назад.

«Не было! Ничего тут не было! Это все она!»

Словно в подтверждение его мыслям сбоку раздалось квохчущее хихиканье. Но все это почти не имело значения, куда важнее было другое.

Мама.

Она, похоже, все еще была во власти дурмана, все еще видела перед собою утраченную дочь и…

И открывала окно.

– Нет! – завопил Чак и бросился вперед, позабыв о преграде.

Но невидимая завеса, в отличие от восхитительного миража, никуда не делась. Напоровшись на нее, Чак отлетел назад, но тут же вскочил и снова попытался достучаться, докричаться до матери.

– Мама! Стой! Это я! Мама! Не делай этого!

Окно было распахнуто настежь. Помедлив мгновение, мать взобралась на подоконник.

Чак бился и бился о прозрачную стену, продолжая кричать. Только мама не слышала. Пребывая в призрачном, иллюзорном мире, она стояла на узком подоконнике, а прямо перед ней разверзла зубастую жадную пасть смерть. Четвертый этаж, голый асфальт под окнами…

– Не надо, мама! Мама!

От крика срывались связки, Чак все пытался преодолеть преграду, раз за разом врезаясь в нее, пока это, наконец, не удалось.

По инерции он влетел в комнату и, не удержавшись на ногах, повалился на пол. Ударился, но не заметил этого, не ощутил боли в ноге, поднялся, ринулся к окну, к матери, все еще отказываясь верить тому, что подоконник пуст.

Преграда исчезла ровно в то мгновение, когда мать шагнула вперед, навстречу своей гибели.

Чак закричал, завопил истошно, прижимая ладони к ушам. Боль была такой невыносимой, что сердце готово было лопнуть в груди. Он не мог вдохнуть, ничего не соображал и не видел.

И тут, в этом кипящем море страдания, затопившем его с головой, прозвучал голос, полный фальшивого сочувствия:

– По крайней мере, она умерла счастливой.

Чак вскинул голову. Отвратительная тварь, гнусное существо, отобравшее у него мать, стояло в двух шагах. На губах змеилось подобие улыбки, взгляд глубоко запавших глаз светился хитростью.

– Ты… – прохрипел Чак, и больше ничего не смог выговорить.

Сколько всего ему хотелось сейчас бросить в лицо Тасе (или кем она была в действительности)! Обвиняющие, горькие, полные отчаяния и ненависти слова душили его, бурлили, вскипали внутри, но не могли прорваться наружу. На грудь словно положили тяжелую плиту, и эта тяжесть на давала говорить.

Окно было открыто, снаружи было совсем темно, но темнота была живая. Кто-то голосил, кто-то, кажется, плакал.

«Они нашли ее», – подумал Чак, и стало еще больнее, хотя куда уж дальше?

Тася усмехалась, глядя на него. Издевалась над его горем.

Чак поднялся на ноги, не сводя с нее глаз. По-прежнему не произнося ни слова, двинулся к сестре.

– Что, сиротинка? В детский дом теперь отправят! Меня-то вы с мамашей вздумали в психушку сдать? И где теперь мамашка? – Тонкие губы раздвинулись в широкой улыбке. – Думаешь, я не знала? Не слышала, как вы шептались за моей спиной, втайне, как крысы? Я все знаю! Все обо всех! Знаю, как ты мечтал, чтобы я умерла! Только куда тебе со мной справиться! Кишка тонка!

Заткнуть ее. Заставить замолчать. Не слышать ее голоса, не дать произносить такие вещи. Навсегда.

Чак стоял к Тасе почти вплотную – их разделяли лишь несколько сантиметров. Он чувствовал, как с самого дна души поднимается мощная, тугая алая волна. С ним такое бывало несколько раз, на ринге, во время соревнований. Мозг как будто отключался, включались инстинкты. Прошлое, будущее – все уплывало, единственное, что оставалось – цель.

Тогда цель была – победить. Сейчас…

Убить.

Тася отступила к стене, прижалась к ней спиной.

Где-то вдалеке раздался вой сирены. С каждой секундой он приближался, пока, в конце концов, не стал слышен совсем рядом, во дворе. Скоро по лестнице загремят шаги, в дверь станут звонить, стучать, потом поймут, что не заперто, распахнут ее, ворвутся в квартиру.

– Что, мышонок? Испугался? – продолжала глумиться Тася. – Скоро придут добрые дяденьки…

Договорить она не успела. Его кулак врезался ей в челюсть, зубы громко клацнули. Это произошло так, словно от самого Чака ничего не зависело. Да так, скорее всего, и было.

Уничтожить проклятую тварью.

Стереть с ее рожи ухмылку. Заставить умолкнуть.

Руки Чака сомкнулись на ее горле. Шея была тощая, кожа сухая, как пергамент. Тася хрипела, но не сопротивлялась, не пыталась сбросить его руки, и это почему-то разожгло его ярость еще сильнее.

Чак зажмурился, сдавил горло, и продолжал сдавливать, сильнее, сильнее. Перед тем, как что-то хрустнуло, Чак открыл глаза и взглянул в лицо своей жертве.

Во взгляде Таси не было страха или боли. Торжество – вот что он увидел. Она ликовала в секунде от собственной смерти.

«Ты сделал то, что мне было нужно, – говорил этот взгляд. – Я вынудила тебя. Я добилась своего!»

Осознав это – сразу, в одно мгновение догадавшись, что Тасе зачем-то нужно было погибнуть от его руки, Чак хотел отпустить ее, но было слишком поздно.

Глаза померкли, закатились. Тело обмякло.

Когда маленькая комнатка наполнилась людьми, Тася была уже мертва.

Все, что происходило дальше, Чак воспринимал с трудом. Слова доносились до него словно через плотный слой ваты, они были вязкими, лишенными смысла.

Он тупо смотрел на то, как Тасе делают искусственное дыхание, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, заставить биться остановившееся сердце. Ее трясли, как тряпичную куклу, тормошили, давили на грудную клетку, пока мужчина в белом халате не сказал, поднимаясь с колен:

– Бесполезно.

Все в этот момент сразу посмотрели на Чака – люди в форме, люди в белых халатах, соседи, что толпились в дверном проеме, хотя им все время говорили, чтобы они ушли.

Они смотрели – и в их совиных круглых глазах он видел отражение того, что случилось.

– Мама? – еле выговорил он.

– Мать тоже он убил! – выкрикнула соседка. Та самая, с первого этажа. И заговорила торопливо, пока не заставили замолчать: – Тася у них была немного того… Не в себе. Увидела мою дочь, и давай чушь пороть! А девочка-то беременная, рожать скоро! Я Светке-то говорю: зачем она мою Леночку пугает? Ты уж говорю, Свет, попроси ее так не делать. Я, говорю, понимаю, она больная у вас, но… А этот, волчонок, вызверился! Обозвал меня! Я так и знала – бандит растет!

– Женщина, прекратите! Я велел выйти всем! Это место преступления! – сказал высокий мужчина. Форма сидела на нем ладно, как будто он в ней родился.

Когда из его уст прозвучало слово «преступление», Чак точно проснулся. Плотный слой ваты, через который он прежде все слышал, пропал, и Чак вскинулся, подобрался:

– Вы что! Я не убивал маму! Это все она! – Он вскочил, указывая на тело Таси, но его взяли за плечо, усадили обратно на стул. – Она тут… Мучила нас, мама хотела ее на лечение… А она заставила маму в окно… Я видел, но не мог… Я хотел, но не мог войти в комнату!

Чак захлебывался, путался, не мог объяснить все, как надо. В двух словах рассказать невозможно, любые объяснения казались беспомощными и жалкими. А хуже того – лживыми.

Лживыми, потому что все в комнате изменилось. Чернота ушла с потолка и стен, как будто Тася забрала ее с собой, уйдя из жизни. Не было ни сырости, ни вони. Здесь все было, как всегда: узкая сестрина кровать, заправленная синим покрывалом, голубовато-лазоревые обои и занавески в тон, книжные полки со стройными рядами книг, письменный стол, а над ним, на стене – Тасины акварели в рамочках. Укоризненно смотрели плюшевые зайцы и медведи. Тася и мать улыбались с фотографии.

Чак прижал ладони к глазам, потом снова отнял их. Ничего не изменилось.

«Но я же сам видел! И мама видела!»

Он перевел взгляд на Тасю, которая лежала, вытянувшись в струнку. Старенькая синяя ночная рубашка в мелкий цветочек прикрывала голые ноги. Тонкие руки, худые лодыжки, острые ключицы. Искаженное предсмертной мукой, жуткое лицо с выпученными глазами.

Смотреть на лицо было страшно, но еще страшнее – сознавать, что и Тася совсем не такая, какой они с мамой видели ее в эти последние недели. Она снова была обычной девушкой: искривленные, вытянутые конечности и тело опять стали нормальными. Обритая налысо голова была обыкновенной, не бугристой, не уродливо-шишковатой. Рот был приоткрыт – и Чак видел, что зубы у Таси не острые и не кривые.

Перед ними лежала худенькая до прозрачности девушка-ребенок. Трогательная, беззащитная. Мертвая.

«Я убил ее. А что, если и маму тоже? – отстраненно, почти невозмутимо подумал Чак. – Может, это не Тася сошла с ума, а я?»

Голова разламывалась. Сознание раздваивалось. Он больше ни в чем не был уверен.

Когда на него надевали наручники, когда выводили из квартиры, усаживали в машину, Чак все пытался сообразить, было ли то, о чем он рассказывал Сереге, то, что творилось в их квартире, на самом деле?

Или им с мамой все только мерещилось?

Или, хуже того, мерещилось ему одному, а всего, что, якобы, говорила и делала мама, не было и быть не могло? Может ли случиться, что он напридумывал всякого? Что видел и слышал искаженные больным рассудком вещи?

Сидя в машине, Чак видел толпу людей. Соседи, знакомые и незнакомые люди стояли группами, переговаривались, качали головами. Какая-то женщина («Знаю я ее или нет?») плакала навзрыд.

На дворе была ночь, но в искусственном свете, который проливали фонари, Чак разглядел среди собравшихся Серого и его родителей. Друг тоже смотрел в его сторону, и на миг их взгляды скрестились. В глазах Сереги читался ужас: прыгал в светло-серых глазах трусливым зайцем, трясся мелко, как малиновое желе на блюдечке.

«Ему-то чего бояться? – вяло подумал Чак. – Думает, я выскочу из машины и его тоже придушу?»

Он отвернулся, опустил голову. Убийца, сумасшедший убийца собственной матери и сестры – вот кто он для всех с этой ночи. И неважно, правда это или нет.

В толпу ворвался еще один человек. Чак узнал тренера Ивана Игоревича. Он был в футболке и тренировочных штанах, как будто вернулся с пробежки. Иван Игоревич спрашивал о чем-то, что-то громко говорил – Чак не слышал, что именно. Он хотел понять, что могло случиться, и при этом на лице тренера не было страха и отвращения. Он был потрясен, это правда, но не вынес заранее обвинительного приговора, как все остальные.

Иван Игоревич был на его стороне, Чак чувствовал. И впервые за эту самую страшную в его настоящей и будущей жизни ночь он понял, что есть еще надежда. Сквозь окружавший Чака непроглядный мрак пробился робкий луч света, и на душе немного потеплело.

Глава двенадцатая

Жара, которая накрыла город недели три назад, все никак не желала смениться прохладой, несмотря на ежедневные прогнозы синоптиков. Зной упрямо держался, не сдавая позиций, цепляясь горячечными лапами за истрескавшуюся землю, пожухшую листву и плавящийся на жаре асфальт.

Но все же с сегодняшнего утра стало понятно, что перемены близки: в воздухе разлилась душная, влажная истома, и его, казалось, можно было выжать, как мокрую тряпку. Когда Миша в седьмом часу снова вышел (точнее, выбежал) из дому, наконец-то полил дождь.

Первые робкие дождевые капли осторожно касались раскалённых крыш домов и машин, словно бы пробовали свои силы, тут же превращаясь в пар, поэтому в первые минуты город окутала легкая полупрозрачная дымка. Но, по мере того, как ливень усиливался, окружающий мир все больше раскрывался ему навстречу, притягивая влагу, жадно ловя ее и страстно призывая. Становилось все холоднее, былой зной теперь уже казался неправдой, дождевые струи смывали его вместе с городской пылью и копотью, а само воспоминание о нем постепенно меркло, превращаясь в мираж.

Люди попрятались по домам, а те, кого непогода застала на улице, безуспешно пытались отгородиться от дождя разноцветными зонтиками, которые ветер рвал из рук, выламывая тонкие спицы. Миша вымок до нитки, пока бежал к машине и открывал дверцу. Зонт он позабыл дома, даже и не подумал посмотреть в окно, ошарашенный тем, что сказал ему Роман, а возвращаться, конечно же, не стал.

Тревога гнала Мишу, толкала в спину, и, хотя он понимал, что полчаса или час ничего не решат, ничего не мог с собой поделать.

– Разве он не в командировке в Нижнем Новгороде? – спросил Михаил, понимая уже, что Илья солгал.

Если бы он дал себе труд задуматься, то понял бы это уже тогда, когда они говорили по телефону. Ведь было что-то ненормальное в той торопливости, с которой Илья повесил трубку, в нервных, немного виноватых интонациях, в том, как друг настойчиво подчеркнул: звонить ему не стоит.

Никогда, никогда он себя так не вел! И в поездках, и в отпуске они всегда были на связи – прежде Илюхе в голову бы не пришло отговаривать Мишу его искать. Что же до виноватой поспешности, то теперь все стало яснее ясного: врать Илья никогда не умел, и уж тем более не обманывал лучшего друга. Потому и мучился совестью.

– Значит, вот что он тебе сказал, – беспокойство в голосе Романа обозначилось еще четче. – Интересно.

– А что он сказал вам?

– Что ему нужен отпуск по семейным обстоятельствам. Материалы Илья в номер сдал, так что главред не возражал. Да и вообще не стал бы отказывать: он же, знаешь, в Илье души не чает. Спросил, не надо ли чего, может, помощь какая-то. Илья отказался. Мы ему не звонили, не беспокоили. А в понедельник номер в типографию сдали, вчера планерка была. Илья ни за что бы ее не пропустил. Но он так и не пришел.

И не только не явился, все больше волнуясь, говорил Роман, но даже не позвонил, не предупредил! А это на Илью, с его гиперответственностью, совершенно не похоже. Кстати, телефон не доступен второй день… Миша, поговорив с Романом, на всякий случай тоже набрал номер Ильи, послушал прохладный механический голос оператора.

Теперь Миша ехал к Илье домой, на съемную квартиру, молясь, чтобы с ним все было нормально. Ругал себя, на чем свет стоит: знал же, знал, что-то не так! Но нет, не вытряс из Илюхи, что с ним происходит! Он запрещал себе думать о самом плохом (этого не может быть, потому что не может быть никогда!), стараясь сосредоточиться на дороге и на том, что станет делать, если Ильи дома не окажется.

Он был уверен, что так и будет – и, действительно, однокомнатная квартирка на улице Карбышева, в нескольких кварталах от участка, где работал Михаил, оказалась пуста.

Миша снова и снова нажимал на кнопки, домофон послушно пиликал, но Илья не отвечал, дверь не открывалась. Тогда он набрал номер соседней квартиры. Когда трубка отозвалась детским голоском, Михаил строго сказал, что он из полиции и потребовал открыть дверь.

Но и это оказалось бесполезно: похоже, в квартире никого не было. Михаил припал к двери ухом, прислушался, но так ничего и не услышал.

Где же Илья может быть? Возможно, его мать что-то знает. Ехать к ней желания не было, но выбора не оставалось. Миша снова вышел под дождь, который, похоже, и не думал заканчиваться.

Ехать пришлось обратно в Старый город. Путь с одного конца Быстрорецка до другого неблизкий: все же огромный мегаполис, город-миллионник. Повезло еще, что поток машин почти иссяк – большинство людей уже вернулось с работы домой, час-пик закончился, а желающих отправиться в поездку по такой погоде было немного.