Жюль Верн

Дядя его Шатобур открыл ему доступ в салопы госпожи Жомини, Мариани и Баррер. Это был настоящий подарок для студента-юриста, который намеревался заниматься юриспруденцией лишь для того, чтобы посвятить себя литературе.

Проникнуть в литературный салон — значит иметь возможность общаться с литературным миром, который так манит его. Но тут возникает весьма серьезное препятствие: у обоих друзей одна вечерняя пара на двоих! Что ж! Придется пользоваться ею по очереди.

6. СТУДЕНТ

Жюль Верн посещает литературные салоны. Его писательское призвание. Тревога отца.

Салон госпожи Жомини — политический, и Жюль Верн вскоре перестает его посещать. Что же касается бесед, которые ведутся у госпожи Мариани, они представляются ему мало интересными. Таковы по крайней мере его первые впечатления и несколько поспешное суждение, которое он высказывает в письме домой от 24 декабря 1848 года:

«Чем чаще я бываю в литературных салонах, тем больше убеждаюсь, насколько разнообразен круг людей, с которыми там можно познакомиться. Количество их преизбыточно, и, как бы там ни было, люди эти умеют придавать беседе своеобразный глянец, усиливающий ее блеск, вроде позолоты, придающей предметам из бронзы лоск и делающей их приятными для глаза. Впрочем, и такого рода бронза, и такого рода разговоры ничего не стоят, хотя эти лица, принятые в самом высшем свете, по-видимому, на короткой ноге с наиболее выдающимися людьми нашего времени! С ними за руку здороваются Ламартин, Марраст[18], Наполеон, тут у них госпожа графиня, там госпожа княгиня. Разговор идет о колясках, лошадях, егерях, ливреях, политике, литературе, о людях судят с самых современных позиций, отмеченных, однако же, фальшью».

Эта едкая критика закапчивается столь свойственным молодежи неприятием старшего поколения.

«Я сумел всем понравиться, — уверяет он. — Да и как не находить меня очаровательным, когда в разговоре с глазу на глаз я всегда соглашаюсь со своим собеседником? Я понимаю, что не могу осмелиться иметь собственное мнение, не то все от меня отвернутся.

О, мои двадцать лет! Двадцать лет! Ничего, уж когда-нибудь я им всем отплачу!»

Забавно, что под пером студента 1848 года мы находим выражение тех же чувств, которые в нашу эпоху проявляются куда более бурно. Инакомыслящим этот молодой человек был уже при Луи-Филиппе.

Салон госпожи де Баррер ему более по вкусу. Здесь он сводит знакомство со «всей романтической братией». Хотя многие из людей, сделавших литературную карьеру, представляются ему довольно тусклыми, он доволен тем, что к нему весьма любезно отнесся граф де Кораль, редактор «Либерте», обещавший свести его к Виктору Гюго. Здесь же он имел еще одну встречу, оказавшую на всю его жизнь, быть может, решающее влияние, встречу с Шевалье д'Арпантиньи, увлекающимся хиромантией, к которой страстно привержен Дюма.

Госпожа де Баррер — приятельница Софи и очень дружна с госпожой Дюма, дочерью Александра Дюма-отца. Она была бы рада, если бы находящийся под ее покровительством молодой человек был представлен автору «Трех мушкетеров». Берется за это хиромант. Великий Дюма очень гостеприимен, вскоре он начинает сильно благоволить к юному провинциалу, ему нравится, что тот за словом в карман не лезет, — Жюль уже свой человек у Дюма! Он в восторге.

«Какое наслаждение для меня, столь новое и столь чудесное, — пишет он родителям, — непосредственно соприкасаться с литературой, предвидеть, как пойдут ее пути, наблюдая все эти колебания от Расина к Шекспиру, от Скриба к Клервилю. Тут можно сделать глубокие наблюдения над настоящим и призадуматься над будущим. К несчастью, распроклятая политика набрасывает на прекрасную поэзию свой прозаический покров. К черту всех министров, президентов, палату, если во Франции остается хоть один поэт, способный взволновать сердца! История доказывает, что политика относится к области случайного и преходящего. Я же думаю и повторяю вслед за Гёте: «Ничто из того, что делает нас счастливыми, не иллюзорно».

Эта невинная цитата, которую он повторит в «Сегодняшних счастливцах», не по вкусу благочестивому Пьеру Верну. На его слух звучит она эпикурейски, а это рискует поставить под вопрос спасение души, которое достигается моральным совершенствованием, обретаемым через умерщвление плоти. Добродетельный юрист пишет сыну строгое письмо: эксцентрические идеи Жюля приведут его к гибели в Париже, в этих артистических кругах с их весьма зыбкой нравственностью.

На эту диатрибу «блудный сын» отвечает 24 января 1849 года запиской в свою защиту.

«Спасибо тебе за добрые советы, — возражает он, — но ведь до последнего времени я и не отступал от этой стези… Я сам, первый, разобрался в том, что хорошо, а что плохо, что принять, а что отвергнуть в артистических кружках, название которых пугает вас больше, чем того заслуживают они сами».

Дальше он продолжает самым спокойным тоном:

«В будущий вторник я сдаю экзамен, и уверяю тебя, что голова у меня идет кругом. Думается, можно считать, что я его выдержу — впрочем, ручаться ни за что нельзя, — я много работал, все время работаю, потому-то мне и хочется покончить с этим экзаменом на степень лиценциата[19]. Но это вовсе не значит, что затем я буду сидеть сложа руки и совсем не заниматься правом. Разве я не знаю, что добрая треть моей диссертации касается «Институтов»[20], разве не знаю, что она должна быть представлена к августу и что тогда же я буду принят в адвокатуру!… Если бы я имел в виду иное поприще, разве я бы зашел так далеко, а теперь вдруг бросил ученье или замедлил его? Разве это не было бы чистым безумием?…»

Если, прочтя эти строки, отец его должен был обрести полное спокойствие, он, не дрогнув, мог прочесть продолжение:

«Тебе же известно, как влечет к себе Париж всех вообще, а особенно молодежь. Ясно, что я предпочел бы поселиться в Париже, а не в Нанте. Между двумя этими существованиями есть лишь одна разница: в Париже я не жалею о Нанте, в Нанте я буду немного жалеть о Париже, что не помешает мне спокойно там жить…»

Стрела пущена, и Жюль спешит пролить бальзам на неизбежную рану:

«Очень жаль, что в провинции у людей столь превратные представления о литературном мире… Я же не устаю повторять, что, насколько мог судить, все там как две капли воды похоже на наше общество в Нанте…

Ничего там нет более исступленного, оглушающего, принижающего, чем в Нанте. А если женщины красивее, чем нантские, им же этого не поставишь в упрек… Я первый признал, что мое положение в Нанте отличное, и гордился этим! И я должен был быть и всегда буду благодарен тебе за то, что ты мне его создал. И я всегда говорил, что буду адвокатом!»

И тут же, под прикрытием этих льстивых излияний, он пускает вторую стрелу прямо в цель, пользуясь тем, что голова у отца теперь достаточно заморочена:

«Если бы после всех моих литературных упражнений, которые — как ты сам признаешь — в любом положении всегда полезны, я решился бы на более серьезную попытку в этой области, то — я уже неоднократно повторял — лишь в порядке дополнительного занятия, ни в коей мере не отвлекающего от намеченной цели… Тем не менее ты меня спрашиваешь: «Ты хочешь сказать, что станешь академиком, поэтом, знаменитым романистом?» Если бы мне предстояло достичь чего-либо подобного, ты же сам, дорогой папа, толкнул бы меня на этот путь! И ты первый гордился бы мной, ибо это ведь самое лучшее в мире положение! И если бы мне предстояло такое поприще, то призвание неодолимо влекло бы меня к нему. Но до этого еще далеко!»

Итак, сказано самое существенное: «Призвание неодолимо влекло бы меня». Отец уже не может иметь сомнений насчет того, чего по-настоящему хочет его сын: адвокатура отступает на второй план! Что же до профессии нотариуса…

«Если говорить о семейной жизни… спокойные, сердечные отношения возникают на основе безбурного существования, совершенно несовместимого с литературным поприщем… Что ж, если даже и так, то ведь и политика, которой пренебрегать не приходится и которая начинается именно с адвокатуры… разве она не более враждебна всякому домашнему спокойствию?»

Обтекаемое это послание, наверно, заставило сильно задуматься нантского нотариуса!

7. ДРАМАТУРГ

Здесь рассказывается о том, как молодой писатель пытается найти себя в драматургии: комедиях, трагедиях, водевилях. Общение с Александром Дюма, с помощью которого в 1850 году ставится его пьеса «Сломанные соломинки». Знакомство с композитором Иньяром. Жюль Верн становится секретарем Лирического театра.

Разочарование в сфере личных чувств не отвлекло Жюля Верна от поставленной цели: найти свое место на литературном поприще.

Добившись степени лиценциата права в 1849 году, он задержался в Париже; похоже, отец его не слишком противился этому, желая дать сыну возможность попытать счастья.

Однако молодой студент-«оппозиционер» словно пользовался любым случаем, чтобы вызвать у него возмущение. Удивляет неистовство антимилитаристских взглядов, которые он пространно высказывает в письме от 12 марта 1849 года:

«Ты всегда печалишься, когда речь заходит о моей жеребьевке и о том, как мало это меня волнует. Но ты же хорошо знаешь, дорогой папа, как я отношусь к военному делу…»

Затем следует целый памфлет, под которым подписался бы сам Гюстав Эрве[21] в своей «Войне в обществе». Подобно этому знаменитому журналисту, Жюль, впрочем, проделал известную эволюцию и признал, что, бесспорно, «на земле живут не для того, чтобы рисковать собственной жизнью или отнимать ее у других», но — увы! бывают случаи, когда приходится на это идти.

Эти обостренные чувства объясняются общим умонастроением эпохи, когда в стране продолжали жить жгучие воспоминания о столь несчастливо закончившихся войнах империи.

Молодой писатель был сперва убежден в своем призвании к драматургии, и мы увидим, что он еще долго держался такого мнения. Итак, он устремляется по этому пути. В 1847 году им написана была пьеса в 5 действиях, в стихах — «Александр VI». На рукописи действительно стоит дата 8 мая 1847 года. Подпись с росчерком спиралью свидетельствует о юности автора. Отметим, что пьеса написана скорописью мелкими буквами в тетради уменьшенного необычного формата, это поможет нам при датировке последующих произведений.

Такой же почерк и формат в «Пороховом заговоре», трагедии в 5 действиях, в стихах. Сначала казалось естественным отнести ее написание сейчас же вслед за «Александром VI» к 1848 году, что подтверждается письмом к отцу от марта 1851 года, в котором Жюль Верн обсуждает свой бюджет.

«Я всегда получал только 125 франков в месяц, а не 150, дорогой папа, немногие дополнительные суммы шли на оплату предметов роскоши вроде шприца! Итак: комната — 35, питание — самое меньшее 65, итого — 100. Остается 25 — на дрова, освещение, почтовые расходы, на ботинки, которые я только что купил, и починку одежды, и бумагу, и все, и вся… К тому же добавился расход на переписку «Порохового…».

Начало его приходится как раз на 1848 год. Подпись из двух слов с росчерком спиралью, тот же формат бумаги. Можно думать, что одноактный водевиль «Морская прогулка» относится к тому же времени или, может быть, принимая во внимание более твердый почерк, к чуть более позднему.

Если судить по скорописи, то две коротеньких новеллы, «Тетерев» и «Дон Галаор», так же как одноактная комедия «Миг расплаты», относятся к тому же времени.

Около 1849 года молодой автор приступает к пятиактной трагедии «Драма при Людовике XV». Почерк — та же скоропись, легкая, воздушная. Подпись — фамилия с инициалом — тоже начертана легко и просто. Пьеса написана на нескольких тетрадках так называемого «школьного» формата, как и водевиль в двух действиях «Абдаллах».

Вероятно, в том же 1849 году он написал и «Сломанные соломинки» — одноактную комедию в стихах.

21 февраля 1849 года Дюма открыл двери своего Исторического театра в помещении Национальной оперы, закрытом с начала революционных событий 1848 года, и в его ложе юный друг писателя присутствовал на премьере «Юности трех мушкетеров».

«Представить себе невозможно, что выделывал старик Дюма на представлении своей пьесы. Он не мог удержаться и все время рассказывал, что будет дальше. В эту ложу заходили известные люди — Жирарден[22], Теофиль Готье, Жюль Жанен[23] и другие».

Не будет слишком смелым предположение, что этот друг мог оказаться полезным Дюма в деле руководства театром. Это являлось для него хорошей школой, а Дюма был доволен, имея при себе секретаря-любителя, но, безусловно, преданного и вдобавок симпатичного. Действительно, между ними возникли тесные связи, и учитель заинтересовался учеником. Он читал пьесы, которые тот давал ему на отзыв, и даже взял одну для своего театра, хотя она не принадлежала к историческому жанру: Дюма мог решить, что по характеру своему она несколько облегчит репертуар.

Благодаря расположению Дюма «Сломанные соломинки» были поставлены 12 июня 1850 года на сцене Исторического театра и хорошо приняты публикой. В этой одноактной комедии в духе Мариво выведены жена-кокетка, муж-ревнивец, отказывающий жене в покупке желанного ожерелья. Они держат пари, что тогда было в ходу: с момента уговора (берется соломинка и ломается по оси пополам) тот из участников пари, кто примет от другого какую-нибудь вещь, проигрывает, исполняя его желание. Каждый из них беспрерывно подстерегает другого, но безуспешно до того момента, когда в отсутствие мужа является бывший поклонник жены. В опасный момент служанка прячет его в стенной шкаф: подозрительный супруг требует от жены ключ от шкафа, получает его, проигрывает пари и вынужден подарить жене ожерелье.

Пьеса выдержала двенадцать представлений.

Основываясь на применении бумаги малого формата и на скорописи — однако же уверенной, — мы склонны датировать 1850 годом двухактную комедию в прозе «Гимар».

В течение 1850 года Жюль Верн сближается с одним нантцем, соседом по лестничной площадке — композитором Иньяром[24], для которого пишет либретто «Тысяча вторая ночь». Оба молодых человека были знакомы друг с другом, ибо семьи их проживали на одной и той же улице — улице Жан-Жака Руссо на острове Фейдо. Однако Аристид Иньяр был на шесть лет старше Жюля, и тот не мог быть его товарищем. Но эта разница в летах, существенная, пока они были подростками, теперь значения не имела. Молодых людей связала тесная дружба, приведшая к сотрудничеству: литератор писал слова для многочисленных песен на музыку Иньяра.

Иньяр был отличным композитором, но не имел репутации, которой заслуживал. Он был учителем Шабрие. Будучи уже автором хоровых песен, «Вальсов для концерта», «Романтических вальсов» и нескольких комических опер, он написал также «Гамлета», оперу нарочито антивагнеровского толка.

В 1851 году Жюль Верн принимается за одноактную стихотворную комедию, название которой «Леонардо да Винчи» будет изменено на «Джоконду», а затем на «Мону Лизу» и над которой он продолжит работу в 1853 году. 27 августа 1852 года он пишет отцу: «Я очень занят своим «Леонардо да Винчи», комедией в духе Мюссе… Думаю, что для нас с Мишелем Карре[25] это будет удачей…», а в письме от 21 июня 1855 года — матери: «Я очень многое переделал в своей „Джоконде”». 20 ноября 1855 года он сообщает ей же, что «Джоконда» пойдет на сцене под другим названием. Мы еще будем говорить об этой пьесе.

Около 1852 года он пишет в соавторстве с Шарлем Валлю[26] пятиактную пьесу «Башня Монлери» и с ним же около 1857 года — оперетту «Сабинянки», от которой сохранилось лишь первое действие. Мы упоминаем эту дату, поскольку она связана с выходом в свет «Госпожи Бовари».

«Замки в Калифорнии, или Катящийся камень мхом не обрастает» — комедия-пословица в соавторстве с Питром Шевалье — печатается в «Мюзе де фамий» («Семейный альманах») в 1852 году. Возможно, что знакомство с Жаком Араго[27], основавшим общество золотоискателей, натолкнуло Жюля Верна на сюжет этой пьесы.

В письме к матери от 1853 года он выражает радость по поводу того, что отцу понравилась его пятиактная пьеса в стихах «Сегодняшние счастливцы».

Вместе с Мишелем Карре он пишет на музыку Иньяра оперетту «Жмурки», которая будет представлена на сцене Лирического театра 18 апреля 1853 года. Другая оперетта тех же авторов и того же композитора, «Спутники Маржолены», появилась только 6 июня 1853 года.

К тому же времени, вероятно, относится и комедия «Приемный сын» Жюля Верна и Шарля Валлю. Рукопись ее обнаружена была господином Эскешем[28] в Арсенальной библиотеке.

Комедия «На берегу Адура» была, видимо, написана в 1855 году, поскольку на рукописи имеется адрес: Бульвар Бонн-Нувель, 18. Комедия в стихах «Война тиранам», возможно, относится к тому же году.

В 1857 году театр Буфф-Паризьен ставит «Месье Шимпанзе», оперу-буфф на музыку Иньяра. «Гостиница в Арденнах», комическая опера в одном действии, написанная в соавторстве с Мишелем Карре на музыку Иньяра, представлена была на сцене Лирического театра в июне 1860 года.

«Одиннадцать дней осады», трехактная комедия в прозе, написанная совместно с Шарлем Валлю, разыграна была театром Водевиль в 1861 году.

«Племянник из Америки, или Два Фронтиньяка» — комедия в трех действиях — представлена была в театре Клюни только в 1873 году, хотя написана в 1861.

Надо признать, что успехи драматурга были незначительными. Тем не менее не следует недооценивать этот период. Он поставил начинающего писателя лицом к лицу с нелегкой реальностью жизни, ведь ему приходилось довольно туго. «Я нуждаюсь не столько в большем благополучии, сколько просто в самом необходимом», — писал он отцу в марте 1851 года.

А между тем нужно жить. Он отдает себе отчет в том, что является тяжкой обузой для отца, который, проработав всю жизнь, добился лишь весьма скромного состояния. Он осознает, что никакого сколько-нибудь прочного положения еще не достиг, и пытается его добиться. Начинает работать в нотариальной конторе в надежде получать пятьдесят франков в месяц, но бросает, так как у него не остается времени, чтобы писать. Очень недолго работает в банке, быстро разочаровавшись. Затем готовит студентов по предметам юридического факультета.

А ведь все могло бы так легко устроиться, возвратись он в Нант. Отцу, который не может понять, почему сын дошел до того, что стал репетитором, и который тщетно старается убедить его обратиться к карьере юриста, он отвечает в марте 1851 года:

«Дорогой папа, ты пишешь, чтобы я подумал прежде, чем ответить тебе, но размышление имеет свои истоки в ледяных горах неуверенности и уныния. А страна моего бытия далека от севера, она ближе к жарким зонам, где царствуют страсти. Я готов на то, чтобы рубежами ее были труд, скука, печаль, слава и т. п. Но беда в том, что орошается она одной лишь надеждой, так что я все уже обдумал.

Репетиторством я занялся лишь для того, чтобы на сумму этого заработка уменьшить родительское даяние. Мне тяжко, что я не могу достаточно заработать на жизнь, да и вам нелегко меня поддерживать… Что же до адвокатуры, то вспомни свои собственные слова: нельзя гнаться за двумя зайцами сразу! Работа, которую я мог бы получить у г-на Поля Шампионьера, отнимает у меня семь-восемь часов в день. А работа в конторе заставит меня приходить в половине восьмого утра и уходить не раньше девяти вечера. Что же мне останется на себя самого?

Вы ошиблись насчет побуждения, заставившего меня действовать таким образом. Литература — прежде всего, ибо лишь на этом поприще я смогу добиться успеха, все мои мысли сосредоточены на этом!… Буду ли я одновременно заниматься юриспруденцией, не знаю, но, если трудиться на обоих поприщах, одно убьет другое, да и адвокат из меня вряд ли выйдет.

Уехать из Парижа на два года — значит растерять знакомства и связи, уничтожить результаты всего начатого. Значит дать неприятелю возможность заделать брешь, восстановить укрепления, вновь прорыть траншеи. В парижской конторе не работают восемь часов в день. Раз уж ты конторский служащий, так уж им и останешься и ничем другим не будешь».

И вот он цепляется за эту страну, «орошенную только надеждой», но если «рубежи ее — труд», то, по-видимому, отнюдь не печаль, ибо тон его писем по-прежнему бодрый.

Среда, в которой он живет, «жаркая зона», ему бесконечно мила.

В конце концов, разве он не является другом великого Дюма и Дюма-сына, который лишь на четыре года старше его, но уже автор романов, имеющих успех, и вот-вот станет прославленным драматургом? Разве он не посещает салон г-жи де Баррер, а с 1850 года и салон пианиста Талекси, где встречается с Дюпоном, Надо[29], Гуно, Бойером, Верно, Вероном? Впрочем, ему и не придется заточать себя в нотариальную контору, чтобы заработать пятьдесят франков в месяц! Поскольку Исторический театр себя не оправдал, Эдуар Севест возрождает Национальную онеру под названием Лирический театр 21 сентября 1851 года. Чтобы подготовить открытие театра, ему понадобится помощник. Дюма представляет ему молодого писателя, пьесы которого начали ставиться и который находится в стесненном положении.

Благодаря хорошему мнению, составившемуся в салоне Талекси о музыкальных склонностях Жюля Верна, он без труда сделался секретарем Севеста, который вскоре оценил и его серьезность, и художественный вкус. Наконец-то он достиг определенного положения! Скромного, но относительно прочного, которое могло бы обеспечивать ему сто франков в месяц. Фактически ему пришлось выполнять свои функции бесплатно. Вот как он объясняется по этому поводу в письме к отцу от 2 декабря 1852 года:

«Дорогой папа, уверяю тебя, что стремлюсь лишь к одной вещи в мире, — служить моей музе, и начать это как можно скорее, ибо у меня нет денег, чтобы нанимать ей кормилицу. Что бы ты об этом ни думал и как бы горько на это ни жаловался, уверяю тебя, что дело обстоит именно так. Но тороплюсь сейчас перейти к вопросу о секретарстве и жалованье. Какой еще болван болтает, что я получаю жалованье…

Организация писателей-драматургов, к которой я принадлежу, не допускает, чтобы директор театра ставил у себя свои пьесы или пьесы своих служащих. Следовательно, если моя опера принята к постановке в моем театре, значит, я там работаю без вознаграждения, а раз так, жалованье мне не полагается.

Да, дорогой папа, — услуга за услугу. Я нужен директору, он нужен мне. Я отдаю ему часть моего времени, он принимает мою пьесу. Верно, что другие умудряются ставить свои пьесы и без этого. И конечно же, если бы мне пришлось соглашаться на это в возрасте сорока лет, так уж лучше полезть в петлю!»

Известно, что вешаться ему не пришлось, но что ему перевалило далеко за сорок, когда театр компенсировал принесенные им жертвы, поставив «Вокруг света» и «Михаила Строгова». Пока же ему приходится существовать более чем скромно. Поэтому посылки, которые шлет ему Софи, принимаются с радостью! Насколько это в ее силах, она следит и за тем, чтобы белье у него было в хорошем состоянии. Эта материнская забота является темой письма от 14 октября 1852 года, тон которого вскрывает неунывающий характер двадцатичетырехлетнего молодого человека:

«Дорогая мама, я пойду к госпоже Делаборд, обещаю тебе и сдержу обещание. У меня нет никаких причин не явиться к ней с визитом.

Ах, мои рубашки порождают у тебя какие-то страшные видения! Ты советуешь мне купить один перед, но, дорогая мамочка, мои рубашки и на спине все в дырах. На это ты можешь ответить, что госпожа баронесса этого не заметит. Я не настолько фатоват, чтобы тебе возражать! Но у меня тоже бессонные ночи из-за этой нехватки мадаполама. Сейчас мне вовсе не видится все в черном свете, но зато я все и всех вижу в рубашках, а мне говорили, что в таком легком туалете приятно видеть только хорошеньких женщин. Наконец, я решил, дабы положить предел своим страданиям, заказать себе в Париже одну рубашку по моей мерке и послать ее тебе в качестве образца.

Лучшего и не придумать!

Одним словом, мне нужны рубашки и даже носовые платки! Сама посуди, мамочка, какие меня донимают заботы, я не могу обрести утешение даже в том, чтобы высморкаться в подол рубашки!

Печально! Печально! — как говорится у Шекспира.

Четыре дня тому назад я возобновил подписку для папы. Перерыва в получении газеты не будет.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы вы приехали в Париж покупать мебель для гостиной! Насколько все было бы красивее, изящнее, художественнее! Вам было бы просто выгодно предпринять такое путешествие. Я теперь перевидел много мебели самого лучшего вкуса и способен дать вам отличный совет.

В субботу мы будем свидетелями возвращения в славный город Париж его императорского величества Наполеона III. Меня все это ужасно забавляет. Посмотрим, что в конце концов получится.

Наступают холода — момент, когда порядочные люди начинают у себя топить, а бедняки обходятся без этого! Словом, я надел шерстяные чулки и стараюсь, как могу, сохранить тепло. Думаю, что вы скоро переберетесь в город. Деревья понемногу лысеют. Дядя и тетя Шатобур больше, чем вы, смогут пользоваться последними погожими днями. Бр-р-р! У меня делается озноб.

До свиданья, дорогая мама, целую всех — папу, девочек, все семейство. Называю ваших барышень девочками именно потому, что они на это, наверное, обижаются.

Твой любящий сын Жюль Верн».

Пошивка дюжины рубашек требовала времени, и Софи решила, что будет благим делом послать сперва носовые платки, в которых он нуждался. В ответ она получила благодарственное письмо, которое ее, очевидно, позабавило:

«Милостивая государыня!

Я узнал из уст Вашего сынка, что Вы вознамерились послать ему носовые платки. Я испросил его позволения лично поблагодарить Вас, на что он согласился со свойственной его натуре любезностью.

Я тесно связан с ним нерасторжимыми узами и в течение всей жизни с ним не расстанусь, одним словом, я — его нос. Поскольку посылка этих платков меня лично больше всего касается, он разрешил мне написать Вам по этому поводу.