Из штрафников в гвардейцы. Искупившие кровью

— А куда? — Она спросила таким тоном, что Воронцов сразу понял, что и эта не откажет подвезти, если, конечно, дорога ей тоже туда — на запад, по Варшавке.

— Уже недалеко. Село Подлесное. — И уточнил, чтобы не упустить удачу, потому что женщина, как ему показалось, потеплела, и появилась надежда, что она едет именно туда, в сторону Рославля: — Недалеко от Спас-Деменска.

— Про село твое не слыхала. А вот в Спас-Деменске бывала. Я еду до Юхнова. Так и быть, возьму. Вот загрузимся и поедем.

Снова потянулись за окном перелески, поля. То справа, то слева выныривали деревни. Ряды рыжих печных труб с облетевшей побелкой, груды головешек, изрытые окопами и воронками луговины и околицы. Придорожным деревням досталось больше всего. Воронцов вспомнил, как они шли вдоль шоссе, очищая от засевших немцев дом за домом, как толкали вперед орудия. Артиллеристы открывали огонь в ответ на первый же выстрел, крушили все подряд. Стреляли по домам и постройкам, где сидели немцы.

Некоторые деревни казались брошенными. В других копошились люди. На огородах жгли сухую картофельную ботву. Одетые в лохмотья и солдатские гимнастерки дети, сгрудившись, палочками раскапывали дымящуюся золу, видимо, отыскивали печеную картошку. Воронцов смотрел на них, и сердце сжималось от мысли, что, быть может, сейчас, точно так же, в Прудках на огороде копаются в горячей, пахнущей печеной картошкой золе Пелагеины сыновья, а где-нибудь рядом стоит Зинаида с его дочерью на руках.

— Твои-то как, живы? — Женщина поправила берет, искоса взглянула на него, напряженно смотревшего в боковое стекло.

— Мать, сестры и дед живы. А отец с братом числятся без вести пропавшими. Еще с первого лета.

— Вот и мой отец пропал без вести. Тоже в первое лето ушел. Добровольцем, в ополчение. Два письма всего прислал. Где он лежит?

Воронцову не хотелось продолжать внезапно начатый разговор. Наслушался в госпитале. Он отвернулся к боковому стеклу и смотрел на мелькающий березняк, который сиял на солнце.

— Говорят, в плену много народу. Может, и наш папка там. — И вдруг она спросила: — Как ты думаешь, их отпустят домой?

— Кого?

— Пленных. Рано или поздно их освободят. Если с голоду там не перемрут… Куда их тогда? Домой? Или куда?.. Не все ж добровольно перебегали. А, лейтенант, как ты думаешь?

Что он мог знать о том, чего не знал никто? Когда они шли вперед и, случалось, захватывали врасплох немцев, которые не успевали ни вывезти пленных, ни расстрелять их, тут же появлялись офицеры Смерша, приступали к работе. И через день-другой он видел кого-то из освобожденных на передовой, в новой гимнастерке, с винтовкой и полным снаряжением. У каждого на войне своя судьба. Воронцову так не везло. Правда, однажды его спасла Зинаида. Она буквально из колонны обреченных на смерть, которых гнали в Рославльский лагерь военнопленных, выхватила его и увела на хутор. Как же он теперь может проехать мимо нее?

Воронцов смотрел в окно и ничего не видел. Глаза Зинаиды, зеленые, глубокие, с белесыми лучиками, стояли перед ним, как осенняя вода. Попробуй, перешагни! И если сможешь, то что останется в душе? Как тогда жить? Забыть? Прошлое — как сгоревший порох. Тепло только тогда, когда он горит. А потом — один пепел. Дунь на него, и — чистое место. Ни пылинки, ни порошинки. Пустырь.

— До Андреенок еще далеко? — спросил Воронцов, не отрываясь от бокового окна.

— Ты имеешь в виду Андреенский разъезд? Так мы только что его проехали.

— Останови! — закричал он.

— Тихо, тихо, парень. Останавливаю.

Она сбросила скорость и, прижимаясь к обочине, начала притормаживать.

— Что ж ты раньше-то не сказал? До Юхнова, до Юхнова… Вот тебе и до Юхнова…

— Воевал я в этих местах. Кое-кого повидать надо.

— Ох, и чудной ты, парень. Сказал бы… Давай уж довезу. Только ты выйди, посмотри, чтобы я в кювет не заехала.

— Спасибо тебе. Не надо поворачивать.

— Мне ничего не стоит, а тебе… — И она кивнула на его палку, которую он пристроил возле двери.

Он сунул ей банку рыбных консервов. Но она отстранила его руку:

— Я не голодаю. Пайка хватает. А там, куда ты сейчас пойдешь, этому гостинцу ой как рады будут. Так что счастливо тебе, лейтенант, повстречать живыми и здоровыми всех, кого ты решил тут навестить.

— Спасибо и тебе, сестра.

Она улыбнулась теплой мягкой улыбкой тоскующей одинокой женщины.

— Если что, запомни, я по этому маршруту мотаюсь почти каждый день. Примерно в это время. Или ты уже на Юхнов не поедешь?

— Побуду здесь денька два и поеду. Дом-то мой там. — И он махнул на запад. — Так что, если увидишь меня на дороге, подбери.

— Обязательно. Как тебя зовут-то, лейтенант?

— Александром.

— А меня Надей. — И не в силах преодолеть женского любопытства, спросила: — А здесь-то кого решил навестить?

— Дочь! — ответил он и засмеялся, радуясь собственному решению. — Дочь и невесту!

— Невесту? Может, жену?

— Нет, невесту.

— Чудно, — сказала Надя, глядя на Воронцова через распахнутую дверь. — Чудной ты парень, лейтенант. Жениться-то не собираешься?

— Как повезет! — засмеялся он. — Может, и женюсь!

— Ох, чудной!.. — И Надя захлопнула дверь и со скрежетом включила передачу.

Он перекинул через плечо вещмешок. Поправил полевую сумку. Пистолет переложил в карман шинели.

Шел быстро, почти не чувствуя не то что боли, а и самих ног. Как же он мог проехать мимо? Как додумался до такого? Тихая радость какой-то новой, счастливой силой наполняла его, возвращала все то, что, казалось, уже навсегда потеряно, давала надежду на то, что, казалось, уже не придет никогда.

Андреенки лежали справа от дороги, станция слева. Разъезд был изрыт окопами. Землянку, видать, разобрали на дрова. Из полузасыпанной ямы торчали обломки жердей. Бруствер усыпан позеленевшими гильзами. Здесь, видимо, работал немецкий МГ. Да, подумал Воронцов, неохотно фрицы оставляют позиции. Вот и за этот разъезд, по всему видать, держались до последнего. Он поддал ногой каску с рунами СС. Лес на восток был сведен метров на сто. Дорога как на ладони. Идеальная позиция для пулемета. Немного в стороне неровный холмик с повалившимся или выдернутым березовым крестом. Воронцов сразу догадался, что это за холмик и как он появился здесь. И эта эсэсовская каска, видимо, с креста. Вот и доказательство того, что немцы держали разъезд до последнего. И даже успели похоронить своих.

Село Андреенки разлеглось тремя улицами по берегам двух сливающихся речушек. В середине деревянный мост на надежных толстых сваях, с бревенчатым настилом и продольными досками по колеям. Такие строили немцы. На мосту играли ребятишки. Старшему лет шесть. Он вскинул голову и, увидев незнакомого человека в военной форме, спросил:

— Дядя, ты чей папка?

Воронцов остановился, спросил дорогу на Прудки.

— Пойдемте, дядя, укажем! — И ребятишки, бросив игрушки — несколько гильз от ПТР и обрывок металлической пулеметной ленты, — побежали вперед.

Женщина в наглухо повязанном платке вышла на крыльцо, замерла и неподвижно стояла, провожала пристальным взглядом.

Воронцов вышел за огороды, остановился и оглянулся. Дворы уходили вниз, в пойму, оседая все ниже в заросли сирени и шиповника. Рубиновыми слезами сияли, дозревая, продолговатые плоды. Низкое пологое солнце пронзало их насквозь.

До Прудков километров семь-восемь. Два часа ходу. Придет уже затемно. Конечно, лучше бы переночевать здесь, в Андреенках, а утром уже идти в Прудки. Но не хотелось. Может быть, именно в том доме, откуда на него смотрела женщина, квартировал кто-нибудь из сотни атамана Щербакова. Или сам Щербаков. Где-то здесь и дом Кузьмы Новикова. Да, Андреенки немцы не тронули, ни одного дома не сожгли. Все цело. А ночевать негде. Попросишься в какой, а там, в семейной рамке, фотокарточка Кузьмы или другого такого же…

Воронцов еще раз окинул взглядом андреенские крыши и огороды и пошел дальше.

Пуля летели вдоль ровной глади воды сквозь клочковатый туман. Тишина, когда замирают обе стороны и молчат даже дежурные пулеметы, на войне редкость. Казалось, мертвая усталость прошедших сражений и битв свалила противоборствующие армии, и теперь они спали, видя во сне родных и близких. А пуля снова царствовала над нейтральной полосой. И теперь это была река. Широкая, больше километра. Какие могучие в России реки!

Глава пятая

Рота старшего лейтенанта Нелюбина подошла к Днепру ранним утром, когда октябрьская темень только-только сдвинулась и начала откочевывать на запад, постепенно обнажая прибрежные камыши и кромку воды на песчаной косе. Еще когда сбили в лесу последний заслон, окопавшийся у дороги с тремя пулеметами, с КП комбата по рации вышел на связь командир полка полковник Колчин и приказал:

— Дуй, Нелюбин, с ходу на ту сторону! Приказ понятен?

— Понятен, — ответил он.

Приказ-то понятен. Но как его выполнить? Легко сказать — на ту сторону. Дуй… Как будто тут уже понтоны налажены и берег на той стороне расчищен…

Нелюбин минут пятнадцать щупал в бинокль непроницаемую пелену тумана, надеясь ухватить там хотя бы какой-то предмет, ориентир. Но ничего, кроме вязкой сумрачной мути и бугристой воды, так и не разглядел. Взводные стояли рядом, молчали. Не отрываясь от бинокля, старший лейтенант произнес:

— Будем форсировать, ребятушки. На тот берег надобно. Приказ. — И, после короткой паузы, сглотнув ком, внезапно заперший горло: — Каким бы он ни был.

Там же, в лесу, нашли сторожку, разобрали. Бревна легкие, сухие. Лет пятьдесят под крышей стояли.

— Берем, берем, ребятушки! — поторапливал Нелюбин роту. — Становитесь вчетвером по росту!

Вот с этими плавсредствами и подошла Седьмая стрелковая рота под командованием старшего лейтенанта Нелюбина Кондратия Герасимовича к Днепру ранним утром. На подходе вернулась высланная вперед разведка, доложив, что левый берег чист, а на правом постукивают пулеметы. Он приказал сложить бревна по два и сплотить их так, чтобы можно было плыть между ними. Пулеметы, противотанковые ружья, ящики с патронами и гранатами закрепили на бревнах. Так и вошли в воду и поплыли.

— Ребятушки, — отдал последний приказ Нелюбин, — плавсредства держать вдоль течения. Тогда меньше будет сносить. А начнется стрельба, будет за чем укрыться.

Конечно, форсировать такую реку, как Днепр, при помощи подручных средств дело рисковое. Да еще без поддержки. Но, с другой стороны, рассудил ротный, собрав командиров взводов, замполита и агитаторов, немцы их пока не ждут. Они сидят на правом берегу, который возвышается, если верить карте, на шестьдесят-семьдесят метров, ждут. А сверху им нас расстреливать будет ох как удобно! Берега в тумане не видать, какой он там, вправду ли такой высокий, обрывистый да неприступный. Так что, с другой стороны, если долго не рассуждать, то переплыть по-тихому даже такую реку, как эта, можно. Течение здесь не особо сильное, туман в самой поре, вытянутых рук не видать.

— Ну, с богом, ребятушки, — хлопотал возле берега Нелюбин. — Держаться командиров взводов. Не разговаривать. Раненым не стонать. Помощь окажем на том берегу. Там наше спасение. Только об этом и думайте. Кто не умеет плавать, привязаться к бревнам ремнями.

Поплыли. Тихие волны мягко шлепали по бревнам. Солдаты загребали под утлом, стараясь держать на северо-запад. Чтобы не сбиться с курса, взводные посматривали на компасы. Осенняя вода пронизывала до костей. Еще на берегу, когда сплачивали бревна, Нелюбин приказал старшине раздать по сто граммов спирта. Кто развел с водой, получилось как раз по полкружки. А кто и рванул так, единым дыхом.

Кто-то из бывших штрафников пошутил мрачно:

— Днепром запьем, братцы.

— Пошел ты к черту! — ответили ему сразу несколько голосов.

Немцы изредка постреливали из пулеметов, но стрельба велась в основном выше по реке. Там стоял небольшой городок. По берегу, по самой круче, рассыпались окрестные села. Как видно, в них-то немцы сидели гуще, гарнизонами. Напротив города — мост. Немцы его не взорвали. Потому что еще переправлялись на ту сторону их отступающие запоздавшие части. Вот и стерегли его. Нервничали в тумане. Тут они пока никого не ждали. На что и сделал расчет старший лейтенант, выполняя приказ.

Из тумана проступила черная громада пологого холма. Чем ближе подбирался головной плот, на котором греб ротный со своим ординарцем и пулеметным расчетом ДШК, тем отчетливее виднелись серые облака ивовых кустов и утесы отдельно стоящих деревьев. Неужто берег? И Нелюбин увидел, как вытянул голову первый номер ДШК старший сержант Веденеев.

В июле, после боя под Хотынцом, их штрафную роту всем составом перевели в штат обычной стрелковой роты и вернули в полк Колчина. Кондратий Герасимович, собрав после боя остатки штрафников и отведя их во второй эшелон, двое суток писал реляции. Никто его не трогал, никто не требовал ни докладов, ни отчетов. Об отдельной штрафной роте будто забыли. Шло наступление. На западе, на севере и на юге гремело так, что шевелилась соломенная крыша на приземистом домике, в котором разместился штаб роты, связисты и старшина. Начал Кондратий Герасимович составлять список безвозвратных потерь, и так его разобрало, что поплыли перед глазами лица бойцов, вчерашних его товарищей, взводных. Начал опрашивать живых, как и при каких обстоятельствах они видели в последний раз того-то и того-то. Написал на двенадцать погибших, в том числе и на взводных лейтенантов, и на всех уцелевших представления на медаль «За отвагу». Рассудил так: конечно, все они, особенно лейтенанты, пулеметчики и бронебойщики, достойны орденов, но не дадут, а вот на медали, может, и проскочат документы до штаба дивизии. И точно, дошли. Медалей, конечно, никому не дали. Но через неделю, когда тридцать два человека, оставшихся от ОШР, привели себя в порядок, зашили изодранные гимнастерки и шаровары, пришел приказ, которого никто и не ожидал: за проявленные мужество, героизм и воинское умение во время прорыва передовой линии вражеской обороны отдельную штрафную роту перевести в штат обычной стрелковой и включить в состав такого-то полка… Какие там медали? Пускай их штабные носят. Роту реабилитировали! Всю, до последнего подносчика патронов. Вот это награда так награда!

И вот он, старший лейтенант Нелюбин, плыл со своей ротой на правый берег. Замполит, лейтенант Первушин, с третьим взводом переправлялся правее. Левее — командир первого взвода лейтенант Кузеванов.

Нет, конечно, это не берег. До берега еще метров сто. Остров! Просто небольшой речной остров. Говорят, на Днепре их много. И вдруг Нелюбина пронзила мысль о том, что на острове, возможно, засело немецкое охранение. Откроют огонь, порежут роту из пулемета, и закончится их операция за сто метров до правого берега. Он передал приказ огибать остров левее, ниже по течению. Плоты начало медленно стаскивать вниз. Но на душе у Нелюбина спокойнее не стало.

— Андрей, — прошептал он Кузеванову, — а ты давай к острову с другой стороны. Загребай повыше. Высадись, обследуй. Если у них там охранение, постарайся придавить без шума. И оставь один пулемет на западной стороне, чтобы на всякий случай поддержать нас во время высадки.

Лейтенант на передовую прибыл месяц назад с маршевой ротой. Некоторое время ее придерживали в резерве, а потом раздергали в разные батальоны. Кузеванов со своим взводом попал в Третий батальон и сразу же был направлен в Седьмую роту, которая формировалась из остатков бывшей штрафной.

Плот неслышно ткнулся носом в заиленную косу. Видимо, река поднималась во время августовских дождей, и, уходя с отмелей, оставила барханчики топкого ила. Кузеванов быстро отвязал от ствола пулемета сапоги, сунул за пазуху портянки, обулся на голую ногу, махнул пистолетом в сторону низкого кустарника, пригнутого полыми водами и росшего теперь вкось, по течению. Там, приткнувшись носом к коряге, покрытой сухими водорослями, стояла надувная резиновая лодка. Двоих, с автоматами, лейтенант послал в обход прикрывать роту огнем, — если немецкое охранение не удастся взять без шума. Остальных повел прямо по тропе, которая вела в глубь острова. Судя по следам, оставленным на илистой тропе, немцев было четверо. Пройдя шагов двадцать, они их и обнаружили.

Охранение составлял пулеметный расчет. МГ-42 стоял на треноге. Ствол повернут на юго-восток, как раз туда, где в это время проплывала Седьмая. Вот она вся — как на ладони. Торчат из воды стриженые головы и мокрые плечи, обтянутые гимнастерками и вздутыми плащ-палатками — пали длинными очередями, и роты за пять минут не станет. Лента с золотистыми патронами, покрытыми мелкой дымчатой росой от оседающего тумана, заправлена в приемник. Пулеметчики спали рядом, накрывшись плащ-палатками. Правее лежали еще двое, обхватив руками карабины.

Кузеванов медленно засунул за ремень ТТ, вытащил нож. То же самое сделали и остальные его бойцы. Он наклонился над пулеметчиком, лежавшим справа, одной рукой плотно зажал рот, другой мгновенно дважды ударил в грудь и еще раз под ключицу сверху вниз. Бил с силой, с какой-то развинченной злостью, которую надо было истратить сразу всю.

Через мгновение все было кончено.

— Вот и все. Выражаю всем благодарность. — Лейтенант Кузеванов посмотрел на бойцов, их бледные лица с горящими глазами и почувствовал, что его тошнит и вот-вот может вывернуть. На убитых он старался не смотреть. — У кого близко фляжка?

Он проглотил пресный ком тошноты вместе с холодным, как днепровская вода, спиртом. Прошептал, сплевывая горькую слюну:

— Пять минут отдыха.

— Наше счастье, лейтенант, фрицы, видать, тоже несколько ночей не спали, — вытирая подолом мокрой гимнастерки трофейный нож гитлерюгенда, шепнул бронебойщик Овсянников.

— Да, раньше нас спешили берег занять. — И пулеметчик Москвин кивнул на сапоги немцев, видать, дня три назад вычищенные до блеска. На раструбах широких голенищ виднелись остатки гуталина. Снизу же были заляпаны грязью и раскисли от долгой ходьбы по мокрой траве и болотине.

— А видать, недавно сюда перебрались, — хехекнул пулеметчик. — Вот и улеглись на часок-другой. Дурни.

— На наше счастье. А если бы не спали…

Один из группы, бывший штрафник, не раз ходивший за «языком», покусывая травинку, сказал:

— Нервно ты воюешь, командир. Бьешь, как телка обухом. Это ж человек. Тут надо аккуратно. Сонному и ребра можно пощупать. Сунул под третье ребро — и не охнет…

Кузеванов посмотрел на разведчика и отвернулся. Не хотелось обсуждать тему, от которой все еще мутило. Видимо, разведчик заметил его состояние и, на свой манер, развлекался, чтобы тоже немного собрать в кулак нервы.

В это время туман перед раструбом немецкого пулемета на мгновение разошелся, и они снова отчетливо увидели в узком разрыве полоску дымящейся воды, проплывающие торцы спаренных бревен, мокрые плечи и каски бойцов, оружие и ящики на мостках.

— Москвин, Фаткуллин, вы остаетесь здесь, на острове. Задача: поддержать нас огнем, если немцы обнаружат переправу. Бейте по пулеметам. Мы вам оставляем лодку. Перетащите сюда. Когда начнется стрельба, будет не до нее.

— А что потом? Ну, когда вы там высадитесь? Что нам делать?

— Оставайтесь здесь. Ротный приказал. А там видно будет. Трофей оставляем тоже вам. Перенесите его туда, на ту сторону. Патронов достаточно. Вон сколько понатащили. Харчи, я думаю, у вас тут тоже найдутся. — И лейтенант Кузеванов кивнул на немцев. — Прикопайте их где-нибудь. Днем станет жарко, запахнут.

Нелюбин загребал одной рукой, другой держась за скобу, прочно сидевшую в бревне. Хороший ему достался плот, удобное бревно. И скобу вбили удачно — на внутренней стороне, так что за нее можно было держаться и грести бесшумно, при этом особенно не высовываясь наружу. Сапоги он, как и большинство бойцов, кому уже приходилось форсировать большие реки, снял. Прикрученные проволокой к гранатному ящику, они маячили перед глазами, всякий раз напоминая Кондратию Герасимовичу, что они рядом, он только временно разут, а там, поближе к берегу, можно будет и обуться. Время от времени он вытягивал голову и, сдвинув набок каску, прислушивался. Но слышал только тихие всхлипы воды, бьющейся о бока бревен, да гул собственной крови в висках. Что там, на острове, он не знал. Но тишина, которая напряженной кровью отдавалась в висках, его обнадеживала. Может, никого там не оказалось, на том острове. Хотя он, Нелюбин, обороняйся его рота, обязательно бы выслал вперед охранение с пулеметом. Полковник Колчин сказал, что, возможно, они заняли еще не весь берег. Может, и так. Но посты с пулеметами и патрули наверняка уже расставлены везде. А что нужно, чтобы перебить их, плывущих сейчас к неведомому берегу без всякого прикрытия и мало-мальской защиты? Да один пулемет и нужен. Один пулемет, да при хороших пулеметчиках… Ох ты ж, ектыть! Нелюбин едва не выругался вслух. В какое-то мгновение он стал замечать, что туман над головой, над продвигающимися вперед плотами, над покрытыми матовой росой касками его Седьмой стрелковой роты стал светлеть. Это могло означать только одно: там, позади, с родного берега вставало солнце, а значит, спасительный туман, надежней любой маскировки скрывавший их продвижение к вражескому берегу, вот-вот начнет рассеиваться. Солнце — первый враг тумана. И правда, спустя несколько минут впереди стало развиднять, и оттуда высоченной горбатой громадой неожиданно выступил берег. Он услышал, как зашептались солдаты, тоже пораженные видением, вздымавшейся над простором реки гигантской, почти отвесной стеной.

— Господи, Господи… — услышал он шепот старшего сержанта Численко, плывшего за соседним плотиком. — …Даруемая нам тобою… и в прославление крепкаго твоего заступления, да подаст он стране нашей, боголюбивому воинству ея и всем православным христианам на супостаты одоление, и да укрепит державу нашу…

Молись, молись, Иван, думал Нелюбин, лихорадочно оглядывая все выше и выше вздымающийся берег, только громко не шепчи, а то услышат, окаянные.

И тут, словно и вправду Святой Георгий, которому обращал торопливую молитву помкомвзвода Иван Численко, укрыл их небесным плащом, чтобы скрыть от глаз неприятеля. Надвинулась новая волна тумана, да такого густого, что плывшие по Днепру солдаты почувствовали его кожей лица. Однако минуту спустя, вначале выше по течению Днепра, а потом и по всему берегу, застучали пулеметы. Проснулись, окаянные. Нелюбин окинул взглядом торчавшие из воды головы и мокрые бревна плотов. Ну, теперь подавай Бог сил поскорее добраться до берега.

До песчаной косы оставалось каких-то двадцать-тридцать метров, когда над головой пронеслась трасса разноцветных пуль и веером ушла правее, рассыпаясь, как брызги на солнце. Как и рассчитал Нелюбин, немцы опасались вести огонь в сторону острова. Значит, охранение там все же выставлено. Но остров молчал. Часть плотов первого взвода снесло левее. И именно они первыми попали под огонь дежурных пулеметов. Немцы стреляли вслепую. Закричали первые раненые, зашлепала вода. И тотчас сверху ударили три или четыре пулемета. А вслед за ними разорвалась серия мин. С острова ударил МГ. Ну, теперь конец, подумал Нелюбин, но, заметив, что трассы с острова уходят вверх, в сторону немецких пулеметов, мгновенно сообразил, что это начал действовать Кузеванов. Только где они раздобыли скорострельный трофей? И, уже не таясь и чувствуя пальцами ног гальку твердого дна, Нелюбин закричал:

— Ребятушки! На берег! Разом! Налегли-и-и! — Он сразу забыл все уставные команды и, понимая, что бойцам, копошащимся в тумане среди высоких фонтанов, поднимаемых взрывами, и пулеметных трасс, достаточно ободряющего крика, что берег рядом, в нескольких шагах. Он перекинул через голову сапоги — где там, ектыть, их обувать, некогда, — взвалил на плечо ящик с гранатами; в свободной руке держа ППШ, поливал берег огнем и жестоко матерился. — Вперед, ребяты! Наша берет!