Будь проклята Атлантида!

Искусство старого харна было изумительно. Посдеон тоже не посрамил многих поколений мореходов. Но больше всего восхищенных криков досталось Севзу, который мощно бурлил воду широкими взмахами весла. У Айда, когда он сходил с плота, лицо было серое, но, как всегда, улыбающееся.

Когда плот оттолкнули от берега, Ору показалось, что вода застыла. Зато, продираясь через нее и раскидывая фонтаны брызг, навстречу побежали камни. Налегая на весло, Ор старался направить нос плота в проход, которым прошли предыдущие. Но его напарник, либиец, вдруг загреб навстречу, и связку бревен неудержимо понесло на черную, окруженную пеной глыбу.

Молодой харн, подняв шест, крикнул команду, Чаз навалился на носовое весло, но либ, зажмурясь, опять рванул против течения. Тяжелое весло, ткнувшись концом в камень, вырвалось из вилки и, как великая стрела, с гудением пролетело над плотом, едва не сбив Чаза. Плот с размаху стукнулся о препятствие и, скрипя, полез на наклонный бок камня. Либиец, взмахнув руками, полетел в поток. Остальные, вцепившись в ремни, распластались на бревнах. Плот постоял немного, лениво развернулся и вперед кормой скользнул в поток. С берега кинули веревку, потянули бревна к отмели. Туда же прибило ошалелого либа.

- В двух пальцах ото лба! – твердил Чаз, показывая, как летело весло.

Весь день с порогов слышались крики, треск севших на камни плотов и ломающихся весел. Свободные гребцы пялились с берегов или бродили по крепости. После скудной походной пищи люди досыта наедались, чинили одежду, выбирали добычу.

В сумерках тяжелый от сытости Ор вышел на берег, где, привязанные к кольям, колыхались на легкой волне плоты. Он шагнул на свой плот и долго стоял, вглядываясь в щель между скалами, куда, вспухая горбом, втягивалась вода. Волна шевельнула весло. Вспомнилась утренняя неудача – удар и гудение огромной стрелы.

И тут он услышал голос тихий, но настойчивый: «Плохо, что весло вылетает. Не дай ему бежать с плота!» Ор испуганно оглянулся, но вокруг никого не было. Значит, голос шел изнутри? «Но как заарканить весло? – пробормотал Ор. – Ведь им надо грести! Разве примотать к вилке?» - «Она сломается и пропадет вместе с веслом!» - голос стал сердитым от глупости Ора. «Тогда привязать прямо к плоту?» - «Пробуй!»

Ор отрезал кусок повешенного через плечо аркана.

- Оэ, охотник! – окликнул его проходивший мимо Гонд. – Что делаешь?

Запинаясь, Ор рассказал ему, как вырвалось весло, и про голос, что советует посадить его на привязь.

- А будет духам по нраву твоя хитрость? – покачал головой вождь. – Харны не привязывают весел. Если плот снаряжен не по обычаю, река может не принять его.

- Смотри! – Ор шагнул к веслу и стал загребать воду. – Грести не труднее. Может, духи гиев хотят помочь?

- Надо спросить Мать Матерей.

Гезд, выслушав спор, захотела осмотреть плот. По дороге она окликнула Посдеона, и тот присоединился. Послали за старейшиной харнов. Плотовщик, презрительно глянув на ремень, сказал, что настоящий гребец всегда вовремя уберет весло.

- Ты плыл тут много раз, а мы пойдем впервые, - сказал Посдеон. – Я велю всем пеласгам привязать весла.

Гезд обратилась к духам, подняв глаза в вышину.

- Добрый дух говорил с этим воином! – объявила она. – Пусть на всех плотах привяжут весла, чтобы их не выхватила враждебная сила.

Подойдя к покрасневшему юноше, она сильно ударила его в середину груди, отчего у него сладко перехватило дыхание.

- Прислушивайся к этим голосам, охотник, - сказала Мать гиев, - но будь осторожен. Не всегда по голосу отличишь доброго духа от злого.

Солнце едва приподнялось над вершинами, когда семь сотен воинов, вздрагивая от утреннего холода и волнения, сошли к реке. Плоты, натянув привязи, вздрагивали, словно спеша устремиться в смертоносные теснины. С берегов наклонялись к воде метелки лилового барбариса, качали головками рослые чертополохи, которыми харны искусно расчесывали козий пух для своих высоких шапок.

Погрузка шла в тишине. Воины ложились на бревна, хватаясь за натянутые ремни, и заранее закрывали глаза. Плоты уходили в Стикс тремя десятками. Впереди каждой шел плот с четырьмя опытными харнами. На остальных лишь в середине стоял с шестом проводник по реке смерти, а весла держали пеласги и смельчаки других племен.

Короткий вопль жертвенного козла надорвал тишину. Его безголовая туша, подняв брызги, упала в воду. Следом оторвался от берега первый плот. Одна за другой десять заостренных площадок взлетели на искрящийся под низким солнцем водяной горб и, спрыгнув с него, исчезли за поворотом.

Вновь наступило томительное ожидание. Либиец, достав из-за пазухи полоску вяленого мяса, сосредоточенно жевал, Чазу зачем-то понадобилось перемотать висящий через плечо аркан. Молодой харн пробовал на колене длинный упругий шест. Ор, сунув руку за пазуху, ощупывал амулет Паланта. Воины неподвижно лежали лицами вниз.

Наконец настала их очередь. Плот тряхнуло при перекате, и вновь, раздирая неподвижную воду, навстречу понеслись камни. Чаз, расставив ноги, стоял рядом с Ором на носу, либиец выравнивал корму. За слиянием рукавов гудел первый порог. На его камнях стоял застрявший плот первой десятки. Воины сталкивали его с мели. Но Ору было некогда оглядываться. Он яростно греб, видя только скалы, воду и идущий впереди плот.

Впереди перегораживал реку увенчанный пеной вал. Передний плот взлетел на него, страшно наклонился вперед и, показав мокрое брюхо, исчез. Руки гребцов опустились. Плот несло туда, где только что исчезли два десятка их товарищей. Но проводник кричал, что надо грести вперед – сильней, еще сильней!..

Низкий гул ударил в лица. Нос плота вздыбился и полез на вал, весла яростно ворочались в затвердевшей воде. С гребня они увидели передний плот – целый, убегающий к повороту. Разогнавшись, их связка бревен прыгнула с переката. Вода с тяжелым плеском расступилась и тут же кинулась со всех сторон, накрывая скорченные ужасом тела лежащих воинов. Когда волны схлынули, либиец утер лицо рукой и удивленно улыбнулся Ору. Чаз на носу, отряхиваясь, как вылезший из реки пес, корчил им веселые рожи. Буруны опадали, соленая река быстро и ровно неслась вперед.

Харн положил шест и потянулся к меху с водой, и тут гребцы почувствовали жгучую жажду. Все вокруг было соленым: брызги воды, пот, кровь из ссадин на руках.

За первым порогом Стикс тек между соснами, растущими на песчаных откосах. Местами обнаженные корни висели над потоком, как когтистые лапы чудовищ. Берега становились все выше и круче, пески заменил желтый, морщинистый камень. Налетая на выступы, струи разбивались и через поток ложились косые полосы бурунов.

Повинуясь коротким выкрикам харна, трое гребцов кидали весла в ребристую воду, и плот, словно живой, увертывался от камней, водоворотов, нависающих стен.

- Смотри! – крикнул Чаз.

Пустой плот с поломанными веслами плыл, тыкаясь в скалы. Но у Ора не было ни сил, ни времени почувствовать страх. Обливаясь потом, он греб, отдергивая весло от выступов, вновь вонзал его в соленую пену. Иногда гребцы успевали видеть убегающий передний плот. Значит, не они одни уцелели в бесконечной схватке с духами воды и камня!

Но вот, как было условлено, с передних плотов долетел пронзительный свист. Ор сразу стал загребать направо. Вода тащила из рук мокрую рукоять. Из-за поворота несся низкий, упругий гул. Либиец, раскрыв рот, замер у левого весла. Харн что-то кричал ему, но по пустым глазам гребца было видно, что в нем ничего не осталось, кроме ужаса. Впереди над рекой висела многоцветная радуга. Под ней вода, вскинув пенные руки, проваливалась между двумя отполированными скалами. На переднем плоту бешено гребли вправо, в узкую протоку, отгороженную от русла грядой камней. А либ все стоял, намертво стиснув опущенное в воду весло, отчего плот, несмотря на отчаянные усилия остальных, сворачивал к провалу.

Бросившись к гребцу, харн сильно хлестнул его по лицу. Глаза либийца ожили, хрипя от натуги, он рванул веслом воду. Нос неохотно свернул в протоку, где уже стояло три плота.

Еще два успели свернуть, но на следующем замешкались, и он проскочил спасительную гряду. Крик кого-то из гребцов на миг вплелся в гул потока и тут же пропал в радужной завесе брызг. Харн стоял посередине, бросив шест, покорный воле духов. Ни один из воинов не поднял голову – взглянуть на приближающуюся смерть. Затянутые в провал бревна на миг сдвинули струи: низкий голос водопада поднялся, взлетел до воя – и тут же опять зазвучал ровно и упруго.

Девять плотов сбились в горле протоки. Раздали еду и по малой мерке некты. Хмельной напиток ободрил воинов. Упираясь в бревна и удерживая плот ремнями, они повели плоты по узкой протоке в обход водопада. Гребцы, отдыхая, шли позади. Кое-где берега были стесаны, словно гигантским топором. Пользуясь тайным искусством разрушения скал, атланты расширили древний путь харнов.

Ор шагал по краю обрыва, обдаваемый солеными брызгами, косясь на водопад. Стена воды скрывалась внизу, в черной щели, из которой поднималась водяная пыль, словно там горел холодный огонь. Стены ущелья были белыми от соли; бахрома соляных сосулек свешивалась с выступов, камни щетинились, будто покрытые седым мхом.

Наконец вырубленный в скалах канал спустился к потоку. Берясь за весла, гребцы в последний раз оборачивались к ревущей воде, бесследно поглотившей плот и два десятка людей. Снова мимо поплыли скалы, сдвинутые так тесно, что над ними виднелась лишь узкая змейка неба. Еще один большой порог виднелся впереди, но пройденные опасности закалили гребцов. Страх не исчез, но рядом с ним в душе скалил зубы азарт борьбы.

Ору казалось, что они попали в стадо каменных чудовищ, прыгающих им навстречу. Он угадывал их намерения, увертывался от одних, отталкивал веслом других. Случалось все же, что глыба со скрежетом задирала днище или бодала плот сбоку мокрым лбом. Уже вблизи конца порога идущий впереди плот запрыгал на бурунах, медленно поднялся и перевернулся. Большинство воинов так и не выпустили из рук ремни. Харн покорно пошел ко дну. Искусные проводники по реке смерти не умели плавать. Но трое пеласгов и два гия вынырнули – их головы мелькали среди бурунов.

- Арканы! – крикнул Чаз, на миг обернув к Ору дырявое лицо.

Две петли пролетели над водой и упали возле захлестываемых пеной голов. Харн на середине плота жалобно взвыл: нет, эти проклятые невежды решили совсем взбесить духов! Где же видано, чтобы отнимать у Стикса то, что он выбрал себе! В ужасе он ждал, что вот-вот вода разинет белую пасть и проглотит всех. Но ничего не случилось. Дерзкие неучи старательно гребли, скалясь улыбками. Спасенные, дрожа, жались друг к другу… Кто их знает, этих отчаянных чужаков: то ли уж очень сильные духи их защищают, то ли Стикс решил взять свое в подземелье?!

После нескольких поворотов, которые надо было проходить, тесно прижавшись к отвесному берегу, русло стало шире. Справа желтела песчаная отмель. На ней росло несколько сосен с ветвями, вывернутыми борьбой с ветром. По низкому берегу расхаживал Севз с Посдеоном, загибая пальцы. В первой десятке погиб один плот, во второй – два. Подходили плоты третьего отряда, их оставалось восемь. Один разбился на пороге, другой, на котором плыл Айд, не успел свернуть у водопада. Но черный гигант почти над провалом ухватился рукой за выступ скалы, а другой – за суковатый конец бревна на корме, и так, раздираемый надвое, ждал, пока все не выберутся на берег. Сейчас он, широко разводя руки, рассказывал Севзу и Посдеону об этом веселом приключении.

Вновь воины тесно легли на бревна. Харны установили на каждом плоту жердь с масляным светильником и, бормоча заклинания, зажгли масло. Напомнив вождям замысел близкого сражения, Севз прыгнул на плот, который закачался под его тяжестью.

Быстрое течение несло плоты между плитами, с которых свисали к воде пряди белесых, почти не знающих солнца растений. Дневной свет все слабее пробивался между протянутыми навстречу друг другу каменными ладонями. Вот они встретились, еще на миг разошлись и, наконец, плотно сомкнулись над головой. Вода стала маслянисто-черной и выпуклой. На плеск весел под сводами пещеры злобным шепотом отзывалось эхо.

Обычай не разрешал произносить здесь ни звука. Зубами удерживая бьющийся изнутри вопль, гребцы провожали глазами выхваченные из мрака то изгрызенные, то гладко вылизанные водой уступы. Провалы в стенах, усеянные белыми зубами сталактитов, на миг вырывались из тьмы, как гигантские пасти, и, корча страшные гримасы, уплывали назад. Навстречу свисающей со сводов бахроме из воды тянулись копья, перья неведомых птиц, занесенные в угрозе руки… Страх то подкатывал душной волной к горлу, то отливал к коленям, которые начинали дрожать и гнуться.

Вдруг либиец, не выдержав пытки ужасами, повалился на бревна, затыкая пальцами рот. Плот качнулся вправо и стал кормой втягиваться под нависшую стену, где устрашающе чавкала вода. Харн несколько раз ткнул либа шестом, но тот даже не вздрогнул. Тогда к веслу кинулся один из спасенных пеласгов: он не стал грести, а упершись грудью в рукоять, выставил его навстречу скале. То же сделал Чаз. Ор изо всех сил отгребал влево. По знаку харна два весла и шест разом оттолкнулись от стены, и ловушка неохотно выпустила добычу.

Снова дрожащие огни вырывали из мрака куски свода. Казалось, пещера живет, извивается, дышит. Есть у нее конец, или коварная нора, поиздевавшись над смельчаками, сомкнется непроходимой стеной? Чаз внезапно обернулся и затопал ногами, раскрыв рот в беззвучном смехе. Неужто и его духи Стикса поразили безумием? Нет, просто глаза рудокопа, привыкшие к подземельям, уловили впереди первый блик дневного света. Харн повернулся к уходящей назад тьме и благодарно согнул колени.

Навстречу плыл треугольник входа. Гребцы жмурили отвыкшие от света глаза. А из-за раздвигающихся стен уже летели навстречу боевые вопли, стоны раненых, треск пожара. Плоты вплывали в битву. Чаз пинками подымал воинов. Они вставали, растерянно моргая, еще не веря, что ужас неведомого остался позади, а впереди – просто война: привычная, земная и после пережитого совсем не страшная.

Город не был защищен со стороны Стикса. Никто не ждал нападения из теснины, вход в которую заперт стенами Керба и мрачными легендами.

К берегу спускались деревянные хранилища для продовольствия, снаряжения, добычи. Сейчас они горели; шум боя доносился с улиц, идущих вверх. Севз с воинами первых плотов уже захватил часть города. Умизанские рабы, вооружась чем попало, нападали на атлантов со спины, поджигали дома. Лишь у нескольких каменных зданий еще защищались группы воинов и горожан.

Гии бежали за Чазом по пустой, затянутой дымом улице. Мимо мелькали странные высокие землянки, не покрытые землей. Изредка попадались трупы. Но вот зазвучали возбужденные голоса. Воины первых плотов, смешавшись с городскими рабами, толпились, прячась за стену углового дома. Некоторые пускали с крыши стрелы. Севз стоял у стены.

Сзади подбежал отряд либийцев. Разделив воинов на две части, Севз взмахнул мечом. С криками они выскочили по обе стороны дома на перекресток, наспех перегороженный бревнами, тюками, корзинами. Визгнули стрелы, но воины, не оглядываясь на упавших, бежали к завалу, за которым мелькали треугольные шлемы врагов.

Копья скрестились над завалом. Несколько повстанцев, взбежавших наверх, тут же повалились на землю, истекая кровью. Ор, заметив щель между бревнами, протиснулся в нее и оказался лицом к лицу с молодым щекастым атлантом. Копье Ора ударило первым – между капюшоном и нагрудником. В ответе врага не было силы – острие лишь ободрало кожу на боку Ора. Ноги атланта подломились, и он сел, пряча окровавленное лицо в колени.

К Ору повернулось сразу три копья, но гии, заметив, что внимание врагов отвлеклось, уже взлетали на завал. Защита сломалась. Воины кинулись вслед немногим беглецам.

На улице несколько рабов избивало камнями волка с обрывком ремня на шее. Гии, кроме Ора, присоединились, а ему стало жалко зверя, и он ушел, повернув наугад в одно из деревянных ущелий между домами. Всюду воины распахивали двери, вытаскивали ткани, посуду, незнакомые предметы. Горожане при виде победителей становились на колени, протягивая руки вперед. Ха! Всесильные владыки – чего они стоят без заостренной бронзы и боевых зверей!

Ор открыл одну дверь и заглянул в дом. Свет пожара через высокое окошко освещал неуютную атлантскую землянку. В одном углу стоял кожаный ларь, в другом – слишком высокое ложе, накрытое пестрым ковром из кусочков разного меха. В нишах стен стояли сосуды и непонятные вещи. Вдруг охотничий слух Ора уловил затаенное дыхание. Откинув копьем занавеску возле ложа, он увидел притаившуюся женщину в светлой одежде. Из-за ее спины мальчик лет пяти таращил любопытные глазенки. Мать отталкивала его назад, пытаясь спрятать.

У входа затопали шаги. Приземистый оол забежал в комнату. Увидев, что дом занят, он плюнул в сторону атлантки и скрылся.

Ор опустился на корточки и, улыбаясь, поманил детеныша. В стойбище он, не допущенный к играм молодежи, много возился с малышами и успел по ним соскучиться. А еще было интересно – рождаются дети атлантов сразу краснокожими и узкоглазыми или позже путем колдовства обретают облик, несхожий с людьми.

Мать заслоняла ребенка, но гий осторожно развел ее тонкие руки. Да, это был почти готовый маленький атлант, раскосый, с кожей блестящей, как наконечник копья. Мальчик доверчиво глядел на Ора, а когда тот попробовал оттереть бронзовый цвет с его кожи, засмеялся от щекотки совсем как маленький гий.

Женщина – почти на две головы ниже Ора – все пыталась выхватить сына, но боялась разъярить ужасного дикаря с ледяными глазами и соломенной гривой.

- Воины не закалывают оленят, - сказал ей Ор.

Она не поняла и забормотала что-то умоляющее. Тогда гий нашарил в мешке памяти слово, которым Севзовы атланты что-нибудь хвалили, и сказал его, ткнув пальцем в детеныша. Женщина робко улыбнулась и повторила: «Хороший!»

Ор прислонил копье к стене, подхватил детеныша и, подкинув к потолку, поймал. Мальчик засмеялся и подергал волосы чужака.

Посадив малыша на ложе, Ор окинул взглядом комнату, думая, как живут узкоглазые в этих поднятых над землей деревянных ловушках. Женщина, решив, что воин ищет добычу, метнулась к нише, открыла ящичек из кости и протянула несколько блестящих украшений и связку колец. Юноша с любопытством оглядел звякающие вещицы, но не нашел ничего годного для войны или охоты. А амулет у него уже был.

Положив побрякушки, он взял копье и пошел к двери, но женщина вдруг ухватилась за его куртку и потянула назад. Он обернулся, и узкоглазая обхватила его руками, не пуская из дома.

Ор понял – она ищет в нем защиты от других воинов. Растерянно он ощутил, что прикосновение атлантки приятно ему, и вид ее гладкого лица с темными глазами и припухлым ртом не вызывает отвращения. От нее пахло синими цветами, что растут у моря. А как же ненависть к коварным врагам? Что сказали бы Оз и Гезд! Ор мешкал, как молодой волк перед незнакомым следом. Тут подошел мальчик и тоже потянул Ора в дом.

И он остался, и играл с детенышем, а женщина, все еще опасливо косясь, достала чашу, налила в нее воды, раздула огонь в каменной пещерке у входа. Потом она резала мясо и коренья, делая все не очень ловко, словно малознакомую работу. Ор удивился, что дым не расходится по комнате, а убегает через дыру в стене – еще одно колдовство!

Еду в ярко разрисованной миске женщина поставила на ларь в глубине комнаты. Мясо и жидкость имели острый привкус – странный, но не злой. Для малыша Ор откусывал кусочки, немного пережевывал и совал ему в рот. Тот совсем освоился с пришельцем и вскоре заснул у него на коленях. Женщина робко гладила черные волосы малыша и ободранные веслом руки гия.

Вдруг издалека раздались гулкие удары по щитам и крики вождей, сзывающих разбредшихся по Умизану воинов. Ор вскочил, подхватил копье и топорик. У двери, оглянувшись, он встретил умоляющий взгляд женщины. Тогда гий снял с плеча аркан, разложил его перед входом, что на языке охоты значило: «Добыча имеет хозяина» - и побежал на кожаные голоса щитов.

Ор вышел на забитую воинами площадь и остановился, разглядывая высокое ступенчатое здание с острой крышей, украшенной бронзовыми цветами, в которых плясали отсветы костров. Подошедший Чаз объяснил Ору, что это жилище атлантских духов звездного неба и что Севз велел поставить свой шатер напротив храма. На освещенном кострами возвышении перед входом в здание сидели Севз и атлантка в желтом. Ее лицо было словно выточено из согретого солнцем красноватого камня, на выпуклых, чуть приоткрытых губах играла дерзкая презрительная улыбка. Севз с гордостью оглядывал войско и что-то говорил женщине.

Воинов, несмотря на жертвы Стикса и бои в городе, стало больше. Бывших умизанских рабов выдавала одежда из волокон или грубой шерсти. Одних гиев прибавилось более сотни. Среди рабов были и женщины, которым соплеменники наперебой оказывали знаки уважения. А те, смакуя забытые обычаи, гордо сидели на мягких шкурах, приглядывая избранников, которых назовут своими охотниками.

Когда подбежали последние из гиев, Гонд сказал, что завтра большинство воинов пойдет по верхней тропе к перевалу Ван навстречу остальному войску, чтобы окружить отряд врагов, посланный туда по ложной вести из Керба. Побив их, все придут в Умизан, где будет празднество, потому что Севза берет мужем вон та колдунья по имени Майя, которую Молниеносный отыскал в доме духов Звездного неба.

Видно было, что Гонду, Чазу и другим старым воинам не нравится эта свадебная затея. Но большинство весело приплясывало, предвкушая развлечение. Гонд сказал еще – Севз дает отдых гребцам плотов. Пусть они ходят по городу и выбирают добычу, но не убивают узкоглазых. Так обещал Севз звездной колдунье. А потом, подозвав Ора, вождь хорошо ударил его в грудь и еще раз, потому что придуманные молодым хитрецом привязи спасли не один плот. После такой похвалы матерые воины с уважением смотрели на Ора, а гийские рабыни готовились спорить за такого охотника. Но глупые ноги Ора понесли его к дому, перед которым он положил аркан.

В хранилище с разбитой дверью Ор взял связку сушеного мяса и копченый окорок незнакомого зверя – стыдно возвращаться на стоянку без добычи. Аркан лежал нетронутым. Атлантка сидела возле кожаной лодочки с высокими краями, в которой спал мальчик. Увидев Ора, она обрадовалась и поднесла ему чашу красного напитка – веселого, шутливо покалывающего язык. Потом атлантка опустилась на ложе и поманила Ора.

Юноша давно мечтал о том, как женщина позовет его быть отцом. Но он думал о Зод и других длинноногих, сильных гиянках с волосами как осенний ковыль и глазами цвета льдинок, в которых играет солнце. А позвала его женщина враждебного племени – маленькая, темнолицая и беспомощная. Но по гийским обычаям отказаться – великая обида женщине и всем матерям семьи. Они побьют наглеца и будут гнать от себя, пока он не выпросит прощения у оскорбленной. И Ор наклонился к узкоглазой. Сначала она оставалась чужой, и в глазах ее подрагивал испуг, но потом маленькие руки обняли гия, и в груди его загорелся сильный, добрый огонь, словно залетевший из того неведомого края, куда наугад, блуждая во тьме, бредут заскорузлые от незнания, страха и жестокости, но уже человеческие, души охотников каменного века.

Когда Ор проснулся, женщина подала ему кувшин, такой тонкий, что он не мог быть сделан руками человека. Там было молоко, похожее на оленье, и они выпили его, поочередно поднося кувшин к губам. Коверкая атлантские слова, гий сказал:

- Дай твой имя. Возьми мой имя – Ор.

- Тейя, - ответила женщина, приложив руку к груди. Убрав кувшин, она положила на колени маленький бубен и, ударяя по нему, тихонько запела. Незнакомые слова казались Ору почти понятными, вызывая в памяти то веселый ручей, то тоскующий ветер над снежной тундрой. Может быть, и гийские слова будут понятнее темнолицей, прозвучав в песне? Он спел ей «Олененка, потерявшего мать» и «Вот желтые цветы с вкусными корешками». Женщина чутко слушала, поглаживая пальцами губы.

Мальчуган сидел в своей лодочке, играя крашеными орехами. Словно и не было страшной реки, языков пожара, изорванных смертью тел.

Между гребцами разных племен, одолевшими Стикс, возникло полуосознанное чувство братства. Встречаясь, они не отворачивались, как прежде, а неловко приветствовали друг друга. Ор видел, как синегубый негр и курносый бореец стояли, смущенно смеясь и не зная – потереться щеками по-борейски или хлопать друг друга по ляжкам, как делают котты.

А когда однажды Ор с Чазом шли мимо стоянки сварливых пеласгов, те с гамом окружили их и повели к себе. Гостей с почетом усадили у костра, и трое спасенных ими воинов из рук кормили их жареной рыбой.

- Наверное, мы с тобой не настоящие гии, - вздохнул Чаз, когда они, шатаясь от сытости, продолжили путь.

Ор, вздохнув, согласился с ним.

Он сильно привязался к Тейе и ее сыну, учил атлантские слова, не переставая удивляться жизни узкоглазых. В загоне за домом жили две длинношерстные козы, не похожие на диких. Тейя доила их и кормила сухой травой. По дому бегал колючий зверек, неизвестный гиям, и требовал молока.

Многое было непонятно, но Ор решил не ломать голову. Все равно скоро в путь.

Испуская победные крики, вернулось войско с верхней тропы. Впереди ехали Севз и Гехра. Борейская мать кидала косые взгляды на мужа, а тот торопил коня к храму.

Севз, сойдя с коня, поднялся по ступеням храма. Гехра, красная от злости, шла следом. Навстречу победителю вышла жрица. Севз, раздвинув руки, подтолкнул женщин друг к другу. На миг соприкоснувшись, они тут же отшатнулись. Севз захохотал.

С утра началось празднество. Старейшины отмеряли каждому по три горсти некты. Гии плясали танец токующей куропатки, либы изображали львиные прыжки, котты покатывались со смеху, глядя, как двое нагих, натертых жиром силачей норовят свалить друг друга.

Отдельно сидели атланты. Ор не увидел среди них Тейи. Она появилась неожиданно – в оранжевой одежде, с поющим луком в руке. Старик поднес ей чашу, и Тейя запела. Казалось невозможным, что в хрупком теле живет такой крылатый голос. Песня была тревожной, как души людей, несущих жизнь на кончике копья.

После Тейи на площадку вышел неуклюжий, заросший рыжими кудрями Арфай, влюбленный в Севза и поклоняющийся земле бродячий певец из дальнего эгейского рода. Ор пару раз уже слышал на привалах его странные, возвышенные песни. Вождей Арфай называл богами, их имена произносил на свой лад и был убежден, что раз они породнились, то, значит, все стали потомками Подпирающего и знаменитой бореянки. Певец ударил в маленький бубен и начал широким раскатистым голосом повествовать о том, как Рея родила Хроану (он пел «Крону») светлых детей:

…Деву – Гестию, Деметру и златообутую Геру, Славного мощью Аида, который живет под землею, Жалости в сердце не зная, и шумного Энносигея И промыслителя Зевса, отца и бессмертных и смертных… Каждого Крон пожирал, лишь к нему попадал на колени Новорожденный младенец из матери чрева святого; Сильно боялся он, как бы из славных потомков Урана Царская власть над богами другому кому не досталась. Знал он от Геи-Земли и от звездного Неба-Урана, Что суждено ему свергнутым быть его собственным сыном, Как он сам ни могуч, - умышленьем великого Зевса. Вечно на страже, ребенка, едва только на свет являлся, Тотчас глотал он. А Рею брало неизбывное горе…

Арфай бросил бубен, вцепился руками в волосы и горестно закачался. Потом, обратив лицо вверх, снова затараторил, отбивая такт:

Только лишь время родить наступило ей младшего сына, В Ликтос послали ее, плодородную критскую область… Быстрою черною ночью сначала отправилась в Дикту С новорожденным богиня, и на руки взявши младенца, Скрыла в божественных недрах земли, в недоступной пещере, На многолесной Эгейской горе, средь чащи тенистой. Камень в пеленки большой завернув, подала его Рея Мощному сыну Урана. И прежний богов повелитель В руки завернутый камень схватил и в желудок отправил. Злой нечестивец! Не ведал он в мыслях своих, что остался Сын невредимым его в безопасности полной, что скоро Верх над отцом ему взять предстояло руками и силой… Начали быстро расти и блестящие члены и сила Мощного Зевса-владыки. Промчались года за годами… Братьев своих и сестер Уранидов, которых безумно Вверг в заключенье отец, на свободу он вывел обратно. Благодеяний его не забыли душой благодарной Братья и сестры и отдали гром ему вместе с палящей Молнией: прежде в себе их скрывала Земля великанша…

По сути дела, только гии улавливали смысл песни, но из уважения к вдохновленному духами певцу воины и гости прислушивались к его голосу. Ор видел, как Гезд, наклонившись к Гехре, тихо переводит ей слова Арфая. Гехра в ответ то смеялась, то хмурилась. Но вот началось самое главное. Арфай, протянув бубен к Севзу и патетически потрясая им, начал запев следующей части:

- Майя, Атлантова дочерь, взошла на священное ложе к Зевсу… - зарокотал он и осекся, потому что Гехра проворно вскочила и заткнула ему рот недоеденным куском конины.

Получив эту щедрую награду богини, Арфай с подарком в зубах поспешно скрылся. Воины дружным смехом одобрили шутку Гехры, и на площадке вновь начались танцы.