Все выяснилось почти тотчас. Когда Коттер маневрировал со своим грузом по нижней площадке, солнечный луч из окна высветил наклейку на чемодане. Даже с верхнего этажа леди Хелен разглядела черную надпись: Д.Коттеру/С.Ш.А. Итак, Дебора возвращается, и, судя по всему, очень скоро. А Сент-Джеймс как ни в чем не бывало поглощен своими волокнами и стеклами. Он наклонился над микроскопом, регулируя фокус.

Леди Хелен спустилась вниз по лестнице, но Коттер отмахнулся от нее.

— Я сам, — проговорил он. — Не утруждайте себя.

— А я хочу утруждаться. Как вы.

Коттер улыбнулся, ведь им-то двигала отцовская любовь к дочери, о чем леди Хелен, естественно, знала; он отдал гостье широкий плоский пакет, который пытался удержать под мышкой, но чемодан оставил в своем ведении.

— Дебора возвращается домой? — тихо спросила леди Хелен.

— Возвращается. Сегодня, — так же тихо ответил Коттер.

— Саймон ничего не говорил.

Коттер покрепче ухватил чемодан.

— Неудивительно, правда? — мрачно отозвался Коттер.

Одолев последний лестничный пролет, Коттер втащил чемодан дочери в ее спальню, находившуюся слева, тогда как леди Хелен помедлила на пороге лаборатории. Она прислонила пакет к стене и задумчиво постучала по нему, не сводя взгляда со своего друга. На Сент-Джеймса это не произвело впечатления.

Такое поведение казалось ему самым эффективным. Рабочие столы и микроскопы стали для него надежной защитой от всех, а постоянная работа — наркотиком, заглушавшим боль потери. Оглядевшись, леди Хелен вдруг поняла, что лаборатория из центра профессиональной жизни Сент-Джеймса превратилась в его убежище. В большой комнате стоял слабый запах формальдегида, на стенах висели анатомические таблицы, диаграммы, полки, на полу скрипели доски, потолок был стеклянным, и молочно-белое теплое солнце казалось здесь безликим. Все пространство внутри было уставлено поцарапанными столами, высокими табуретами, микроскопами, компьютерами и другим оборудованием для исследования всего — от крови до пуль. В боковой стене была дверь, что вела в темную комнату Деборы Коттер. Она оставалась запертой все годы отсутствия Деборы, и леди Хелен не представляла, как поступит Сент-Джеймс, если дверь вдруг распахнется и ему не удастся избежать попытки Деборы вновь завладеть его сердцем.

— Саймон, сегодня возвращается Дебора. Почему ты не сказал мне?

Сент-Джеймс вынул стеклышко из микроскопа и заменил его другим, настроив микроскоп на большее увеличение. Через пару минут он сделал короткую запись.

Перегнувшись через стол, леди Хелен выключила микроскоп.

— Она возвращается домой, а ты за весь день ни разу не упомянул об этом. Почему, Саймон? Ответь мне.

Не произнося ни слова, Сент-Джеймс довольно долго смотрел куда-то мимо нее.

— Коттер, в чем дело?

Леди Хелен обернулась. В дверях, хмурясь и вытирая лоб белым носовым платком, стоял Коттер.

— Вам не надо ехать в аэропорт, мистер Сент-Джеймс, — торопливо проговорил он. — Лорд Ашертон встретит ее. И я тоже. Он звонил час назад. Мы обо всем договорились.

Ответом Коттеру было тиканье настенных часов, пока откуда-то с улицы не послышался яростный младенческий вопль.

Сент-Джеймс пошевелился на своем табурете:

— Отлично. Лучше не придумаешь. У меня полно работы.

Ничего не понимавшей леди Хелен хотелось кричать от возмущения. Одно ей все же было ясно — жизнь круто переменилась. Не зная, кому задать свои вопросы, она переводила взгляд с Сент-Джеймса на Коттера и обратно, однако выражение их лиц предостерегало ее от излишней торопливости. И все же Коттеру как будто было что сказать. Он ждал, когда Сент-Джеймс что-нибудь произнесет и это позволит ему расширить границы откровенности. Но Сент-Джеймс ограничился тем, что пригладил непослушные волосы, после чего Коттер переступил с ноги на ногу и сказал:

— У меня еще есть дела.

Он кивнул головой и вышел из лаборатории, сгорбившись, словно все еще нес чемодан, и устало передвигая ноги.

— Как это понимать? — спросила леди Хелен. — Томми будет встречать Дебору в аэропорту? Почему Томми? Почему не ты?

Вопросы были резонные. Томас Линли, лорд Ашертон, был старым другом Сент-Джеймса и леди Хелен, отчасти и коллегой, поскольку последние десять лет служил в отделе расследования уголовных преступлений Нью-Скотленд-Ярда. И в том, и в другом качестве он был частым гостем в Чейн-Роу-хаус, но когда, спросила себя леди Хелен, он сумел познакомиться с Деборой настолько близко, чтобы встречать ее в аэропорту? Вот так запросто позвонить ее отцу, словно он приходится… так кем же, черт побери, Томми приходится Деборе?

— Он навещал ее в Америке, — сказал Сент-Джеймс. — Много раз. Разве он не говорил тебе?

— Боже мой. — Леди Хелен была в замешательстве. — Откуда ты знаешь? Во всяком случае, не от Деборы. А Томми знает, что ты всегда…

— Коттер сказал в прошлом году. Думаю, его как отца некоторое время мучили сомнения относительно намерений Томми.

Этот сухой немногословный комментарий сказал леди Хелен куда больше, чем если бы Сент-Джеймс позволил своим чувствам вылиться наружу, и она всей душой рванулась ему навстречу:

— Наверно, это было ужасно, я говорю о трех последних годах, когда ее тут не было?

Сент-Джеймс придвинул к себе другой микроскоп и долго, самым тщательным образом стирал пылинку, которая никак не желала подчиниться ему.

Тем временем леди Хелен не сводила с него внимательного взгляда, отлично понимая, что уходящее время в сочетании с его проклятым нездоровьем с каждым годом все больше лишали его уверенности в себе как в мужчине. Ей хотелось сказать ему, что он не прав. Ей хотелось сказать ему, что все это его выдумки. Однако это выглядело бы почти как жалость, а у нее не было ни малейшего желания причинять ему лишнюю боль.

Стукнула парадная дверь, избавив Сент-Джеймса от необходимости отвечать. Потом послышались быстрые шаги. Одолеть три этажа без единой передышки и с такой скоростью мог лишь один человек.

— Похоже, Сидни вернулась, — произнес Сент-Джеймс за несколько мгновений до того, как его младшая сестра буквально влетела в лабораторию.

— Так и знала, что ты здесь, — объявила Сидни Сент-Джеймс, целуя брата в щеку. — Мне нравится твое платье, Хелен, — усевшись на табурет, проговорила она вместо приветствия, обращаясь к приятельнице брата. — Новое? Как ты умудряешься выглядеть такой свежей в четверть пятого?

— Уж коли мы заговорили о свежести…

Сент-Джеймс не без удивления рассматривал довольно странный наряд сестры. Сидни рассмеялась:

— Кожаные брюки. О чем ты подумал? У меня была еще и шуба, но я оставила ее у фотографа.

— Не слишком ли тепло для лета? — спросила леди Хелен.

— Ужасно, правда? — весело согласилась с ней Сидни. — Меня с десяти часов утра продержали на мосту Альберта в кожаных штанах и шубе. Больше на мне ничего не было. И еще я с шофером сидела на крыше такси 1951 года — не могу понять, откуда берутся такие манекены. Глядел на меня, как извращенец. Ах да, еще немножко au naturel тут, там. Если уж совсем честно, то моего au naturel. Шоферу только и нужно было, что смотреть на меня, изображая Джека Потрошителя. Рубашку я позаимствовала у одного из осветителей. Потом нас осчастливили перерывом, и я подумала, почему бы мне не нанести визит братику. — Она с любопытством оглядела комнату. — Уже пятый час. Где чай?

Сент-Джеймс кивнул на пакет, который леди Хелен оставила прислоненным к стене:

— Сегодня мы не в форме.

— Сид, вечером прилетает Дебора, — сказала леди Хелен. — Ты знала?

Сидни просияла:

— Наконец-то! Это ее? Отлично! Посмотрим.

Она соскочила с табурета, потрясла пакет, словно это был преждевременный рождественский подарок, и стала сдирать обертку.

— Сидни, — попытался остановить сестру Сент-Джеймс.

— Да ну. Ты же знаешь, она никогда не против. — Сидни развернула коричневую бумагу и, развязав шнурки на черном портфолио, достала верхний портрет. Внимательно вглядевшись в него, присвистнула сквозь зубы. — Господи, она еще никогда так хорошо не работала.

Сидни протянула фотографию леди Хелен, а сама стала смотреть следующую.

Я в ванне. Так было написано небрежным почерком внизу. На фотографии оказалась сама обнаженная Дебора, повернутая в три четверти к фотоаппарату. Композиция была тщательно продумана: неглубокая ванна, наполненная водой, нежный изгиб позвоночника, рядом стол с кувшином, головными щетками, расческой, проникающий в комнату свет падает на левую руку, левую ногу и левое плечо. С помощью фотоаппарата, изобразив себя как модель, Дебора скопировала «Ванну» Дега. Это было очень красиво.

Леди Хелен подняла взгляд на Сент-Джеймса, который кивнул вроде бы одобрительно, а потом вернулся к своим микроскопам и принялся что-то искать в бумагах.

— Вы знали? Неужели вы не знали? — нетерпеливо спрашивала Сидни.

— Что? — переспросила леди Хелен.

— Что у Деборы роман с Томми. С Томми Линли! Мне сказала мамина кухарка. Хотите верьте, хотите — нет. Судя по ее словам, Коттер против. Правда, Саймон, ты должен поговорить с Коттером. И с Томми тоже. С его стороны нечестно закрутить с Деб, не посоветовавшись со мной. Кстати. — Она вновь уселась на табурет. — Мне надо рассказать вам о Питере.

Леди Хелен с облегчением вздохнула, когда Сидни переменила тему.

— О Питере? — переспросила она, поощряя Сидни продолжать.

— Представляете, — Сидни развела руками, нарочито драматизируя сцену, — Питер Линли и фея ночи — вся в черном, с гривой черных волос, ну прямо туристка из Трансильвании — были застуканы в Сохо flagrante delicto! [1]

— Брат Томми? — уточнила леди Хелен, зная способность Сидни все запутывать. — Не может быть. Ведь он на все лето уехал в Оксфорд, разве нет?}

— Оказалось, он занимается куда более интересными делами, чем учеба в университете. К черту историю, литературу, искусство.

— Сидни, о чем ты говоришь? — спросил Сент-Джеймс, когда она спрыгнула с табурета и стала, как щенок, красться по комнате.

Включив микроскоп леди Хелен, Сидни заглянула в него:

— Боже мой! Что это?

— Кровь, — ответила леди Хелен. — Так что с Питером Линли?

Сидни поправила резкость.

— Это было… подождите… В пятницу вечером. Да, правильно, потому что на пятницу у меня была назначена вечеринка в Уэст-энде, и тогда-то я видела Питера. Он катался по земле. Дрался с проституткой! Как вы думаете, Томми понравится, когда он узнает об этом?

— Уже целый год Томми нет покоя с Питером, — сказала леди Хелен.

— Еще бы! — Сидни жалобно поглядела на брата. — Чай все-таки будет? Еще есть надежда?

— Надежда есть всегда. Заканчивай со своей историей.

Сидни скривилась:

— Это почти все. Джастин и я случайно наткнулись на Питера, который в темноте дрался с женщиной. Он бил ее по лицу, словно так и надо, и Джастин оттащил его. А женщина — вот что немного странно — вдруг стала смеяться. Наверно, это была истерика. Но прежде, чем мы смогли удостовериться, так это или не так, она убежала. Питера мы отвезли домой. У него жалкая квартирка в Уайтчепел. А на лестнице, Саймон, его поджидала желтоглазая девица в вонючих джинсах. — Сидни пожала плечами. — Как бы то ни было, Питер ни слова не сказал мне ни о Томми, ни об Оксфорде. Наверно, ему было стыдно. Уверена, меньше всего он ожидал увидеть знакомых, когда воевал на темной улице.

— А ты что там делала? — спросил Сент-Джеймс. — Это Джастин привез тебя в Сохо?

Сидни отвела взгляд.

— Как ты думаешь, Деб пофотографирует меня? Теперь, когда я постриглась, мне надо делать новый портфолио. Ты ничего не сказал, Саймон, а ведь теперь у меня волосы короче, чем у тебя.

Однако не так просто было отвлечь внимание Сент-Джеймса.

— Разве ты не рассталась с Джастином Бруком?

— Хелен, что ты думаешь о моей прическе?

— Так как насчет Брука, Сид?

Взглядом извинившись перед леди Хелен, Сидни вновь повернулась к брату. Внешнее сходство брата и сестры было поразительным: одинаковые черные вьющиеся волосы, одинаковые худощавые лица с орлиным профилем, одинаковые голубые глаза. Вот только зеркало было кривым. С одной стороны живое подвижное лицо, с другой — смиренная отстраненность. Они были как до и после, как прошлое и будущее, соединенные неразрывными узами крови.

И все-таки Сидни попыталась это опровергнуть.

— Не изображай наседку, Саймон.

***

Звон будильника разбудил Сент-Джеймса. Три часа ночи. Довольно долго — в полусне — он соображал, где находится, пока боль в шее не разбудила его окончательно. Поерзав в кресле, он медленно встал, с трудом управляясь с затекшим телом. Осторожно потянулся и подошел к окну, чтобы поглядеть на Чейн-Роу.

Лунные лучи посеребрили листья на деревьях, коснулись отреставрированных домов напротив, музея Карлейля, церкви на углу. В прошедшие несколько лет здесь случился настоящий ренессанс, перенесший все пространство на берегу реки из богемного прошлого в неведомое будущее. Сент-Джеймсу это было по душе.

Он вернулся в кресло. Рядом на столике стояла рюмка, в которой было немножко бренди. Сент-Джеймс выпил ее, выключил лампу и вышел из кабинета, держа путь по узкому коридору в направлении лестницы.

По ступенькам он шел медленно, волоча больную ногу и наваливаясь на перила. С раздражением покачал головой из-за своего нелепого кривляния по поводу возвращения Деборы.

Коттер уже несколько часов как вернулся из аэропорта, но его дочь задержалась всего на несколько минут и носа не показала из кухни. Сидя в своем кабинете, Сент-Джеймс слышал ее смех, голос ее отца, лай собаки. Ему было легко представить, как кот спрыгнул с подоконника, чтобы поздороваться с ней. Воссоединение семьи продолжалось около получаса. А потом вместо Деборы у него в кабинете появился Коттер и неловко сообщил, что Дебора уехала вместе с лордом Ашертоном. С Томасом Линли. Со старым другом Сент-Джеймса. Смущение Коттера из-за поведения дочери лишь усугубило и без того непростую ситуацию.

— Она сказала, что ненадолго, — пробормотал Коттер. — Сказала, что сразу вернется. Сказала, что…

Сент-Джеймс хотел остановить его, но не мог придумать предлог. В конце концов ему пришло в голову объявить, что уже поздно и пора спать. После этого Коттер оставил его в покое.

Понимая, что ему не заснуть, Сент-Джеймс остался в кабинете и взял в руки научный журнал. Шли часы, он ждал возвращения Деборы. Умом он понимал, что в их встрече нет никакого смысла. А сердце не желало ничего понимать и не давало покоя нервам.

Вот идиотизм, думал он и продолжал восхождение по лестнице. Более того, подчиняясь сердцу, которое противостояло уму, он направился не в свою спальню, а в Деборину — на последнем этаже. Дверь была открыта.

Спальня Деборы представляла собой маленькую комнатку с разнородной обстановкой. Старый дубовый шкаф на ненадежных ножках, но с любовью отреставрированный, стоял у стены. Под стать ему дубовый стол украшала белликская ваза с розовыми краями. Выцветший овальный коврик, связанный матерью Деборы ровно за десять месяцев до смерти, лежал на полу. У окна — узкая железная кровать, в которой Дебора спала еще ребенком.

Три года, пока Деборы не было, Сент-Джеймс не входил в эту комнату. Да и сейчас он сделал это с неохотой, но все же подошел к открытому окну, на котором ночной ветерок теребил белые занавески. Даже на такую высоту долетал легкий аромат цветов из сада.

Пока Сент-Джеймс наслаждался запахами ночи, серебристый автомобиль выехал из-за угла Чейн-Роу на Лордшип-плейс и остановился возле старых садовых ворот. Сент-Джеймс узнал «Бентли» и мужчину за рулем, который повернулся к молодой женщине, сидевшей рядом, и обнял ее.

Луна, освещавшая улицу, осветила и автомобиль, и Сент-Джеймс, не в силах пошевелиться и отойти от окна, даже если бы хотел — а он не хотел, — смотрел, как светловолосый Линли наклоняется к Деборе. Она подняла руки, провела ими по его волосам, потом по его лицу и притянула голову Линли к своей шее, к своей груди.

Сент-Джеймс заставил себя перевести взгляд на сад. Гиацинт, живокость, бурачок, мысленно произносил он. Нужно что-то делать с южноафриканскими лилиями. Пора привести сад в порядок. Надо заняться им. Нет, смешно думать, что сад излечит его от сердечной боли.

Дебору он знал с самого ее рождения. Она выросла членом небольшой семьи в Челси, будучи дочерью полуняньки, полуслуги, полунаперсника, полудруга Сент-Джеймса. В самые тяжелые времена она была постоянно рядом с ним, и ее присутствие не раз спасало его от отчаяния. А теперь…

Она сделала свой выбор, думал он и пытался убедить себя, что ему это безразлично, что он в состоянии это принять, что, потеряв ее, он может жить как ни в чем не бывало дальше.