Третий рейх во взятках. Воровство и бардак немцев

— Лойсль! Лойсль! — крикнул я. — Что с тобой? Почему ты такой странный?

— Знаешь, — сказал он, — я был сейчас дома, у своей жены. Я думал, это она меня позвала. Она была так счастлива, смотрела на меня такими сияющими глазами, что я думал, она меня съест от любви. Только бы увидеть ее, только бы вернуться.

К великому сожалению, он не вернулся домой. Лойсль умер 5 месяцев спустя, превратившись в дрожащий скелет, совершенно опустошенный морально. Я часто думал о том, каким он был чудесным человеком и насколько не по силам оказались ему экстремальные условия. У меня все сложилось не так уж плохо. Я давно привык к голоданию».[74]

«Прекрасным парнем» был Лойсль из Граца, унтер-офицер из отдела снабжения, имевший достаточно пищи. В страшные для подавляющего большинства немецких солдат, далеких от отдела снабжения и высоких штабов, месяцы голода в окружении сохранил этот «чудесный человек» свои 95 килограммов при росте 1 м 75 см. Да за чей же это счет? Сколько же «паек» немецкого солдата-окопника пожирал он ежедневно, чтобы сохранить упитанность в Сталинградском «котле»?

А в плену Лойсль лишился своего вкусного и питательного отдела снабжения. Оторвали его красноармейцы от родной кормушки. Можно сказать, восстановили социальную справедливость среди немецких солдат. И через пять месяцев плена превратился он в дрожащий скелет и умер.

Что любопытно, у Франца Заппа совершенно нет естественной в такой ситуации ненависти к так хорошо устроившемуся за чужими спинами снабженцу. Нет злорадства — а теперь и ты поголодай, как мы голодали. Возможно, дело было в том, что австриец Запп испытывал особые чувства к соотечественнику-австрийцу (Грац — город в Австрии).

Ничего удивительного в том, что кто-то обворовывает доблестных солдат рейха, он не видел. Привык к такому.

«Пятнадцать месяцев я прослужил рядовым, из них двенадцать воевал на фронте, оставаясь рядовым радистом. Нежданно-негаданно до нас дошли слухи о том, что наши офицеры и младшие чины присваивали предназначенные нам продовольственные товары: шоколад, сухофрукты, водку, ликеры и т. д. и посылали все это домой или использовали сами. Вскоре вся верхушка роты была отстранена от должностей и направлена в резервную часть. Как мы потом узнали, там их всех повысили в звании. Только унтер-офицер по снабжению должен был на три недели задержаться на фронте, а затем уже отправиться в тыл, такое у него было наказание».[75]

Сам Запп считал большой личной удачей, что в окружение он попал уже как следует отощавшим: «У меня все сложилось не так уж плохо. Я давно привык к голоданию, так как попал в «котел» после лечения от тяжелой дизентерии. Она была моим несчастьем и в то же время удачей. Вряд ли я вернулся бы домой относительно здоровым, если бы не тяжелые испытания, которые закалили и сформировали меня».[76]

Дизентерия как удача, позволившая выжить, — это как-то неожиданно. Но может быть, Франц Запп прав, и выжил он именно благодаря этому?

«Никого к жратве близко подпускать нельзя»

Надо отметить, что зачастую близкое знакомство с нравами боевых союзников оказывало определенное разлагающее влияние на немецких солдат и офицеров. При всех недостатках деятельности немецких интендантов, при том, что в германской армии шел процесс морального разложения, до реалий, существующих у их союзников, например, румынских, было далеко.

Вот как командир немецкого саперного батальона Гельмут Вельц вспоминал о «сталинградских» румынах, с которыми свела его военная судьба:

«На следующее утро передо мной стоят два джентльмена в высоких зимних румынских шапках. Это командиры двух подчиненных мне, румынских рот. Их окутывает целое облако одеколона. Несмотря на усы, выглядят они довольно бабисто. Черты их загорелых лиц, с пухлыми бритыми щеками, расплывчаты. Мундиры аккуратненькие и напоминают не то о зимнем спорте, не то о файф-о-клоке или Пикадилли: покрой безупречен, сидят как влитые, сразу видно, что шили их модные бухарестские портные. Поверх мундиров овчинные шубы.

Через несколько минут спускаемся по склону обрыва, и вот уже стоим среди румын. Кругом, как тени, шныряют исхудалые солдаты — обессиленные, усталые, небритые, заросшие грязью. Мундиры изношенные, шинели тоже. Повязки на головах, ногах и руках встречаются нам на каждом шагу — лицо доктора выражает отчаяние. Повсюду, несмотря на явную физическую слабость, работают, строят жилые блиндажи, звенят пилы, взлетают топоры. Другие рубят дрова: их потребуется много, чтобы нагреть выкопанные в промерзшей земле ямы и растопить лед на стенах. Сворачиваем за угол, и я останавливаюсь как вкопанный. Глазам своим не верю: передо мной тщательно встроенная, защищенная с боков от ветра дощатыми стенами, дымящаяся полевая кухня, а наверху, закатав рукава по локоть, восседает сам капитан Попеску и в поте лица своего скалкой помешивает суп. От элегантности, поразившей меня утром, нет и следа. Только щекастое лицо осталось прежним — впрочем, это и не удивительно, когда можешь залезать в солдатские котелки. Попеску так увлекся поварской деятельностью, что замечает нас, только когда мы подходим вплотную к котлу. Он спрыгивает на снег, вытирает руки о рабочие брюки и объясняет свое странное поведение: «Приходится браться самому. В такое время никого к жратве близко подпускать нельзя»…»[77]

Немецким офицерам все-таки не приходило такое в голову.

Но окончательно Вельц понял, кого военная судьба послала ему в подчиненные, после того как узнал об одной интересной причуде Попеску.

«Румынским крестьянским парням нет ни минуты покоя, они заняты с утра до ночи. Они не только должны обслужить и ублажить своих командиров роты и взводов, но раздобыть для них самые немыслимые вещи, чтобы создать в офицерских блиндажах уют. Больше того, целые взводы заняты делом, до которого не додумается обыкновенный смертный.

Попеску — старый наездник-спортсмен, а потому не может разлучиться со своей скаковой кобылой Мадемуазель. Он ведет ее с собой в обозе с позиции на позицию, из Румынии на Дон, а с Дона к нам. Где бы ни находилась его рота, благородное животное должно питаться, причем получше, чем рядовой его роты. Сегодня 40 солдат заняты постройкой специальной конюшни для любимицы капитана. В ней просторнее и теплее, чем в любом убежище для солдат. Там стоит кобыла, такая же усталая и исхудавшая, как и любое живое существо в «котле», но с нее ни днем ни ночью не спускает глаз специальный конюх, который обязан смотреть, чтобы с любимицей командира ничего не случилось».[78]

Уберечь нежно любимую Мадемуазель Попеску все-таки не смог — ее съели его изголодавшиеся солдаты, несмотря на все усилия выделенного для ее охраны конюха. К сожалению, Вельц не написал, какому именно наказанию подверг румынский капитан конюха.

Относились немцы к румынам соответственно. Английский историк Энтони Бивор так описал германо-румынское разбирательство после сталинградской катастрофы:

«В бункере Гитлера маршалу Антонеску, самому преданному союзнику вермахта, пришлось выслушать гневную тираду фюрера, считавшего, что именно румынские части виноваты в катастрофе. К чести Антонеску, следует заметить, что он ответил Гитлеру тем же. Накричавшись всласть, диктаторы помирились. Однако их примирение никоим образом не отразилось на подчиненных им войсках. Румынские офицеры негодовали, что немцы пропустили все их призывы и предупреждения мимо ушей. Командование вермахта в свою очередь обвиняло румын, что те, показав противнику спину, навлекли на них беду. Неприглядные стычки и даже драки между отдельными группами случались повсеместно. После перебранки с Антонеску даже Гитлер вынужден был признать необходимость восстановления хороших отношений с союзниками. Был издан приказ, предписывающий «пресекать любые проявления критики действий румынских офицеров».[79]

Румынский диктатор, не ограничившись скандалом в бункере Гитлера, был вынужден и фельдмаршалу Манштейну письменную жалобу прислать.

«… Н епосредственным поводом для письма Антонеску ко мне была жалоба на то, что немецкие учреждения, а также отдельные офицеры и солдаты повинны в оскорбительных высказываниях и действиях против румын. Хотя такие происшествия были вполне понятны в связи с последними событиями и неудачами многих румынских частей, я, разумеется, сразу же принял решительные меры. Подобные действия могли только повредить общему делу, как бы ни хотелось понять бешенство немецких солдат, которые видели себя попавшими в беду по вине их соседей»,[80] — вспоминал Манштейн.

Но никакие приказы не могли заставить немцев поддерживать хорошие отношения с этими союзниками. Интересное свидетельство о нравах румынских оккупантов и их взаимоотношениях с немцами есть в воспоминаниях партизана Николая Овсянникова. Вот что сказано о незадачливых союзниках Гитлера у него в мемуарах:

«Если считать, что румыны боялись немцев как огня — этого мало! Немцы считали, что румыны стали их союзниками в борьбе с большевиками по дикой нелепости. Они презирали их не меньше, чем нас, русских, и не терпели рядом с собой. «Zigeuner!» (цыгане) — только так и не иначе звали они румын. Дом, двор, в котором на постое были немцы, румыны обходили далеко стороной. Чуть что — немец кулаком в морду!»[81]

В советском плену румыны получили возможность свести счеты с относившимися к ним с презрением немецкими союзниками. Воюя хуже немцев, они оказались намного лучше приспособленными к выживанию в условиях плена. Здесь румыны могли смотреть на немцев сверху вниз, поменявшись с ними ролями.

Бортрадист бомбардировщика Клаус Фритцше, по опыту шестилетнего пребывания в советских лагерях для военнопленных, назвал румын «фракцией лагерных властителей, которая работала преимущественно в кухне и на ее периферии». Вот, например, что происходило, по его воспоминаниям, в 1945 году в лагере для военнопленных, расположенном к северу от Дзержинска. Здесь военнопленные разных национальностей занимались добычей торфа. Точнее, торф добывали главным образом немцы, а власть во внутрилагерном самоуправлении захватили румыны и сербы-изменники, воевавшие на стороне немцев. Немцы на общих работах торф добывают, а их балканские союзники в это время «блатуют» с командным составом МВД, сообща занимаясь кражей и разбазариванием продовольственных продуктов и обмундирования погибших, которых похоронили нагими. Ни один из немцев не владеет русским языком. Жаловаться некому. Около 80 % немецких пленных — дистрофики…

Около одной трети начального состава заключенных этого лагеря погибло за пять месяцев. От такой жизни среди немецких пленных возникло движение под лозунгом: «Долой сербско-румынскую мафию!» Переломить ситуацию удалось с помощью немца родом из Румынии, прекрасно знавшего румынский язык, балканские и советские нравы.

Хитрый румынскоподданный немец сумел «подставить» лагерных «аристократов».

«Однажды ночью, спустя два месяца после окончания карантина, за забором зоны начал подниматься шум. Гул автомашин и два выстрела. В свете прожектора перед складской землянкой движется толпа людей в форме войск МВД Затем машины удаляются и наступает тишина. Информация о том, что же произошло той ночью, просочилась к нам не скоро…

Через год я узнал, что наш «премьер-министр» имел контакты с вышестоящими органами ГУПВИ (Государственного управления внутренней инспекции). Ему удалось информировать «кого следует» о запланированной крупной краже продовольствия и обмундирования, организованной начальством лагеря в сотрудничестве с «самоуправленческой» верхушкой. Интернациональная группа воров попала в засаду».[82]

Только после этого положение немецких пленных стало улучшаться…

«Ручной багаж» пленных генералов

В общем-то, в немецкой армии, при действительно прекрасной организации, все-таки действовала неизбежная, видимо, в любой военной структуре закономерность, сформулированная Ярославом Гашеком в бессмертной книге «Похождения бравого солдата Швейка»: «Когда… солдатам раздавали обед, каждый из них обнаружил в своем котелке по два маленьких кусочка мяса, а тот, кто родился под несчастливой звездой, нашел только кусочек шкурки. В кухне царило обычное армейское кумовство: благами пользовались все, кто был близок к господствующей клике. Денщики ходили с лоснившимися от жира мордами. У всех ординарцев животы были словно барабаны».[83]

Надо отметить, что немецкие воспоминания о воровстве их интендантов подтверждаются и наблюдениями представителей советской стороны во время капитуляции 6-й армии. Победители заметили, что при крайней истощенности большинства пленных некоторые из них «были в полном теле, карманы набиты колбасой и другой снедью, по-видимому оставшейся после распределения «скудного пайка».[84]

Что бы сказали обладатели колбаски по поводу рассуждений астафьевского советского солдата о том, как они-де «не обкрадут, не объедят свово брата немца — у их с этим делом строго»? Наверное, весело посмеялись бы над такой наивностью красноармейца. Он слишком хорошо думал о немецких тыловиках.

Но припрятанная колбаса в карманах — это так, добыча мелкой сошки, что называется, «по Сеньке и шапка». О генералах тоже не следовало бы слишком хорошо думать.

Вот чем часть из них была озабочена накануне капитуляции: «Однако генералы, которые фактически уже никем не командуют, снова затевают бесконечные дискуссии о том, что их ждет в плену. Одновременно они начинают отбирать вещи, которые можно будет взять с собой в плен. При этом понятие «совершенно необходимое» оказывается весьма растяжимым. Один относит сюда французский коньяк, специальный шоколад для летчиков, несессер; другой хочет отправиться в плен с пятью чемоданами и многочисленным мелким ручным багажом и притом делает вид, что это само собой разумеется. Поражает хладнокровие советской стороны, которая сначала соглашается и с таким необычным поведением».[85] К омандир 8-го армейского корпуса генерал Гейтц подписал приказ по корпусу, в котором было сказано: «Каждый, кто пожелает капитулировать, будет расстрелян! Каждый, кто выбросит белый флаг, будет расстрелян! Каждый, кто поднимет сброшенные с самолета хлеб или колбасу и не сдаст их, будет расстрелян!» Ровно через двое суток этот генерал со всем своим далеко не маленьким багажом сдался в плен.

Надо, конечно, признать, что не все немецкие генералы вели себя как Беслер, Пиккерт, Гейтц и им подобные.

Попрощавшись с сыном-лейтенантом, покончил жизнь самоубийством генерал Штемпель.

Генерал-лейтенант фон Гартман, командир 71-й пехотной дивизии, сказал: «Я намерен самое позднее завтра пойти к моим пехотинцам на передовую. В их рядах и среди них встречу я смерть. Плен для генерала — бесчестье».

Он не был болтуном, этот генерал, дивизия которого в 1940 году взяла северные форты Вердена — Во и Дуомон. Ее вполне заслуженно прозвали «везучей». Но ее везение кончилось в Сталинграде.

Фон Гартман действительно пошел на передовую, встал на железнодорожной насыпи и принялся стрелять в наступающих красноармейцев. Искал смерти в бою — и нашел ее. В вермахте не все генералы на него походили.

Но вернемся к генералам-«барахольщикам». Надо отметить, что трогательнейшая забота о своем личном имуществе в плену была свойственна многим немецким генералам.

Например, генерал Фридо фон Зенгер, сдавшийся союзникам в Италии, в своих мемуарах с надлежащей серьезностью написал о невероятных страданиях, перенесенных им в плену: «В конце лета 1945 года большинство из нас, то есть тех, кто не был в ожидании предъявления обвинения, погрузили в поезд и отправили на север. Из личных вещей у меня сохранились еще резиновая ванна, немного чая и спиртовка. На перевале Бреннер я принял ванну, поставив ее на путях между рельсами, благо рядом нашлась вода, а потом разделил свой чай с одним товарищем.

В Хайльбронне мы сошли с поезда и прошли пешком утомительный путь до нового лагеря. У нас не было сил тащить свой багаж, а охранники угрожали нам. Я оставил дорожный сундук прямо на дороге и почувствовал себя изгнанником, лишенным всего. Увидев наше состояние, девочка лет десяти-двенадцати расплакалась».[86]

И этот человек, командуя 17-й танковой дивизией, должен был в декабре 1942 года пробиться к Паулюсу! В 1944 году под его командованием 14-й танковый корпус несколько месяцев удерживал позиции у Монте-Кассино.

Что любопытно: посвятив описанию этого сражения целую главу своих мемуаров, генерал ничего не написал о действовавших там против его войск польских частях. Очень сильное впечатление на него произвели укомплектованные арабами французские части, писал он об американцах и англичанах, новозеландцах и гуркхах. А вот со знаменитыми «алыми маками у Монте-Кассино» как-то у него не сложилось. То ли поляков сильно не любил и писать о них не хотел, что для немца неудивительно, то ли потрясли своим героизмом они только самих себя, но не противника.

Так или иначе, но был генерал фон Зенгер очень опытным боевым генералом. И при этом не стеснялся всерьез писать про пережитую им в плену ванносундучную трагедию и плачущую от жалости к нему девочку.

Бедный, бедный генерал фон Зенгер, несчастная жертва злых охранников! Девочка плачет не о том, что шарик улетел, а из-за горемыки генерала, который в плену остался без персональной резиновой ванны и родного сундука.

Но фон Зенгер, по крайней мере, страдал от разлуки со своей ненаглядной ванной, находясь со своими бывшими подчиненными в плену у союзников в неплохих условиях.

А вот его сталинградские коллеги о личном имуществе беспокоились совсем в другой, катастрофической для обычных солдат и офицеров ситуации.

Дивизии этих генералов потеряли большую часть личного состава, впереди у уцелевших немецких военных был весьма нелегкий плен. Они шли сдаваться, уже будучи классическими доходягами, в самом буквальном смысле умирая от голода.

Снять штаны с обозника и отдать Оберкоту

Иван Людников, во время Сталинградской битвы командовавший 138-й стрелковой дивизией, в воспоминаниях описал, как выглядел немецкий пленный, захваченный еще за несколько недель до капитуляции 6-й армии:

«Разведчик Александр Пономарев доставил в штаб дивизии пленного, весь вид которого мог служить убедительной иллюстрацией к тезису «Гитлер капут». На ногах у гитлеровца — что-то напоминающее огромные валенки на деревянных подошвах. Из-за голенищ вылезают пучки соломы. На голове поверх грязного ситцевого платка — дырявый шерстяной подшлемник. Поверх мундира — женская кацавейка (результат грабежа или подарок «зимней помощи»? — Авт.), а из-под нее торчит лошадиное копыто. Придерживая левой рукой «драгоценную» ношу, пленный козырял каждому советскому солдату и звучно выкрикивал: «Гитлер капут!»

Сдавая «языка» майору Батулину, разведчик Пономарев смущенно пояснял:

— Не глядите, что такого дохлого приволок… Он фельдфебельское звание имеет. У них сам фюрер в фельдфебелях ходил, а у этого еще и фамилия особая — Оберкот.

Оберкот охотно поведал то, что нам давно уже было известно. Никакой ценности его показания не представляли, и запомнился этот фельдфебель лишь потому, что был взят в плен при весьма любопытных обстоятельствах.

За передним краем на ничейной полосе долго лежал лошадиный труп, служивший пристрелочным ориентиром для наших снайперов и пулеметчиков. Однажды ночью при свете неожиданно пущенной кем-то ракеты наши бойцы увидели двух немецких солдат, которые бежали от мертвой лошади к своим траншеям. Гитлеровцы что-то волокли за собой. А утром стало ясно, чем занимались ночные «охотники»: они вырезали огромный кусок конины.

Разведчик Пономарев взял этот случай на заметку и устроил засаду у замерзшей конской туши. Пономарев рассудил правильно. На следующую ночь он подкараулил двух гитлеровцев. Одного пришлось застрелить в стычке, а другого — это и был фельдфебель Оберкот — удалось захватить.

По телефону нам сообщили, что Пономарев повел фельдфебеля в штаб дивизии; однако миновал час, другой, а разведчик с «языком» все не появлялся… Сопровождая пленного, Пономарев встретил знакомого бойца, знавшего немецкий. Разведчику очень хотелось определить, какую «фигуру» он захватил, и, главное, выяснить, как может нормальный человек жрать дохлятину. Фельдфебель рассказал о себе и своих голодающих товарищах, которых он уже потчевал падалью. Заметив, что наш разведчик брезгливо поморщился, немец попросил переводчика слово в слово записать такие слова: «Кто, попавши в котел, свою лошадь не жрал, тот солдатского горя не знал».[87]

Господина немецкого фельдфебеля, это живое воплощение казарменного порядка, довести до такого непотребного состояния — очень непростая задача, это надо суметь!

Командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии Александр Родимцев в своих мемуарах процитировал приказ командира 134-й германской пехотной дивизии:

«1. Склады у нас захватили русские; их, следовательно, нет.

2. Имеется много превосходно обмундированных обозников. Необходимо снять с них штаны и обменять на плохие в боевых частях.

3. Наряду с абсолютно оборванными пехотинцами, отрадное зрелище представляют солдаты в залатанных штанах.

Можно, например, отрезать низ штанов, подшить их русской материей, а полученным куском латать заднюю часть.

4. Я не возражаю против ношения русских штанов».[88]

Можно предположить, что Родимцев приводил эту цитату с вполне заслуженным удовлетворением.

Идея о снятии штанов с превосходно обмундированных обозников, безусловно, была стратегически безупречна. Если бы еще «раскулачить» продовольственные запасы штабников и интендантов… А вот инструкция о том, как латать заднюю часть штанов — похлеще севастопольской носково-перчаточной инструкции. При ее создании была проделана еще и большая умственная работа. А то без указаний командира дивизии солдаты до этого не додумались бы. Против ношения русских штанов он не возражает. Да ведь эти штаны сначала с владельца снять надо. А на дворе не июнь сорок первого, не июль сорок второго, а сталинградский январь сорок третьего, во всей его неповторимой, величественной красоте.

Советские кинооператоры весьма профессионально сняли исторические кадры исхода колонн пленных немецких солдат из Сталинграда. Очень четко видно, что они находятся, что называется, на пределе. Замечательные кадры! Один только немецкий солдат в нелепых эрзац-валенках чего стоит!

Вот стоило бы еще подробнейшим образом заснять на кинопленку или сфотографировать содержимое генеральских чемоданов и их владельцев. Такие фото в сочетании с фотографиями немецких солдат-сталинградцев, того же Оберкота, были бы прекрасным козырем в пропагандистской войне.

Что сказал бы фельдфебель Оберкот о наличии у их генералов специального шоколада для летчиков, коньяка и тяжелой проблеме пяти чемоданов с барахлом? Жаль, что советские пропагандисты упустили такую возможность.

Впрочем, и без этого после Сталинградской эпопеи у многих немецких военных, что называется, «вопросы накопились» к своему руководству.

Глава 6

План немецкого десанта на Берлин

42 тысячи отборных солдат под командованием полутора тысяч офицеров и семи генералов должны были высадиться с воздуха под Берлином и, захватив его молниеносным ударом, свергнуть Гитлера.

Особую оригинальность этому плану придавало то, что проделать это должны были немецкие солдаты, офицеры и генералы, главным образом из состава 6-й армии Паулюса. Доставить их к месту предполагаемого свержения фюрера немецкой нации должны были военно-транспортные самолеты ВВС Красной Армии. А предложил советскому командованию в сентябре 1943 года такое экстравагантное предприятие один из наиболее прославленных полководцев вермахта…

Энтони Бивор, автор книги «Сталинград», подробно описал проект берлинского десанта, предложенный пленным немецким генералом Зейдлицем.[89]

Что же заставило одного из самых талантливых генералов вермахта добиваться свержения своего недавнего главнокомандующего, самому предлагать свою кандидатуру для того, чтобы возглавить штурм немецкими солдатами немецкой столицы?

Казалось бы, трудно придумать для этого более неподходящую фигуру, чем фон Зейдлиц. Зимой 1941–42 годов его войска спасли попавшие под Демянском в окружение немецкие части. По фамилии генерала, командовавшего окруженными, эта группировка неофициально называлась «графство Брокдорф». Снабжаемое исключительно по воздуху, постоянно атакуемое красноармейцами, жестоко страдающее от русских морозов, «графство» находилось на грани полного уничтожения. Лишь блестяще задуманный и выполненный удар войск Зейдлица переломил ситуацию в пользу немцев. Кольцо окружения было прорвано. После этого генерал приобрел большую популярность среди солдат и офицеров Восточного фронта.

Так что же с ним произошло? Почему, попав в плен в Сталинграде в феврале 43-го, в сентябре он уже сам предложил советскому руководству свою шпагу? Откуда такой антигитлеровский пыл?

В конце концов, в Германии у Зейдлица оставались жена и четверо дочерей, и измена фюреру создавала непосредственную угрозу для их жизни. Да и для представителя старинного прусского военного рода, предок которого прославился еще во времена Фридриха Великого как командир знаменитых «черных сар», переход на сторону противника был откровенной изменой всем семейным традициям.

Сделать из Зейдлица убежденного антигитлеровца помог Сталинград, точнее, отношение Гитлера и Геринга к трагедии окруженной 6-й армии и феноменальная бездарность в организации ее снабжения. Дело в том, что когда в ходе наступления 19–23 ноября 1942 года Красной Армии удалось окружить 6-ю армию Паулюса, у немецких генералов возникла идея оставить Сталинград, прорвать кольцо окружения и выходить к своим. Именно Зейдлиц был самым горячим сторонником этого варианта.

Но, как упоминалось выше, прорываться 6-й армии не разрешили, во многом благодаря вмешательству Германа Геринга. Рейхсмаршал и его штаб жили по принципу «главное — пообещать, а дальше видно будет». Так, в 1940 году они обещали расправиться с англичанами в Дюнкерке и защитить Германию от бомбежек союзников. Как известно, ни одно из этих обещаний выполнить не удалось. Точно так же потом он обещал спасти и солдат Паулюса.

Зейдлиц, который сам спасал в начале 1942 года немецкие войска под Демянском из аналогичной ситуации, прекрасно все это понимал и дошел до того, что настойчиво предлагал Паулюсу пойти на прорыв вопреки прямому приказу Гитлера. А ведь для прусского военного такой поступок равнозначен крушению основ мироздания. Паулюс не осмелился нарушить приказ и произошло то, что и должно было произойти.

Становится понятно, что после всего этого попавший вместе с остатками 6-й армии в плен Зейдлиц принялся разрабатывать планы сведения счетов, расправы со ставшими для него ненавистными Гитлером и его окружением. Планы явно неудачные, совершенно нереалистичные. Осенью 1943 года Красная Армия с тяжелейшими боями форсировала Днепр и обеспечить рейд на Берлин многих сотен транспортных самолетов с немецким десантниками истребительным прикрытием не могла физически.

Какой уж туг Берлин, если попытка высадить воздушный десант на днепровском правобережье осенью 1943 года закончилась кровавой неудачей прежде всего из-за неподготовленности советской военно-транспортной авиации к выполнению такой задачи. Не зря один из плененных вместе с Зейдлицем немецких генералов сказал: «Командование русской авиации наверняка сочтет нас большими фантазерами».

Видно, уж очень хотелось Зейдлицу с фюрером поквитаться, спросить с него за Сталинград, что в бессильной злобе разработал явно авантюрный фантастический план десанта на Берлин.

Не случайно именно немецкие пленные из сталинградского «котла» стали костяком антифашистской организации «Свободная Германия». Уж очень наглядный урок преподнесло немецким «сталинградцам» родное руководство И не последнюю роль в перевоспитании немецких генералов, офицеров и солдат сыграла поразительно бездарная организация снабжения и воздушной эвакуации, когда вместо раненых генеральские мотоциклы вывозили.

Разумеется, ни в коем случае не следует считать перечисленные выше промахи и ошибки немецкого командования основной причиной поражения вермахта под Москвой и Сталинградом. Решающую роль здесь сыграли стойкость советских солдат и способность командования Красной Армии, находясь в критическом положении, извлекать уроки из предыдущих поражений, учиться на собственных ошибках и исправлять их.

Глава 7

Мешок сахара за эвакуацию раненых

Случаи, когда из окружения вместо раненых вывозили «особо ценные» грузы, имели место не только в Сталинграде.

Самый, пожалуй, безобразный из таких фактов приводит в своих воспоминаниях военный медик Питер Бамм. Госпиталь, которым он руководил, находился в городке Хейлигенбейль, в Восточной Пруссии. Рядом находился авиационный завод. Вот что произошло после того, как Красная Армия окружила эту территорию:

«Когда стало ясно, что Хейлигенбейль не будет взят русскими с ходу, управляющий прислал из Германии специальный самолет, чтобы забрать все его рыболовецкое снаряжение и несколько чемоданов, забитых туфлями. Летчик пришел прямо ко мне в комнату; он был обаятельный человек и очень переживал о порученном ему деле. Чтобы успокоить его совесть, мы посадили к нему в самолет двух пациентов с ранениями в голову. Туфли мастера Одебрехта, проживавшего в Берлине на Вильгельмштрассе, были в самом деле очень хороши. Мы раздали их французским военнопленным, сопровождавшим группы беженцев, и они были очень рады неожиданному подарку».[90]

Как же можно не забрать драгоценное рыболовецкое снаряжение и чемоданы с туфлями, принадлежащие самому господину управляющему авиационным заводом? Это же не раненые, для бесценных крючков и лесок самолет найдется. С кем управляющий «решал вопрос» об отправке самолета за своим бесценным грузом? Не раненых, не гражданских беженцев, детей и женщин, а рыболовные принадлежности и туфли эвакуировать. Это хорошо еще, что у летчика, прилетевшего за удочками и блеснами, была совесть и он хотя бы двух раненых вывез. Но что было делать с остальными? Госпиталю доставалось от артобстрелов, было несколько попаданий снарядов в административное здания, авиабомбой был разрушен угол здания.

Прежде всего необходимым врачи считали эвакуацию именно раненных в голову, потому что в создавшихся условиях не было возможности проводить черепно-мозговые операции раненым.

А за их отправку… пришлось давать взятку.