Третий рейх во взятках. Воровство и бардак немцев

Летчик, с риском для жизни прорвавшийся с этим анекдотическим грузом на сталинградский аэродром Гумрак, неудачно пошутил — сказал, что перец предназначен для кидания в глаза русской пехоте. Правда, для чего майоран, он и сам сообразить не смог. Но оценить по достоинству такой юмор до предела оголодавшие «сталинградские» немцы были не в состоянии.

Вот как выглядела организация «воздушного моста» из «котла»:

«Но особенно огорчены и возмущены мы бывали каждый раз, когда нам приходилось констатировать, что бесценный для нас воздушный тоннаж используется нецелесообразно, чтобы не сказать вредительски. Мы не в состоянии были найти разумное объяснение тому, что самолеты подчас доставляли нам грузы, без которых мы вполне могли обойтись, а то и совершенно бесполезные вещи. Так, иногда на нашем аэродроме вместо жизненно необходимых хлеба и муки из самолетов выгружали десятки тысяч комплектов старых газет, солдатские памятки, изданные управлением военной пропаганды, кровельный толь, карамель, пряности, подворотнички, мотки колючей проволоки и множество других предметов, которые были нам совершенно ни к чему. Позднее штаб армии откомандировал из «котла» одного из своих офицеров с поручением предотвратить эти организационные неполадки и проследить за правильным использованием выделенной для нашего снабжения транспортной авиации. Но к тому времени воздушное снабжение ухудшилось настолько, что никакие благие намерения и организационные меры уже не могли помочь делу. Роковую роль сыграло и то обстоятельство, что положение в интендантских службах окруженной армии вначале вынуждало нас ввозить печеный хлеб вместо более компактной муки и концентратов. К сожалению, мы не смогли иным путем организовать продовольственное снабжение вплоть до того момента, пока нам не удалось наконец пустить в ход полевые хлебопекарни».[42]

Вот еще одно свидетельство:

«Прибыл самолет связи. Понадобилось четыре солдата, чтобы втащить огромные ящики в мой блиндаж. Ящики заняли так много места, что я едва мог повернуться. Обер-фельдфебель Кюппер открыл их топором. Они были доверху наполнены хорватскими военными медалями.

— Лучше всего, господин полковник, если мы перешлем ящики 100-й егерской дивизии, — сказал Кюппер.

— Это бессмысленно. Они не будут знать, что с ними делать. Я поговорю с генералом Паулюсом.

За ужином я рассказал о выпавшем на долю армии подарке. Мой рассказ вызвал не только общий смех, но и возмущение тем, что драгоценное место в самолете было использовано не для продовольствия.

— Я могу привести в связи с этим примеры, от которых волосы становятся дыбом, — заявил обер-квартирмейстер фон Куновски. — Последними самолетами доставлена дюжина ящиков с презервативами, 5 тонн конфет, 4 тонны майорана и перца, 200 тысяч брошюр отдела пропаганды вермахта. Хотел бы я, чтобы ответственные за это бюрократы провели дней восемь в «котле». Тогда они больше не повторяли бы такого идиотства. Меня удивляет также, что полковник Баадер не помешал этому, хотя мы послали его туда именно с этой целью. Я немедленно заявил энергичный протест группе армий «Дон» и попросил в будущем лучше инструктировать и контролировать ответственных лиц на аэродромах.

— Хорошо, Куновски, — вмешался в разговор Паулюс. — Я тоже попрошу Манштейна позаботиться, чтобы в будущем такие безобразия не повторялись. Мне кажется, что Баадер потерял всякое влияние на наше снабжение. Надо подумать о том, чтобы направлять на базовые аэродромы более подходящих офицеров, которым наше положение знакомо по собственному опыту. Прошу вас, Шмидт и Куновски, подумать над этим и представить мне предложения».[43]

Пожалуй, верхом издевательства стала отправка в Сталинград ящиков с презервативами. Вообще-то, забота о санитарно-гигиеническом состоянии войск весьма похвальна. В другой обстановке они бы очень пригодились солдатам 6-й армии. Но для изголодавшихся, обмороженных людей, многим из которых оставалось жить считаные дни, резиновые изделия вместо хлеба были равнозначны присылке раскаленных углей в ад.

По воспоминаниям адъютанта Паулюса, Вильгельма Адама, чтобы прекратить этот систематический военно-воздушный идиотизм, из «котла» специально отправили «на большую землю» полковника, которому поручили организовать погрузку в самолеты действительно необходимого. Но и это не помогло. Вместе с нелепейшими грузами в Сталинградский котел продолжали перебрасывать еще и солдат, словно там без них едоков было мало.

Вдобавок в распределении продовольствия, все-таки попавшего к окруженным, не было и следов пресловутого немецкого «орднунга».

Рыбий корм для солдат Паулюса

Правда, в руководстве люфтваффе нашелся человек, пытавшийся навести порядок и по-человечески организовать снабжение 6-й армии, — заместитель Геринга фельдмаршал Эрих Мильх.

Прибыв в январе 1943 года на Восточный фронт и ознакомившись с организацией, а точнее, чудовищной дезорганизацией «воздушного моста» в Сталинград, он был просто потрясен тем, что обнаружил.

Эвакуированный из «котла» по приказу Гитлера генерал Хубе рассказал, что многие самолеты прибывают загруженными лишь наполовину, при том зачастую с совершенно бесполезными грузами. Мильх приказал вскрыть на аэродромах несколько контейнеров с грузами, предназначенными к отправке в Сталинград. В некоторых из них был обнаружен рыбий корм (!!!). Увидев это, Мильх распорядился отослать мешки в тыл и потребовал, чтобы «армейское командование повесило ответственного за это безобразие офицера продовольственной службы».[44] Надо признать, что данное требование было вполне справедливым и абсолютно заслуженным. Наконец-то кто-то из немецкого командования додумался до такой элементарной мысли.

Может быть, повешение любителя рыбьего корма, заставило бы кое-кого из немецких интендантов пересмотреть свое отношение к служебным обязанностям и не издеваться так цинично над теми, кто воюет в окопах, а не в штабах. Можно было бы и другое, более страшное, наказание придумать — отправить любителя рыбьего корма самого в Сталинград, при этом объяснив «сталинградским» немцам, за что именно он наказан. Интересно было бы представить его дальнейшую судьбу.

Знай об этом факте советское командование, ему следовало бы наградить данного германского интенданта всеми имеющимися в его распоряжении боевыми наградами. Для триумфа Красной Армии 2 февраля 1943 года, когда было окончательно сломлено сопротивление остатков 6-й армии, этот немецкий снабженец сделал все от него зависящее. Даже сейчас, уже в другом столетии, хочется сказать ему большое человеческое спасибо за содеянное.

Надо сказать, что мешки с рыбьим кормом были отнюдь не единственным неприятным открытием, сделанным Мильхом. Так, скажем, он узнал, что далеко не все имеющиеся в распоряжении немцев транспортные машины летают на Сталинград. Значительная часть из них простаивает, поскольку у наземных служб просто не хватает сил на их обслуживание. Работающие на продуваемых всеми ветрами аэродромах техники даже не имели возможности обогреться. В их распоряжении для этого были только автобусы, температура в которых ненамного отличалась от температуры снаружи. Мильх вполне резонно поинтересовался, почему бы не подвезти лес и не построить гораздо более теплые деревянные времянки. В ответ он услышал ссылку на отсутствие грузовиков. Фельдмаршал спросил о находящихся рядом с аэродромом армейских грузовиках, но услышал: «Мы не имеем права их трогать. Это воровство». Мильх по этому поводу изрек: «Единственная, совершенная тут кража — это случай, когда у вас украли мозги».[45] Ничего другого в этом случае и не скажешь.

И похожие открытия Мильх совершал по несколько раз в день. Нелепый подбор отправляемых грузов, бездарная организация наземных служб, отсутствие порядка при приеме грузов в Сталинграде — все это очень сильно уменьшало объем жизненно необходимых продуктов, поставляемых в Сталинград. Классический немецкий бюрократизм на широких русских просторах выглядел как-то особенно нелепо и приводил к чудовищным последствиям. Паулюс, например, рассказал одному из прибывших летчиков, что у него, генерал-полковника (звание фельдмаршала было присвоено ему несколько позже), немецкий солдат слезно просил кусочек хлеба…

А что в это время происходило по другую сторону линии фронта? Советские летчики и техники также страдали на своих аэродромах, но минимально сносные условия для них все же были созданы. Вот, например, отрывок из воспоминаний пилота Авиации Дальнего Действия Героя Советского Союза Василия Решетникова о том, что происходило на аэродроме под Камышином, на который его полк «подсел поближе к Сталинграду» как раз в январе 1943 года:

«Морозы с каленым ветерком пробирались сквозь наши меха и до синевы обжигали лица. На аэродроме дымили землянки — единственное убежище от окоченения. В промежутках между боевыми полетами мы сидели у раскаленных печурок, запасаясь теплом для очередного задания… Но трудно было понять, как выдерживали эту дикую стужу в куда более легком, отнюдь не меховом одеянии наши авиационные техники и механики, почти голыми руками снаряжая вооружение, заправляя баки, меняя цилиндры и свечи. Невозможно было смотреть без содрогания на задубевшее, в красных пятнах, фиолетовое лицо оружейного механика моего самолета…

Но даже выпустив самолеты в воздух, техники и механики не спешили к горячим печкам, а принимались за подготовку новых комплектов бомб и снаря-.чов, подгонку бензовозов, подтаску баллонов со сжатым воздухом и проворачивали бог знает еще какие дела, чтобы, встретив вернувшиеся с боевого задания самолеты, как можно скорее подготовить их к следующему».[46]

Итак, советские техники «не спешили» к горячим печкам, которые для них были приготовлены и до которых они рано или поздно добирались. Советское авиационное начальство ценность горячей печки осознавало. Немецким техникам идти было некуда. Землянок с печками для них вырыть никто не удосужился.

Мильх, которого в Германии обоснованно считали талантливым авиационным управленцем, сумел ликвидировать некоторые особо вопиющие недостатки и в какой-то степени увеличил поток сталинградских грузов, но было уже поздно — Рокоссовский не оставил ему времени на создание действительно эффективного, воздушного моста.

При этом несусветный хаос творился и при организации обратных вылетов из Сталинграда на «большую землю». Кто, казалось бы, в подобной ситуации в первую очередь подлежит эвакуации? Логично было бы в первую очередь вывозить тяжелораненых. Сражаться они все равно не могут, а в медикаментах и продовольствии нуждаются. Но раненым место находилось далеко не всегда.

«На аэродроме царит лихорадочная спешка. Колонна въезжает, все быстро вылезают из машин, самолеты уже готовы к вылету. Посторонних на поле не допускает охрана. В то время как над нами разыгрывается воздушный бой и один «мессершмитт» ловко пытается подняться выше двух русских истребителей, двери серо-белых самолетов раскрываются, и вот уже первые офицеры сидят внутри. Денщики едва поспевают за ними. С ящиками, чемоданами и бельевыми мешками они рысцой бегут вслед. В самолеты грузят два мотоцикла. Пока их втаскивают наверх — а это нелегко, ибо вес у них солидный, — я успеваю переговорить со штабным писарем, в глазах которого светится радость нежданного спасения. Он настолько опьянен этой радостью, что готов дать самые подробные ответы на все вопросы. Генерал хочет сразу же после приземления — предположительно в Новочеркасске — как можно скорее двинуться дальше на запад, согласно приказу, разумеется. Автомашину, к сожалению, в такой небольшой самолет не втащишь, вот и везем два мотоцикла, оба заправлены до самого верха.

Правильно. Раз нас уже списали, зачем оставлять нам бензин? Важно, чтобы у этого господина со старинной солдатской фамилией было на чем побыстрее смотаться подальше в тыл, пусть даже транспорт такой неказистый. К тому же это производит такое преотличное впечатление: генерал на мотоцикле — совсем по полевому уставу, сразу видно, откуда он прибыл, что немало понюхал пороха! Тут сразу пахнет «героем Сталинграда».

В самолет сажают и двух русских военнопленных. Это необходимо, хотя в первый момент кажется непонятным. Но ведь для двух мотоциклов нужны два слесаря по моторам. Никто отрицать не станет? А отъезд так внезапен, где тут найти время отыскать двух солдат в саперном батальоне и взять их с собой?»[47]

Вывозить вместо раненых генеральские мотоциклы и пожитки штабных офицеров — сильный ход. Солдаты сразу преисполнятся веры в родное начальство.

Надо ли при таком поведении начальства удивляться тому, что на сталинградском аэродроме «Питомник» эвакуация превратилась в форменное безобразие.

«На самом краю аэродрома расположены большие палатки санитарной службы. По приказу командования армии все тяжелораненые транспортируются сюда, чтобы они могли вылететь на машинах, доставляющих предметы снабжения. Армейский врач генерал-майор медицинской службы профессор доктор Ренольди находится здесь; он отвечает за отправку раненых. Фактически он бессилен навести порядок, так как сюда добираются и многие легкораненые. Они прячутся в пустых окопах и бункерах. Как только приземлилась машина, они первыми оказываются на месте. Безжалостно отталкивают они тяжелораненых. Некоторым удается, несмотря на жандармов, проскользнуть в самолет. Часто мы вынуждены снова очищать самолет, чтобы освободить место для тяжелораненых. Нужна кисть Брейгеля, прозванного живописцем ада, или сила слова Данте, чтобы описать страшные сцены, свидетелями которых мы здесь были последние десять дней.

Мы вышли из убежища. Наши три «хейнкеля-111» тем временем уже поднялись в воздух. Мне стало ясно, почему пилоты так торопились покинуть «Питомник». Здесь на всем лежала печать гибели и разгрома».[48]

Неудивительно, что на фоне такой вопиющей неразберихи, халатности и прямого пренебрежения к снабжению 6-й армии разложение солдат и офицеров шло нарастающими темпами.

Марш смерти немецких обозников

Но только ли безответственностью, идиотизмом начальства и банальной неразберихой можно объяснить подобный ужасающий провал снабжения сталинградских окруженцев?

Любопытные подробности того, с каким трудом транспортировали немцы грузы для действующей армии по территории СССР, содержатся в воспоминаниях немецкого солдата Ги Сайера (его отец был французом).

Часть, где служил Сайер, в 1942–1943 годах конвоировала грузы для фронта. Дислоцировалась она в Минске.

Понять, что значит сопровождать грузы по оккупированной советской территории, Сайеру и его товарищам в самом начале его службы «помог» бывалый фельдфебель.

«В восемь утра мы построились и направились к перрону. Гальс (товарищ Сайера. —Авт.) не переставал повторять, что с тем же успехом мы могли бы заночевать и в казармах. О тяготах солдатской жизни никто из нас не имел ни малейшего представления. Впервые мы провели ночь под открытым небом, а сколько еще таких ночей, только в худших условиях, ожидало нас!

А пока нам предстояло сопровождать состав с боевой техникой. Нашу роту загодя разделили на три части для сопровождения трех эшелонов — по три, а то и два человека на платформу. Мне с Гальсом и Ленсеном выпало охранять прикрытые брезентом крылья самолетов с изображением черного креста и другие детали военной техники, предназначенные для Люфтваффе. Судя по маркировке, груз следовал из Ратисбонна в Минск.

Минск, значит, Россия. Во рту пересохло. Сердце забухало.

Вскоре раздался свисток, и состав тронулся.

Спустя какое-то время дождь прекратился, но зато повалил снег. Поразмыслив, мы забрались под брезент и устроились возле авиационного двигателя. Ветер перестал нас трепать. Сразу стало теплее. Прижавшись друг к другу, почти согрелись. Мы, разумеется, пустословили и время от времени разражались хохотом — хотя над чем было смеяться? Состав катил на Восток, что происходит вокруг — мы не знали. Лишь время от времени доносилось громыхание встречных поездов.

Вдруг Ленсену послышался крик. Он сделал нам знак замолчать и с опаской высунул голову из-под брезента.

— Лаус… — сказал он спокойно. Помолчав, добавил: — Ложная тревога.

Однако спустя пару секунд кто-то рванул край брезента. Перед нами предстала физиономия фельдфебеля. При виде наших счастливых лиц его перекосило от ярости. Спасаясь от стужи, Лаус надвинул на голову каску и натянул перчатки. Снег запорошил его с ног до головы.

— Стоять! Смирно! — гаркнул он.

Но выполнить команду с обычной резвостью мы не могли. Платформу так и качало из стороны в сторону.

То, что произошло далее, достойно театра абсурда. Я до сих пор, по прошествии стольких лет, вижу неуклюжего медведя Гальса. Он изо всех сил пытается стоять прямо, но состав трясет так, что Гальс вместе с ним шатается влево-вправо. У меня шинель зацепилась за какую-то деталь двигателя и тянет к полу. Лаус тоже не на высоте. Впечатление такое, будто он здорово перебрал.

Наконец наш фельдфебель состроил зверскую гримасу и встал на одно колено. Мы последовали его примеру. Со стороны нас можно было принять за четверку заговорщиков. Но все было гораздо прозаичнее. Фельдфебель честил нас последними словами.

— Какого дьявола вы тут расселись? — бушевал он. — Вы вообще соображаете, кто вы и зачем мы все здесь?

Гальс, которого тошнило от всяких там церемоний, не долго думая перебил вышестоящее начальство.

— Стоять снаружи нет смысла, — резонно заметил он. — Холод ужасный, да и чего тут увидишь?

Как рассвирепел Лаус, это надо было видеть! Он схватил Гальса за воротник, тряхнул, как мешок с сеном.

— На первой же остановке я подам рапорт! — отчеканил он. — Штрафного батальона тебе не миновать. Вы оставили свой пост, ясно? Ты хоть подумал: а что, если взорвется впереди идущая платформа? Каким образом вы оповестите остальных, штаны просиживая под брезентом?

— А что? — спросил Ленсен. — Впереди идущая платформа вот-вот взорвется?

— Да заткнись ты, идиот! Повсюду орудуют диверсанты. Русские готовы на все. Партизаны отправляют под откос целые поезда, кидают гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Для того вы и здесь — чтобы этому помешать. Надевайте каски и вперед, а не то я вас вышвырну!»[49]

Обошлось без штрафбата — фельдфебель Лаус решил, что его подчиненные уже поняли, куда попали, и что о бдительности здесь нельзя забывать ни на секунду.

Понять, какая здесь война, помогли и встречные эшелоны.

«То, что я увидел, ужаснуло меня. Хотел бы я быть гениальным писателем, чтобы во всех красках описать представшее перед нами зрелище. Вначале появился вагон, наполненный железнодорожным оборудованием. Он шел впереди локомотива и скрывал и без того неяркий свет фар. Затем последовал сцепленный с ним локомотив, затем — вагон, в крыше которого была проделана дыра — судя по всему, полевая кухня. Из короткой трубы ее шел дым. Вот еще один вагон с высокими поручнями; в нем едут до зубов вооруженные немецкие солдаты. В остальной части состава — открытых платформах вроде той, на которой ехали мы, — перевозился совсем иного рода груз. Вначале я с непривычки даже не смог разобрать, что же это, и лишь через несколько мгновений понял, что вагон переполнен человеческими телами, за которыми сидели или стояли скорчившись живые люди. Самый осведомленный из нас коротко пояснил: «Русские военнопленные».

Мне показалось, что именно такие коричневые шинели я уже видел в замке, но полной уверенности не было. На меня взглянул Гальс. Его лицо было смертельно бледным, лишь красные пятна проступали кое-где от холода.

— Видал? — прошептал он — Они выставили мертвецов, чтобы защититься от мороза.

От ужаса я и слова не мог вымолвить. Трупы были в каждом вагоне: бледные лица, ноги, закостеневшие от мороза и смерти. Я стоял, не в силах отвести глаз от отвратительного зрелища. Мимо нас проезжал десятый вагон, когда произошло нечто еще более ужасное. Четыре или пять тел съехали с платформы и упали в сторону от путей. Похоронный поезд не остановился… Проехал еще один поезд, который не произвел на нас столь мрачного впечатления, но и лучше от его вида нам не стало. Вагоны были помечены красными крестами. На носилках, которые были видны через окна, лежали скорее всего тяжелораненые».[50]

Сайер утверждает;

«В это время рейх прилагал все усилия, чтобы защитить солдат от русской зимы. В Минск, Ковно и Киев были привезены в огромном количестве одеяла, зимняя одежда из овечьей кожи, калоши с толстыми мысками и шерстяным верхом, перчатки, капюшоны и переносные обогреватели, работавшие одинаково хорошо как на бензине, нефти, так и на алкогольном спирте, продукты, запечатанные в особые коробки, да и тысячи других необходимых вещей. Наша задача конвойных войск… — доставить все это на передовую, где груз ждали наступающие войска».[51]

Но возникает вполне закономерный вопрос: а куда все это девалось? Почему не достались солдатам Паулюса калоши с толстыми мысками и шерстяным верхом, почему авиатехники, обслуживающие транспортные самолеты, вылетающие в Сталинград, не имели этих замечательных обогревателей?

Любопытная информация на этот счет содержится в дневнике одной дамы, в войну жившей в Германии: «Я приобрела пару белых лыж, которые первоначально предназначались для солдат, воюющих в России, но так к ним и не попали».[52]

Дама увлекалась лыжным спортом и полагала, что ей они значительно нужнее, чем немецкому солдату в России, который и без белых лыж, на снегу менее заметных красноармейцам, зимой повоюет. К сожалению, она не указала, как именно она их купила. Но трудно предположить, что законным путем. Вряд ли в Германии существовал магазин, в котором торговали тем, что по каким-то причинам не досталось солдатам Восточного фронта. Лыжи явно списали или просто украли.

Скорее всего многие из тех предметов, о которых писал Ги Сайер, постигла та же участь. Его мемуары помогают понять, как именно немцы организовали транспортировку грузов для Сталинграда и насколько серьезно мешали им партизаны.

«Из громкоговорителей, расположенных на площади, слышалась речь верховного главнокомандующего. Он сообщал, что даже победоносной армии не избежать потерь и гибели солдат; наша роль конвойных войск — доставить, несмотря на любые невзгоды, о которых прекрасно знает командование, продовольствие, боеприпасы и все прочее, что требуется войскам, ведущим наступление… Только так сможет продолжать победоносную битву генерал фон Паулюс. От места назначения нас отделяет тысяча миль, так что нельзя терять ни минуты.

После обеда мы отправились в путь. Я оказался один на 5,5-тонном ДКВ, нагруженном тяжелым автоматическим оружием. Дорога, ведущая из города, была прекрасно утрамбована, поэтому передвигались мы на большой скорости. Должно быть, здесь круглосуточно работала дорожная бригада. Снег на обоих берегах реки достигал двенадцати футов. Проехали через пост со множеством указателей. Мы свернули на стрелку: «На Припять, Киев, Днепр, Харьков, Днепропетровск»…

Из Минска через Киев шла колонна грузовиков, чтобы доставить грузы для Паулюса. На первый взгляд это кажется совершенной нелепостью — да они же горючего израсходуют в огромных количествах. Но железные дороги просто не могли дост авлять все необходимое. Вот и приходилось издалека доставлять грузы на автомобилях, что увеличивало дефицит горючего. Получался какой-то замкнутый круг.

Колонна шла, периодически останавливаясь для очистки снега — иначе было не проехать. Вот на одной из таких остановок и началось. Фельдфебель повысил голос:

— Поторапливайтесь. Подождем здесь.

Мы перегруппировались. Молодой веснушчатый парень, один из тех, кто вместе со мною разгребал снег, рассказывал что-то остроумное своему приятелю. Мы приближались к избе, когда воздух прорезал резкий хлопок Справа из избы показалось облачко дыма.

От изумления я не мог прийти в себя и испуганно оглядел своих товарищей. Фельдфебель распластался на земле, подобно вратарю, который ловит мяч, и зарядил винтовку. Веснушчатый парень, пошатываясь, направился ко мне; его глаза были широко раскрыты, и в них застыло глупое недоуменное выражение. Не дойдя шести шагов, он повалился на колени, открыл рот, как будто собрался вскрикнуть, но так ничего не произнес и опрокинулся на спину. Раздался второй щелчок и характерный свист пролетевшей пули.

Не раздумывая ни секунды, я бросился на снег. Фельдфебель выстрелил, и с крыши слетел комок снега. Я не мог оторвать взгляда от молодого солдата с веснушками, неподвижное тело которого лежало почти рядом.

— Прикройте же меня, идиоты, — прорычал фельдфебель, вскочил и бросился вперед.

Я посмотрел на приятеля убитого солдата. Казалось, он больше удивлен, чем испуган. Мы нацелили винтовки на избу, из которой по-прежнему раздавались выстрелы, и открыли огонь.

Звук маузера добавил мне уверенности. В ушах просвистели еще две пули. Сержант с невозмутимым видом выпрямился во весь рост и кинул гранату. Воздух разорвал звук взрыва. В избе образовалась брешь.

С хладнокровием, которое был сам не в состоянии понять, я продолжал наблюдать за избой. Фельдфебель по-прежнему стрелял. Я зарядил винтовку и уже готов был выстрелить, когда из развалин избы показались две фигуры и побежали к лесу. Лучше возможности и не найти. Черная мишень была прекрасно видна на снегу. Я спустил курок… и промахнулся.

Фельдфебель тоже выстрелил в сторону убегающих, но, как и я, не попал. Немного погодя он приказал нам подняться, и мы вылезли из своих окопов».[53]

Трудно понять, кому было тяжелее — солдатам в окопах или участникам таких грузоперевозок.

«Не помню, сколько продолжалось наше путешествие. Все последующие дни сохранились в моей памяти как морозный кошмар. Температура колебалась между пятнадцатью и двадцатью пятью градусами. Однажды подул такой сильный ветер, что, несмотря на приказы офицеров, мы оставили лопаты и укрылись в грузовиках. В тот день температура упала еще ниже, и я был уверен, что уж теперь точно умру. Мы никак не могли согреться. Даже мочились на окоченевшие руки, чтобы согреться и дезинфицировать трещины на пальцах.

Четверо из нашего отряда, тяжело заболевшие воспалением легких и бронхов, лежали и стонали в раскладных кроватях, устроенных в одном из грузовиков. В роте было всего два врача, но они мало чем могли помочь. Помимо этих тяжелых случаев, сорок человек обморозились. У некоторых солдат на носу образовались волдыри, потрескались от холода лицо и руки. Я не слишком пострадал, но стоило пошевелить пальцами, как начинала сочиться кровь. Временами боль была настолько сильной, что я приходил в отчаяние, начинал безудержно рыдать; но всем хватало собственных забот, и на меня никто не обращал внимания.

Дважды в грузовике, где располагалась полевая кухня, а по совместительству и медпункт, мне мыли руки 90-процентным раствором спирта. Боль от этого была настолько сильной, что я не мог удержаться от крика, зато на несколько минут по рукам разливалось тепло.

К прочим неприятностям добавлялось плохое питание. Расстояние от Минска до Киева, где мы сделали первую остановку, составляло 250 миль. Учитывая проблемы, подстерегавшие нас по пути, мы получили пятидневный паек На самом деле нужно было выдать восьмидневный, а так мы съели и неприкосновенный запас. Кроме того, тридцать восемь грузовиков сломались, и нам пришлось их уничтожить вместе с грузом, чтобы они не попали в руки партизанам. Двое тяжелобольных скончались, а у нескольких солдат ампутировали руки или ноги».[54]

В Киеве конвой смог немного отдохнуть, привести себя в порядок и получить в придачу взбадривающую пропагандистскую речь:

«Первым делом нас послали в санпропускник, и не зря: холод стоял такой, что даже чуть-чуть вымыться было невозможно. Все мы покрылись грязью и паразитами.

Получившие тяжелые раны были госпитализированы. Но в эту категорию попало всего семь человек Остальные продолжали путь: в Киеве мы провели всего несколько часов.

Выйдя из санпропускника, организованного на удивление хорошо, рота выстроилась на заснеженной площадке перед зданием. На «фольксвагене» подъехал гауптман и, не выходя из машины, произнес короткую речь:

— Солдаты! Немцы! Войска конвоя! В этот час, когда завоевания рейха распространяются на огромную территорию, именно от вас зависит судьба нашей родины; от вашей преданности зависит победа немецкого оружия. Вы отвечаете за то, чтобы до наших войск, сражающихся на фронтах, как можно скорее доходили боеприпасы. Настал час исполнить обязанности на том фронте, который вы очень хорошо знаете: дороге, сопряженной с тысячью трудностей. Начиная с заводов, на которых наши рабочие выбиваются из сил, чтобы произвести необходимое фронту оружие, и кончая вашими отрядами обеспечения, его транспортировка должна быть такова, чтобы ни один германский солдат не страдал от нехватки оружия, продовольствия или обмундирования. Страна работает на всю мощь с тем, чтобы войска на фронте получили все необходимое и сохранили веру в победу. Нас не должны сломить никакие трудности. Ни у кого нет права сомневаться в героизме, который каждый день подтверждается нашими новыми победами. Нам всем приходится страдать, но все вместе мы сможем добиться успеха. Не забывайте, что страна отдает вам все, а в обмен ожидает от вас полного самопожертвования. И никаких жалоб: ведь вы же немцы. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответили мы в унисои.

Гауптман прочистил глотку и продолжал уже менее театральным тоном:

— Ваша рота соединится со 124-й и 125-й ротами на окраине города, на шоссе, ведущем в Харьков. Потом двинетесь в сопровождении моторизованных войск из Панцердивизиона. Они защитят конвой от партизан, которые попытаются задержать ваше продвижение. Как видите, рейх делает все, чтобы облегчить вашу задачу».[55]

Как же активно должны были действовать партизанские отряды к востоку от Киева, если для дальнейшего сопровождения колонны пришлось выделять моторизованные подразделения танковой дивизии. И такое решение было единственно возможным. Без мощного прикрытия колонна наверняка была бы полностью уничтожена.

В Киеве Сайер встретился с другом, который сопровождал железнодорожный эшелон, и позавидовал его везению. Дескать, хорошо вам там было, в поезде, а вот нам в колонне… В ответ он услышал: «Везение! Скажешь тоже… Тебя бы туда, когда взорвался локомотив. Пар валил высотой метров в четыреста. Четыре парня погибли, еще семерых ранило. Морвана ранили, когда мы наводили порядок Это продолжалось дней пять. Я был с патрулем, искали партизан».[56]

В дальнейшем конвою пришлось в самом буквальном смысле пробиваться через партизанские засады, под прикрытием танков, артиллерии и даже авиации.