Третий рейх во взятках. Воровство и бардак немцев

Максим Кустов

ТРЕТИЙ РЕЙХ ВО ВЗЯТКАХ

Предисловие

В сознании россиян прочно закрепилась мысль о том, что в немецкой армии в годы Второй мировой войны все структуры работали образцово, все было прекрасно организовано.

Вот как, скажем, в новелле популярного писателя Михаила Веллера «Баллада о бомбере» советский ветеран войны, летчик дальнебомбардировочной авиации, отзывается о противнике: «У немцев ведь все службы хорошо были налажены. В том числе и контрразведка, и полевая жандармерия», «…служба ПВО у немцев, надо сказать, очень хорошо была поставлена, четко работали», «…все-таки наземные службы были у немцев очень хорошо поставлены».

И что-то подобное совершенно справедливо могли бы сказать о противнике, с которым воевали, миллионы настоящих ветеранов, а не литературных персонажей. У немцев действительно почти все было «хорошо поставлено».

Но и в хорошо налаженной германской военной машине были свои слабые места, и самым слабым из них — организация службы снабжения. Немецкие интенданты допускали фантастические просчеты, имевшие для вермахта буквально катастрофические последствия. Трудно даже поверить, что их совершали представители нации, обоснованно считающейся эталоном порядка и организованности.

Хорошо известна роковая ошибка германского командования, не обеспечившего своих солдат зимним обмундированием перед вторжением в СССР. Начинать войну с Россией и не запастись при этом теплой одеждой для войск — что может быть нелепее? Но ведь только этой ошибкой дело отнюдь не ограничилось. Глупость, сделанную перед началом войны против СССР, немцы даже в 1942 году исправить не удосужились. Более того, немецкое начальство словно нарочно усугубляло им же созданные проблемы своих солдат. Во многом это обусловливалось и порядками в немецком тылу, также весьма далекими от устоявшихся штампов о «немецкой дисциплине и организованности».

В России давным-давно утвердилось традиционное представление о железном немецком порядке, о том, что немец «не ворует». Распространяется это и на годы Великой Отечественной войны — у немцев якобы во всем был порядок. Один из героев романа Виктора Астафьева «Прокляты и убиты», например, размышляет: «И ведь не обкрадут, не объедят свово брата немца — у их с этим делом строго — чуть че и под суд». Такой образ настоящих «дойче зольдатен» у нас в общественном сознании укоренился чрезвычайно прочно.

Вот только по воспоминаниям самих немцев, суда у них боялись далеко не все. И обворовывали своих солдат околоштабные и интендантские Зигфриды Нибелунговичи так, что их размаху и беззастенчивости могли бы позавидовать коллеги из других армий.

Мы привыкли представлять себе немецких генералов, в частности, по фильму «Освобождение». Там немецкий генерал после неудачных боев на Курской дуге говорит: «Моей дивизии больше нет. Я не забуду о своем долге». Гремит последний в генеральской жизни выстрел. Конечно, среди немецких генералов хватало тех, кто был способен на такой поступок. Но сколько же среди них было и субъектов, озабоченных мелочной жадностью, на фоне которых даже Плюшкин показался бы эталоном бескорыстия. Гоголевский персонаж, по крайней мере, не в плен сдаваясь, скаредничал, не после гибели своих солдат и офицеров. А многие немецкие генералы оказались на такое способны.

Эта книга — о том, как обворовывали немецкого солдата в Сталинградском котле и в самой Германии, о том, как за взятку своим же летчикам немецким «окруженцам» приходилось эвакуировать раненых, о том, сколько это стоило, о нелепейших изысках немецких интендантов, присылавших презервативы, майоран и рыбий корм умирающим от голода сталинградским войскам, о мышах, сделавших небоеспособной немецкую танковую дивизию, о любопытнейшем способе использования носков при штурме Севастополя и о методе принудительной экономии туалетной бумаги сотрудниками министерства пропаганды в Берлине…

Часть 1

НРАВЫ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА

Глава 1

Красное вино для немцев под Москвой

Как известно, Германия, в уверенности победного блицкрига, вступила в войну с Советским Союзом, не обеспечив свои войска достаточным запасом зимнего обмундирования.

Но даже зимой 1941 года немецкие интенданты вместо того, чтобы срочно исправлять последствия допущенных ими ошибок, занялись тем, что очень хочется назвать или злостным вредительством, или головотяпством. Вот как об этом писал впоследствии генерал Гюнтер Блюментрит, начальник штаба 4-й армии вермахта:

«На нашем фронте ограниченная видимость ежедневно устанавливалась только на несколько часов. До 9 часов утра окрестности обычно бывали окутаны густым туманом. Постепенно пробивалось солнце, и только к 11 часам дня можно было кое-что увидеть. В 15 часов наступали сумерки, а через час опять становилось темно. В районе Малоярославца у нас был аэродром, куда изредка прибывали транспортные самолеты из Смоленска, Орши и Варшавы. Они доставляли пополнения, но совершенно недостаточные для того, чтобы компенсировать ежедневные потери. Прибывавшие на самолетах солдаты были одеты в длинные брюки и ботинки со шнурками. Часто у них не было шинелей и одеял. Транспортные дивизии ожидали пополнения на аэродромах и сразу же перебрасывали их на фронт, где в них чувствовалась острейшая необходимость. Нередко они оказывались на фронте в ту же ночь. Таким образом, люди, всего два дня назад жившие в уютных казармах Варшавы, через 48 часов попадали на Московский фронт, который уже начал распадаться.

Еще в конце лета, когда фельдмаршал фон Браухич (Вальтер фон Браухич — командующий германскими сухопутными войсками в тот период. — Авт.) понял, что война на Востоке продлится и зимой, он убеждал Гитлера вовремя приготовить для наших войск необходимое зимнее снаряжение. Гитлер отказался внять здравому совету, так как был твердо убежден, что русских удастся победить до наступления холодов. Теперь даже в ставке Гитлера вдруг поняли, что война в России, по сути дела, только начинается и что придется, как это ни ужасно, воевать почти без зимней одежды. Гитлер начал отдавать категорические приказы о срочной отправке на Восточный фронт теплой одежды. В Германии повсеместно проводился сбор меховых и других теплых вещей. Но слишком поздно! Чтобы доставить войскам собранную одежду, нужны были не дни и даже не недели, а целые месяцы. Таким образом, солдатам суждено было провести свою первую зиму в России в тяжелых боях, располагая только летним обмундированием, шинелями и одеялами. Все, что имелось в оккупированных районах России, — валенки, меховые шапки и шерстяное обмундирование, — было реквизировано, но оказалось каплей в море и почти не облегчило положения огромной массы наших солдат.

Со снабжением войск дела обстояли неважно. К нашему району боевых действий подходило всего несколько железных дорог, да и их часто перерезали партизаны. В паровых котлах паровозов, не приспособленных к условиям русского климата, замерзала вода. Каждый паровоз мог тащить только половину обычного количества вагонов. Многие из них, покрытые снегом и льдом, целыми днями простаивали в тупиках железнодорожных станций. Наша огромная потребность в артиллерийских снарядах удовлетворялась с трудом. В то же время, чтобы подбодрить солдат, из Франции и Германии доставлялись на Восточный фронт целые поезда с красным вином. Вы, конечно, представляете себе, какое отвратительное чувство возникало у солдат и офицеров, когда вместо снарядов, без которых войска буквально задыхались, им привозили вино. Впрочем, и вино нередко попадало на фронт в непригодном виде: при перевозке оно замерзало, бутылки лопались, и от него оставались только куски красного льда.

Наши оборонительные позиции были почти лишены укрытий. Это сказалось на тактике обеих сторон, которые вели упорные бои за овладение населенными пунктами, где можно было найти хоть какое-нибудь укрытие от ужасного холода. Однако в конце концов такая тактика приводила к тому, что обе стороны подвергали эти деревни артиллерийскому обстрелу и поджигали деревянные дома и дома с соломенными крышами, лишая противника элементарных удобств. Закапываться же в землю нечего было и пытаться — земля затвердела, как железо.

Суровый климат оказывал воздействие и на оружие. Смазка на оружии загустевала так, что часто невозможно было открыть затвор, а глицерина или специальных масел, которые можно было бы использовать в условиях низких температур, у нас не было. Под танками ночью приходилось поддерживать слабый огонь, чтобы двигатели не замерзали и не выходили из строя. Нередко танки скользили по замерзшему грунту и скатывались под откос. Вероятно, это краткое описание помогло читателю составить представление об условиях, в которых зимой 1941/42 гг. немецкой армии приходилось вести боевые действия.

Русские находились в лучших условиях. Самое главное, что сильный холод не был для них новинкой — они привыкли к нему. Кроме того, сразу же позади них находилась Москва. Следовательно, линии снабжения были короткими. Личный состав большинства русских частей был обеспечен меховыми полушубками, телогрейками, валенками и меховыми шапками-ушанками. У русских были перчатки, рукавицы и теплое нижнее белье. По железным дорогам у русских курсировали паровозы, сконструированные с учетом эксплуатации их в Сибири, при низких температурах».[1]

Жалобы на плохую подготовку немецкой армии к зимней кампании в России встречаются у представителей едва ли не всех родов войск. Например, Ганс-Ульрих Рудель, знаменитый пилот пикирующего бомбардировщика «Юнкерс-87», писал впоследствии о зиме 1941–1942 гг.: «Неожиданно наступивший сорокаградусный холод замораживает обычную смазку. Наше бортовое оружие не может стрелять. Говорят, что холод не оказывает на русских никакого воздействия, потому что они хорошо подготовились к зиме. У нас постоянные проблемы с нужным оборудованием, его нехватка серьезно подрывает наши силы при таком холоде. Припасы почти не доходят до нас. Местные жители не могут припомнить такой суровой зимы за последние двадцать или тридцать лет. Битва с холодом тяжелее, чем битва с врагами. Советы не могли бы иметь более ценного союзника. Наши танкисты жалуются, что танковые башни не поворачиваются, все замерзло…

Немецкие армии побеждены холодом. Поезда практически не ходят, нет резервов и снабжения, раненых нельзя вывезти с поля боя. Одной железной решимости недостаточно. Мы достигли предела нашей способности воевать. Нет самого необходимого. Машины стоят, транспорт не работает, нет горючего и боеприпасов. Единственный вид транспорта — сани. Трагические сцены отступления случаются все чаще. У нас осталось совсем мало самолетов. При низких температурах двигатели живут недолго. Если раньше, владея инициативой, мы вылетали на поддержку наших наземных войск, то теперь мы сражаемся, чтобы сдержать наступающие советские войска…

Безжалостный холод продолжается, и наконец-то по воздуху прибывают необходимое оборудование и зимняя одежда. Каждый день на наш аэродром приземляются транспортные самолеты, которые доставляют меховую одежду, лыжи, сани и другие вещи. Но все это слишком поздно, чтобы захватить Москву, слишком поздно, чтобы вернуть наших товарищей, которые замерзли от холода, слишком поздно, чтобы спасти десятки тысяч солдат, которые отморозили пальцы на руках и ногах, слишком поздно, чтобы армия могла продолжать движение вперед. Она вынуждена окопаться и перейти к обороне под ударами невообразимо тяжелой зимы.

Сейчас мы летим над районами, которые помним по прошлому лету: в районе истока Волги к западу от Ржева, рядом с самим Ржевом, вдоль железнодорожной линии на Оленино и дальше к югу. Глубокий снег затрудняет движение наших войск, но Советы в своей стихии. Самый умный техник здесь тот, кто использует наиболее примитивные методы работы и передвижения. Двигатели больше не заводятся, все заморожено насмерть, гидравлика вышла из строя, полагаться на любой технический инструмент означает самоубийство. При этих температурах утром двигатели нельзя завести, хотя мы укрываем их соломенными матами и одеялами. Механики часто проводят в поле всю ночь, разогревая двигатели каждые полчаса, чтобы их можно было завести, когда эскадрилье придется лететь. Во время этих страшно холодных ночей часты случаи обморожения. Как офицер-инженер я провожу с техниками все свое время между полетами, чтобы не упустить шанс ввести в строй хотя бы еще один самолет. Мы редко мерзнем в воздухе. В плохую погоду мы должны летать низко, и оборона сильна, все слишком заняты, чтобы замечать холод. Конечно, это не гарантирует нас от того, что, вернувшись в тепло, мы не обнаружим симптомы обморожения»…[2]

Немцы, пожалуй, даже переоценивали подготовленность Красной Армии к зимней войне. Немецкий историк Пауль Карель, например, писал: «Погода благоприятствовала русским. Во второй половине дня 27 ноября в течение всего каких-нибудь двух часов температура упала до 40 градусов ниже нуля. Для борьбы с арктическим морозом солдаты и офицеры Мантойфеля располагали лишь балаклавами (вязаные шерстяные шлемы, одеваемые под каски. —Авт.), легкими и короткими шинелями и узкими сапогами. Даже со слабым противником было бы невозможно сражаться в такой экипировке в сорокаградусный мороз.

Немцам пришлось заплатить дорогой ценой за неподготовленность войск к русской зиме. Дело заключалось не только в отсутствии меховых тулупов, валенок и тому подобного снаряжения, хуже того, германское Главное командование не знало или же не умело применять на практике простые и доступные методы ведения боевых действий в зимнее время. О том, что к продолжительной войне в России не готовились — во всяком случае, немецкий генштаб, — лучше всего говорит полная неподготовленность вермахта к ведению боев зимой. После первых снегопадов финны, видевшие немецких солдат, обутых в сапоги, подбитые стальными гвоздиками, в удивлении качали головами и говорили: «Ваши сапоги — идеальные проводники холода, вы с таким же успехом могли бы ходить прямо в носках!»

Выступая ближе к концу войны в Доме офицеров в Москве, маршал Жуков сказал, что его уважение к немецкому генштабу впервые пошатнулось, когда он увидел военнопленных, взятых Красной Армией в ходе зимней кампании. «Солдаты и офицеры носили очень тесные сапоги. И конечно, у всех у них были обморожены ноги. Немцы не обратили внимания на тот факт, что с восемнадцатого столетия русские солдаты получали сапоги на один размер больше, чем нужно, что давало им возможность набивать их соломой, а в последнее время газетами, и благодаря этому избегать обморожений».

Русские действительно избегали обморожений. У немцев же зимой 1941–1942 гг. на передовой случаи обморожения ног достигали во многих дивизиях 40 процентов.

Но мороз выводил из строя не только конечности солдат. В двигателях замерзало масло. Отказывались стрелять карабины, автоматы и пулеметы. Танковые моторы не заводились. Надо ли удивляться, что при таком раскладе боевой группе Мантойфеля, несмотря на упорное сопротивление, не удалось удержать Яхромский плацдарм, когда на нее обрушились солдаты 28-й и 50-й бригад из состава советской 1-й ударной армии, облаченные в зимние шинели и валенки. Стволы русских автоматов выглядывали из меховых чехлов, а затворы пулеметов были смазаны зимним маслом. Ничто не мешало русским сражаться. Если надо, они могли часами лежать на снегу, скрытно подползать к немецким аванпостам и уничтожать их».[3]

Конечно же, русские вовсе не избегали обморожений. Вечная песня о мрачных гипербореях, которые в сугробе на брудершафт с белыми медведями водку пить привыкли, на Западе в ходу. Особенно она удобна, когда необходимо поражение объяснить.

Но, безусловно, зимой экипированы красноармейцы были лучше немцев. Непонятно, о каком выступлении Жукова в Доме офицеров в Москве идет речь, но все основания скорректировать мнение о немецком генералитете у него были.

Интересно, что именно говорили немецкие солдаты о тех, кто зимой 1941 года, в лютые морозы слал им не валенки и зимние шапки, не боеприпасы, а красное вино? В конце концов из той же Франции вместо вина можно было бы коньяку прислать. В этом был бы хоть какой-нибудь смысл. По крайней мере, солдаты вермахта могли бы ненадолго согреться.

А вместо этого шли в Германию жалостные письма. Например, уже в декабре 1941 г. рядовой А. Фольтгеймер в письме своей жене жаловался: «Здесь ад. Русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать. Каждый час приносит страшные для нас вести… Умоляю тебя, перестань мне писать о шелке и резиновых ботиках, которые я обещал тебе привезти из Москвы. Пойми — я погибаю, я умру, я это чувствую…»[4] А в письме ефрейтора Иоганнеса Михеля своей сестре от 22 февраля 1942 г. приведены живописные подробности зимнего солдатского быта: «… Отступление не прошло для нас бесследно — кто отморозил ноги, кто нос, всякое было. Питание стало безобразно скудным. Нужно самому себе помогать, иначе плохо кончишь. Но вы обо мне не беспокойтесь, уж как-нибудь мы пробьемся… Может быть, это скоро кончится, и мы вернемся здоровыми домой… Нам это все так надоело…»[5]

Возникает и другой вопрос: а куда же это «бдительное» гестапо смотрело? Кажется, что с теми, кто так «снабжал» свои войска в пиковой ситуации зимы 1941–1942 гг., разбираться должна была именно эта организация. Решить, кто это — коррупционеры, получившие взятки от французских виноделов, слабоумные, место которым в сумасшедшем доме, или тайные антифашисты, задумавшие погубить войска фюрера. Чья профессиональная обязанность заключалась в том, чтобы выяснить имена и должности персонажей, решивших солдат так не ко времени побаловать «красненьким»? Кто на допросе «третьей степени устрашения», выплевывая зубы, должен был объяснить, что он просто дурак с инициативой и большими полномочиями, а вовсе не вредитель, не убежденный антифашист, истово ненавидящий Гитлера?

Тот, правда, сам постарался максимально осложнить своим войскам зимовку в России, Браухича не послушав.

Просто поразительно — ну как можно было, начав войну против СССР 22 июня, всерьез рассчитывать победить «до холодов»? За считаные месяцы на огромных расстояниях. Ведь даже гипотетическое взятие Москвы и Ленинграда вовсе не гарантировало прекращение сопротивления Красной Армии на каких-то новых, восточных рубежах. На Дальнем Востоке, в Сибири, в Средней Азии еще оставались свежие дивизии, оставались призывники для формирования новых частей.

С ними тоже «до холодов» нужно было успеть управиться. Как? Наплевав на географию, на огромные пространства?

А партизанское движение? Допустим, что с Красной Армией каким-то загадочным способом и в самом деле немцы управились бы до зимы. Но как они собирались с партизанским движением зимой 1941 года бороться, не имея возможности одеть своих солдат по-человечески? Или предполагалось, что партизан вовсе не будет и вылавливать их в заснеженных лесах вовсе не придется?

Можно предположить, что до 22 июня заниматься проблемой адаптированной для русских условий зимней амуниции для операции «Барбаросса» нельзя было из-за соображений секретности. Очень трудно было бы в массовых масштабах делать это незаметно. Сразу же стало бы понятно, что серьезные запасы теплой одежды войскам нужны были не для высадки в Англию и уж никак не для войск Роммеля в Северной Африке. Вывод напрашивался бы единственный — это подготовка для вторжения в СССР.

Ну, а после 22 июня? После летних сражений можно было внять доводам Браухича и принять соответствующие меры? После того как выяснилось, что взамен уничтоженных советских дивизий на фронте появляются все новые и новые, можно было озадачить легкую промышленность Германии и оккупированных стран категорическим требованием — одеть немецкого солдата Восточного фронта так, чтобы он зимой себя сосулькой не чувствовал? Неужели это была такая уж непосильная задача? Или Гитлер немецких швейников лишней работой переутомлять не хотел?

Похоже, что все-таки немецкое командование летом было просто уверено, что война уже выиграна. Здесь надо вспомнить упоительную своей самоуверенной наглостью директиву, которую Гитлер подписал 14 июля 1941 года. В ней совершенно серьезно шла речь о скором сокращении численности сухопутных сил после разгрома России. И еще об этом: «Вооружение и материально-техническое оснащение войск, независимо от действующих в настоящее время директив в части вооружения, следует свести к минимуму, необходимому в полевых условиях.

Все соединения и части, не предназначенные для непосредственного ведения боевых действий (охранные, караульные, строительные и им подобные части), в принципе оснащаются лишь трофейным оружием и вспомогательными техническими средствами. Все заявки на так называемое «общевойсковое имущество» в зависимости от наличных запасов, расхода и степени износа, следует немедленно строго ограничить или не удовлетворять вообще».[6]

Главная проблема середины июля 1941 года — как бы сухопутные силы сократить, да как заявки на «общевойсковое имущество» не удовлетворять. Самое подходящее время было для того, чтобы на сухопутных силах экономить!

Еще говорят про русскую привычку на «авось» полагаться. Да что же можно сказать про тех, кто послал солдат в бой, полагаясь на то, что они русской зимой «авось да не замерзнут» или «авось до зимы все кончится», успеем покорить самую большую страну на планете?

Что же касается доставки красного вина сражающимся в зимней России немецким солдатам, то по уровню воинствующего идиотизма это мероприятие является ярким эпизодом в военной истории человечества. Причем это уже не уровень Гитлера, это инициатива каких-то неизвестных интендантских персонажей. Что бы там ни говорили, но роль личности в истории чрезвычайно велика. Многое эта самая личность понаделать может. Особенно если она в интендантстве служит…

О пользе заботливых родственников

И ведь не только под Москвой такая халатность с зимним обмундированием творилась. Письма воевавшего под Ленинградом артиллериста Вольфганга Буффа помогают нагляднее понять, насколько и на его участке фронта безобразным было отношение немецкого интендантства к потребностям солдат в теплой одежде.

Буфф писал родне 4 января 1942 года:

«Сегодня воскресенье. Снаружи тепло — 10 градусов, но сильный ветер. В последние дни пришло много почты от вас и посылок с драгоценным содержимым: рыбий жир, сок бузины, яблоки, шерстяная жилетка, теплая шапка, масло и многие другие вещи, а также поздравления от Вольдемара, Теклы и мамы. Я заранее радуюсь предстоящим прогулкам в этом теплом полярном одеянии. Тысяча благодарностей за все усилия, которые вы приложили.

Теперь я особо не беспокоюсь, что переживу зиму. Если бы у всех моих товарищей была такая теплая одежда, то есть такие заботливые родственники! Но у многих никого нет, и Геббельс не напрасно призвал посылать на фронт теплые вещи».[7]

Какая-то совершенно непостижимая логика — солдат должен спасаться от холода русской зимы за счет теплой одежды, которую ему пришлют из дому родственники. Вопрос о том, что делать немецким солдатам, не имеющим родственников, тем, у кого родственники слишком бедные или слишком жадные для того, чтобы посылать посылки, остается открытым. Министр пропаганды призывает население слать на фронт теплые вещи. А как насчет того, чтобы выдать солдату казенное теплое обмундирование?

Тот же Вольфганг Буфф успел как следует обморозиться до получения драгоценных посылок из дому. 26 декабря 1941 года он писал: «У меня все относительно хорошо, только отморожены четыре пальца на ногах. Омертвевшее мясо отслаивается, и уже выросла новая кожа. Это продлится еще несколько дней, затем, думаю, все будет в порядке. С помощью средства против обморожения, которое я получил в посылке, соблюдая все предосторожности, я смогу без последствий перенести зиму».[8]

А если бы из дома средств от обморожения не прислали, какова была бы его боеспособность?

Самое любопытное, что часть, где он служил, продуктами снабжалась превосходно. Понятно было бы, если из-за, скажем, ограниченных транспортных возможностей его часть всем обеспечивали бы скверно. Но нет, Буффа и его товарищей прекрасно кормили.

Интендантов, которые снабжали питанием часть Буффа, никак нельзя назвать бездельниками. Вот что писал артиллерист: «Сегодня, в дополнение к гороховому супу, были абрикосы. Радует, что даже в нынешних условиях у нас хорошее снабжение. Вновь, несмотря на транспортные сложности, точно в срок из Риги были доставлены водка и латвийский шнапс. Раньше я эти вещи не любил, но здесь, на холоде, чтобы согреться, выпиваю несколько капель. Отрицательных побочных явлений не ощущаю… С военной пунктуальностью прибыли рождественские подарки от командования сухопутных войск для солдат-фронтовиков. Они оказались исключительно обильными. Вновь намного больше, чем ожидалось. В Вестфалии в 1939 г. выдавался кулек с пирожными и яблоками. В Гавре в 1940 г., кроме того, — бутылка шампанского и торт, но то, что предлагалось здесь, на заснеженных полях восточного фронта, превзошло в третий рождественский с начала войны праздник все наши ожидания.

Мы проходили мимо раздатчика, держа ящик из-под боеприпасов. А затем разливалось всеобщее блаженство. Каждому выдавалось: 1 бутылка красного вина, 1 бутылка коньяка 1/₃ бутылки шампанского, 1 банка консервированных фруктов, 2 яблока, 60 сигарет, в том числе 40 немецких, табак, сигары, пачка бритвенных лезвий, 27 плиток шоколада, кекс, 4 пакетика с леденцами и почти фунт рождественских кондитерских изделий».[9]

Ничего не скажешь, постарались интенданты к Рождеству. Абрикосы и яблоки зимой — не в каждой немецкой части такое было.

Даже о духовной пище для солдат в тылу позаботились: «Сегодня был доставлен ящик с 50 книгами, и мне сразу же было поручено заведовать ими. Книги собраны администрацией Аахена. Среди них есть действительно ценные вещи. Но я опасаюсь, что из-за плохого освещения кое-кто может испортить зрение. Благодаря вашей посылке сейчас в блиндаже горит карбидная лампа, освещая помещение спокойным светлым сиянием. Свечи я получил на Рождество в достаточном количестве. Мой блиндаж самый светлый. Те, у кого нет спичек, по утрам приходят сюда за огнем. А другие постоянно пишут здесь письма либо читают. Часто блиндаж забит до отказа».[10]

Получается нечто чрезвычайно странное. Присылать книги солдатам, которым не хватает теплой одежды и которые обмораживаются из-за этого, — какая-то тайна загадочной немецкой души, таинственной и совершенно непостижимой. Администрация Аахена могла бы и о теплой одежде подумать. Хотя в первую очередь думать об этом должны были бы генералы и интенданты. В той же Риге теплую одежду и обувь вполне раздобыть можно было. Почему же это не пришло им в головы?

Вдобавок к этому у немецких солдат еще и спичек нет: «Сегодня пришла ваша посылка. К моей радости, там была и бензиновая зажигалка. Она как спаситель в беде, так как спичек здесь нет, а посылать их опасно и запрещено. Спасибо большое!»[11]

Тоскливо как-то солдату без спичек холодной зимой. И при всем том — теплая одежда лишь у тех, кому ее родственники прислали.

И ведь такая безалаберность по всему Восточному фронту происходила, прямо по известной советской песне — «от Москвы до самых до окраин».

Глава 2

Сделай в носках дырочки — получатся перчатки

Немецкий солдат = бедняк и безработный

Даже в Крыму немецкие солдаты сполна ощутили «заботу» своего интендантства, даже там они умудрились померзнуть. Точнее, их умудрилось как следует поморозить начальство.

Командир противотанкового расчета Ганс Бидерман вспоминал о своем участии в осаде Севастополя:

«Вторая половина ноября 1941 г. Ночами было морозно. К счастью, в Крыму не бывает жестокой русской зимы, и мы не испытывали тех длительных страданий от температур ниже нуля, какие пришлось пережить нашим товарищам на северных участках фронта. В северной и центральной частях Крымского полуострова зима в основном похожа на ту, что бывает у нас в Германии, с морозом и снегом, но на Южном побережье, на «русской Ривьере», погода остается сравнительно мягкой».[12]

Но даже там, в относительно сносных условиях Крыма, выяснилась непригодность немецкой формы для зимы:

«Проведенные дни и ночи дали нам понять, что зимняя форма, выданная согласно положению о службе в германской пехотной дивизии, слишком легкая, особенно для солдат на переднем крае. Во фронтовых условиях мы были вынуждены жить в открытых окопах или за каменными стенами, а крыша над головой состояла из легкого брезента плащ-палаток. В этих примитивных укрытиях мы были открыты стихиям, и еще хуже стало с наступлением морозов и дождей. Тыловые части, включая интендантов и вспомогательный персонал, обычно пользовались возможностью подыскать теплые помещения и устраивались в имевшихся русских домах, несмотря на то, что морские орудия большого калибра с советских кораблей и из крепости могли накрыть эти цели далеко позади нас».[13]

Потрясающие способы «помочь» немецким солдатам в такой ситуации придумывали в тылу:

«Откуда-то из тыла до нас дошла инструкция о том, что при ночной температуре ниже нуля в качестве перчаток можно использовать армейские носки. В ясно изложенной четким военным языком рекомендации говорилось, что солдатам на переднем крае надо прорезать в носке два отверстия для большого и указательного пальцев. Кто-то, вероятно, не знал, что наши сапоги вот-вот уже можно будет выбрасывать, а носки почти превратились в лохмотья. и в них было так много дыр, что нам было нетрудно найти отверстия для всех пяти пальцев».[14]

Кто же эту замечательную инструкцию создавал в тяжких творческих муках? Какой «сумрачный германский гений»? Носки вместо перчаток, а вот что вместо носков использовать? Они ведь и без того в лохмотья превратились. Нижнее белье для такой надобности приспособить? Неужели такой уж неразрешимой была проблема доставки теплых перчаток или варежек для солдат, воюющих в Крыму? Неужели немцы «постеснялись» организовать их конфискацию в Одессе, Николаеве и других населенных пунктах поблизости? Не додумались закупить их в Румынии? Партизанское движение в Крыму и на прилегающих территориях только-только организовывалось. Серьезной угрозы немецким коммуникациям от действий партизан еще не было. Парализовать снабжение немцев диверсиями в тот момент было еще совершенно нереально.

Но так и провоевали почти всю зиму 1941–1942 гг. германские солдаты в Крыму, согреваемые мудрой носково-перчаточной инструкцией. Лишь к самому концу зимы положение стало меняться: «Роты наших пехотных полков слишком истощились за месяцы непрерывных боев, чтобы выполнить такую задачу. Сейчас 9-я рота нашего полка насчитывала только 18 человек; обязанности командира роты исполнял фельдфебель. Неделями солдаты не знали передышки, отбивая русские атаки, а потом снова атакуя. Стресс и боевые потери усугублял и климат — сырые, холодные дни и морозные ночи. В окопах под укрытием изодранных плащ-палаток — карманные печки, на которых от свечи можно было нагревать консервированную в банках пищу, давали тепло лишь для того, чтобы отогреть больные суставы и застуженные руки. Мы отлично понимали, что наша легкая одежда вовсе не подходит для русской зимы.

В ответ на призывы к обществу о помощи наших всезнающих лидеров в коричневом, сидевших вдали от боев на Востоке, был организован сбор одежды для солдат Восточного фронта. Теплые лыжные свитера, меховые жилеты, спортивная одежда, плотные одеяла, шерстяные носки и рукавицы, собранные таким путем агентством зимней помощи, впервые поступили к нам в феврале 1942 года».[15]

Прислать носки, рукавицы и т. д. в феврале, когда весна уже близко — это просто высший шик интендантского издевательства над солдатом. Хотя, конечно, можно было бы и в июне в Крым перчатки прислать.

Кстати, «Зимней помощью (нем. Winterhilfswerk des Deutschen Volkes, WHV. — Авт.)» назывался в нацистской Германии общественный фонд, призванный содействовать государству в оказании помощи безработным и бедноте. Кто же это солдат Восточного фронта к безработным и бедноте приравнял?

Украсть корову у румын — это не грех

В воспоминаниях Бидермана достаточно подробно изложено и то, как в вермахте «не воровали».

Он подробно описал остроумный прием, позволяющий при желании офицеру «закрыть» дело о краже:

«Находясь в Ближних Камышах, один номер нашего орудийного расчета «реквизировал» без разрешения гуся из места квартирования другой части. Несчастная птица была ощипана и быстро съедена нашей прожорливой командой. Вскоре после приема пищи в нашем жилище появился гауптфельдфебель из потерпевшей части с повязкой, обозначающей звание, на рукаве, говорившей о том, что он старший в своей роте, а также с аккуратно вставленной в петлицу ленточкой креста «За военные заслуги». Он также привел с собой на буксире подчиненного, чтобы засвидетельствовать происходящее. Чисто обглоданные гусиные кости, лежавшие рядом со снарядным ящиком, не остались ими не замеченными.

От меня, как командира орудия, потребовали сообщить свое имя и название части. С ворчаньем гауптфельдфебель аккуратно записал эту информацию в свой журнал для рапортов, который все унтер-офицеры носили в левом нагрудном кармане. Мы почти не обращали внимания на его угрозы ответных действий и дисциплинарных мер, пропуская слова мимо ушей. После многих месяцев пребывания на фронте трудно было вообразить нечто худшее, чем то, что мы недавно испытали, и мы хорошо знали, что самое большее наказание для нас — служба на Восточном фронте.

Штаб полка также находился в Ближних Камышах. Спустя несколько дней я получил приказ явиться на командный пункт полка. Я постарался произвести благоприятное впечатление, прибыв вовремя, в чистом мундире, с правильно застегнутым ремнем и пилоткой, надетой на голову по уставу, как того требовали правила немецкой армии. Ординарец командира роты Алоиз присвистнул, встретив меня, а потом произнёс:

— У вас там, парни, еды хватает?

Он прервал свое занятие и опрометью бросился в здание, но скоро появился в дверях, сделав мне знак следовать за ним.

За столом сидел адъютант, сосредоточенно изучавший стопку бумаг, разложенных между несколькими телефонами и картами. Я сделал было нервную попытку щелкнуть каблуками, но она позорно провалилась из-за безобразного слоя грязи, прилипшего к подошвам моих сапог. Тогда я громко произнес:

— Ефрейтор Бидерман явился в штаб полка по приказанию!

Гауптман дал мне постоять в молчании несколько долгих минут, не отрывая глаз от своего стола. Затем он отложил бумаги и взглянул на меня.

— Ефрейтор Бидерман, тут у меня… — он выбрал лежавший на углу стола документ и махнул им в мою сторону, — рапорт о краже. Что было украдено?

— Гусь, — ответил я без колебаний.

— И кто несет ответственность за эту кражу?

— Я, — ответил я.

— И откуда конкретно он был украден? — раздраженно спросил гауптман.

В моей голове вихрем проносились разные мысли. Я не был готов объяснять в деталях то, что считал не более чем незначительным нарушением. По моей заминке с ответом он сделал вывод, что я пытаюсь выгородить солдат своего расчета, которые совершили этот проступок, и принялся читать мне лекцию о добродетели и важности дисциплины и о том, что несоответствие этим критериям не может быть и не будет терпимо. Мне было сказано, что получен рапорт, рекомендующий строгое наказание. Меня охватило какое-то оцепенение. Я не мог и предположить, что кража гуся будет воспринята настолько серьезно. Я попытался выбросить из головы мысли о строгости наказания и попробовал сосредоточиться на его словах, которые он продолжал устремлять в меня с известной четкостью пулемета «шпандеу». Вдруг гауптман резко оборвал речь, позволив молчанию воцариться в комнате на несколько секунд, вскочил из-за стола и улыбнулся.

— Садитесь, ефрейтор Бидерман, — сказал он резко изменившимся, человечным тоном, показав жестом на свободный стул возле его стола.

Немедленно появился Алоиз с тремя маленькими стаканчиками, изготовленными из снарядных гильз. Откуда-то из-под стола он достал бутылку шнапса, наполнил их доверху, и мы выпили за наш старый добрый взвод.

После тоста за выдающиеся личности, знакомые нам обоим, и после ответов на вопросы, касающиеся боевого духа и снабжения войск на передовой, мне пришлось в деталях доложить о последней попытке врага прорвать нашу оборону… Наконец, после того как мы выпили последний тост, я был отпущен без дальнейших угроз.

Спустя месяцы мне стало известно, что гаупт-фельдфебель в своем рапорте действительно требовал наказания. Наш гауптман послал рапорт по инстанции, как полагалось. По совпадению с этим рапортом он также направил свидетельство очевидца одного случая, при котором присутствовали несколько солдат роты в тот же самый день, а дело касалось самолета-разведчика «физелер-шторх». Свидетель утверждал, что видел, как на пастбище в тылу дивизии приземлился этот самолет, из самолета выскочили несколько офицеров и быстро загрузили в самолег несколько овец. Самолет тут же улетел. К счастью, был записан номер самолета, и последующее беглое расследование выявило, что этот «физелер-шторх» был приписан к штабу корпуса. По получении этого рапорта, в котором также содержалась рекомендация наказания виновных в краже овец, власти закрыли дело и никогда больше не упоминали вновь».[16]

Капитан, которому явно не хотелось заводить дело о краже гуся, мудро присовокупил к рапорту о трагической судьбе несчастной птицы и свидетельство о хищении овец. Чувствуется рука мастера, досконально «постигшего службу».