Это называется зарей

В комнате пахло воском для натирки полов. На пианино лежал открытый альбом Моцарта. На стене висел натюрморт Чефирини, а на тумбочке стояла фотография Гуардини с посвящением, написанным зелеными чернилами старательным жирным почерком. И в Неаполе, и в Тунисе именно Гордзоне поставлял своему «высокочтимому мэтру» маленьких мальчиков, до которых старый крокодил был большой охотник.

— Хотите чего-нибудь выпить, доктор? Немного вермута?

— Спасибо, — отказался Валерио. — Я хотел поговорить с вами еще о вашем стороже Сандро.

Гордзоне нахмурил брови.

— Хорошо. Надеюсь, это все же не помешает вам выпить стаканчик, не правда ли? Мы не так часто встречаемся! Только по особым случаям. Мы с госпожой Гордзоне были бы рады видеть вас почаще. Ах да, я и забыл, вы ведь не пьете спиртного. И не курите! Это из соображений гигиены? Или из принципа? А может быть, вы дали себе зарок?

Смешок Гордзоне прозвучал вульгарно. Раздосадованный Валерио не удостоил его ответа, продолжая небрежно листать журнал, посвященный миланскому искусству. А Гордзоне тем временем хлопнул в ладоши.

— Вермут! И оранжад! — приказал он маленькой служанке, явившейся по первому зову.

Валерио встал и обвел взглядом крыши Салины, простиравшиеся за скудными землями с торчавшими кое-где голубоватыми алоэ. Вместе с белесым светом, струившимся с затянутого пеленой неба, на серые поля и гряду скал нисходил немного печальный покой. «Две недели отдыха в Трапани вместе с Кларой! Две недели вдали от всех!» — с отчаянием подумал Валерио. Он повернулся. Гордзоне наблюдал за ним, сидя в кресле, и ему почудилось, будто в его розовых глазах промелькнула насмешливая искорка. Но тут дверь отворилась, и появилась маленькая служанка с напитками. Как только она снова закрыла дверь, Валерио пошел в атаку. Он решил поскорее покончить с этой историей с Сандро.

— Жена вашего сторожа тяжело больна, — начал он.

— Тяжело?

— Да. Ей в самом деле грозит опасность.

— Прискорбно. Такая красивая девушка. Я хочу сказать, была красивой, когда повстречала своего мужа. Кажется, это случилось в конце сорок пятого. Прелестная девушка. С тех пор она многое утратила. Чересчур сладко?

— Что?

— Ваш оранжад сладкий?

— Да, — буркнул Валерио, которого бесстрастный тон Гордзоне начал раздражать.

Человек этот был ему противен. Благодаря ловко придуманной системе ссуд, он поставил в зависимость от себя большинство рабочих, трудившихся в его обширном поместье. Валерио хотел было ускорить ход беседы, однако его удерживало воспоминание о люгере Сандро.

— Пейте, доктор! Это апельсины с моих плантаций. Вы должны оценить!

— Спасибо.

— Экспортирую их в Англию. У меня там появились отличные клиенты. Между нами говоря, англичане…

— Я пришел поговорить о Сандро, дорогой господин Гордзоне! — сухо прервал его Валерио.

Гордзоне бросил на него колкий взгляд.

— Верно. Вы проявляете интерес к этому парню… И что же? О чем речь? Вы позволите мне закурить? Дым не помешает вам?

— Сандро сказал мне, что ему с минуты на минуту грозит выселение.

Валерио произнес это суровым тоном, глядя Гордзоне прямо в глаза.

— Видите ли, доктор, у меня есть поверенный, который занимается такого рода делами. Вопрос о продаже «Палермо» — это, в сущности, тоже его дело.

— Не могли бы вы сказать ему, чтобы он отсрочил выселение Сандро?

— Надо подумать. Должен признаться вам, что Сандро давно уже не выполняет свою работу как следует. Даже когда жена его еще не болела. Я никогда не был им доволен. Поэтому мне пришлось нанять другого сторожа, который скоро приедет.

— Обстоятельства исключительные. Куда Сандро деваться с больной женой?

— Конечно, конечно… Послушайте, пускай он договорится с тем, кто его заменит! Какого черта! Дом просторный. Там две прекрасные комнаты. Это вполне разумно. Каждому по комнате, пока все не уладится.

Внезапно Валерио почувствовал страшную усталость. И скорее всего, то была усталость души, а не тела. Словно сквозь толщу стекла он видел Гордзоне, продолжавшего говорить, положив руку на живот:

— Не могу же я пойти на то, чтобы мои владения оставались без присмотра, да и оставить нового сторожа на улице тоже не могу.

— А вы успеете вовремя предупредить вашего поверенного? — мрачным тоном спросил Валерио. У него появилось ощущение — пока еще смутное, — что собеседник, угадав его усталость, насмехается над ним.

— Моего поверенного? Да я сейчас же ему позвоню при вас.

Не успел Валерио и слова сказать, как Гордзоне уже бросился к телефону и стал набирать номер.

— Сандро наверняка сможет договориться с новеньким. Это славный малый. Я его знаю. Они поладят.

— Надеюсь, — произнес Валерио, забиваясь поглубже в кресло. Он уже был далеко от Сандро. Возле Трапани он знал один домик на самом берегу среди сосен…

— Алло! Попросите, пожалуйста, мэтра Адзопарди!

…Уединенный домик с садом, окруженным высокими, увитыми плющом стенами. И всюду герань. Он мог бы снять его на две недели до наступления летнего сезона. Две недели помогут ему прийти в себя. Две недели с Кларой…

— Мэтр Адзопарди уже ушел?

«Посмотрим, что затевает этот проклятый бандит. Он обманул немало людей. Может, и меня хочет провести, скотина!..» С Кларой. Целых две недели. Читать. Мечтать, заниматься любовью. Клара наверняка согласится поехать. «Остается Анджела. Нелегко будет сразу после четырехмесячного отсутствия объяснить такую разлуку, заставить ее понять, что я хочу уехать один, без нее, на две недели. Дело, в общем-то, заведомо пропащее!»

— Хорошо. Как только он вернется, попросите его, пожалуйста, заглянуть ко мне, прежде чем он пойдет к Сандро Голли… Да, сегодня после полудня… Да… Он должен устроить нового сторожа.

«Тонкие пальцы. Играет на пианино. И перстень золотой». Валерио протянул руку, рассеянно выпил глоток оранжада. А между тем, провести две недели с Кларой, не таясь, прогуливаться, купаться, плавать… «Любовь — это Божий дар». «Тот, кто умеет любить, сумеет достойно и умереть, Господь смилуется над ним…» То были надписи над картинками в миланском журнале, который Валерио снова начал листать. Но Гордзоне уже повесил трубку.

— Вот видите, — сказал он с насмешливым видом, — стоит воззвать к моим добрым чувствам, и я не останусь глух к этому зову!

Его тон просто взбесил Валерио. Он закрыл журнал и взглянул на Гордзоне.

— Если бы ваши добрые чувства не отозвались, — сказал он, — я обратился бы к вашему инстинкту самосохранения.

Ему сразу же пришлось пожалеть о своей несдержанности. Страшно побледнев, Гордзоне встал, его губы тряслись от гнева.

— Что это значит? Угрозы! Угрожать мне смертью! И где? Здесь, в моем доме!

Он воззрился на доктора с выражением дикой ненависти на лице.

— Надеюсь, вы просто выполняете поручение этого негодяя! Хочется верить, что это так! До чего же все отвратительно! Взывать к моей доброте и… Я этого так не оставлю! Он поручил вам передать мне… этот ультиматум?

— Ни о каком ультиматуме или угрозах и речи нет. Я просто неточно выразился. Сандро ничего такого не говорил мне! Это мой личный совет! Он доведен до отчаяния болезнью своей жены! Нервы его на пределе! Мне думается, будет гораздо гуманнее и разумнее не доводить его до худшего, до крайности!

Гордзоне на мгновение умолк. «Как мог Гуардини, который слывет утонченным человеком, выносить эту марионетку?» — подумал Валерио.

— Все это тем более прискорбно, — заговорил внезапно с раздражением Гордзоне, — что у меня и в мыслях не было выкидывать на улицу этого типа, когда жена его находится в таком состоянии. Я уже давно мог бы обратиться к закону, а закон, как известно, слеп. Однако довольно было поставить меня в известность, чтобы я смягчил свое решение. Вы могли бы понять, доктор, что я неспособен на столь варварское деяние! Ваш демарш в такой форме оскорбителен для меня.

— Прошу извинить меня, — сказал Валерио, холодно глядя на него.

— Обо мне говорят немало всего плохого, — с горячностью продолжал Гордзоне. — Люди завидуют моему успеху, моему богатству, моей удаче! Но вы-то, доктор, вы-то, по крайней мере, знаете, что я никогда бы не сделал подобной вещи!

Он говорил быстро, с волнением, казавшимся неподдельным, и при этом нервно шагал по комнате. Но вдруг остановился.

— А между тем, — добавил он, повернувшись к Валерио и подняв указательный палец, — закон на моей стороне, полностью на моей стороне, и я мог бы воззвать к нему, не обращая ни на что внимания, не принимая в расчет ничего.

— Нет, — возразил Валерио, поднимаясь, чтобы откланяться.

— Это почему же?

— У меня есть возможность вмешаться и заявить, что больная нетранспортабельна.

Валерио говорил спокойно, застегивая пальто.

— Вот как? — буркнул Гордзоне. И медленно провел рукой по глазам, неторопливо массируя веки кончиками пальцев.

Валерио был взбешен. Однако он упрекал себя за то, что поддался внезапному приступу дурного настроения. «Я допустил глупость, так резко обрушившись на этого типа, и только разозлил его. Что на меня нашло? А ведь можно было запросто провернуть это дело». Он догадался, что Гордзоне всеми силами старается преодолеть раздражение. «Немного толстоват. Ему следовало бы поостеречься за столом», — думал Валерио, торопясь поскорее уйти. За окном под порывом ветра качнулась ветка инжирового дерева.

— Зачем создавать неприятные ситуации! — заметил Валерио. — И стоит ли напрасно волновать этих несчастных людей. Я предпочел сказать вам об этом. Я не сомневался, что вы не знаете, в каком состоянии находится эта бедная женщина.

Он и сам удивился своей непринужденности и едва выслушал ответ Гордзоне. «У этого типа не так много друзей. Но ему на все, должно быть, плевать. Он наслаждается жизнью на свой лад. Как другие, например, занимаются онанизмом».

— Откуда мне было знать? — доносился сзади голос Гордзоне. — Я уже месяца три туда не заглядывал!

— Разумеется, — сказал в ответ Валерио, направляясь к двери. И слегка повернувшись, еще раз повторил: — Разумеется.

Он понял, что его так влекло: море, видневшееся в окне море, почти белое в потоках света. И ни единого шанса сбежать. Мечта рушилась, растворялась в солнечном вихре. На Сицилию в это время года… С Кларой. Внезапно его захлестнуло щемящее чувство несправедливости, и он с презрением взглянул на следовавшего за ним Гордзоне.

— Я предупрежу Сандро, — сказал он, взявшись за ручку двери.

В доме чей-то голос напевал сардинскую мелодию. «Тридцать пять лет, старина. Надо спешить».

Торопясь поскорее уйти, он забыл пожать руку Гордзоне. У него не было осознанного, ясно выраженного намерения унизить Гордзоне. Просто его разволновала песня. А главное, ему не давала покоя мысль, что надо торопиться, как можно скорее уходить отсюда. Однако на пороге он задержался.

— Я благодарю вас и прошу извинить меня за причиненное беспокойство, — сказал он весьма учтивым тоном.

— До свидания, доктор, — угрюмо ответил Гордзоне.

— До свидания.

Валерио уже шел по аллее, немного успокоенный тем, что очутился на улице. «Клара думает обо мне», — утешал он себя. И вдруг ему захотелось оказаться подле нее, услыхать ее голос. «Ей надо установить телефон». Он сел в машину, включил мотор и тут только заметил, что Гордзоне, стоя на крыльце с помрачневшим лицом, не спускает с него глаз.

Промчавшись минут десять по шоссе на Кальяри, он вновь свернул на ухабистую дорогу, ведущую к дому Сандро. Из-за глубоких колдобин ему пришлось перейти на вторую скорость и ехать помедленнее. Стояла жара. Справа и слева сарая, потрескавшаяся земля пологими откосами устремлялась к небесам, кое-где иссохшие оливковые деревья с отчаянием вздымали вверх свои оголенные ветви. Потом показалась рощица эвкалиптов. Тут начинались угодья Гордзоне. У Валерио вдруг появилось ощущение, будто до сего дня он никогда не был свободен: за него все решали другие и, в общем-то, у него попросту украли жизнь. То была нелепая идея, еще не оформившаяся окончательно в его сознании, и тем не менее она вызывала у него всплески возмущения, взвинчивая его. Он взглянул на часы. Скоро полдень. В то же время другой, более привычный голос нашептывал ему, что напрасно он ранил тщеславие Гордзоне. Валерио резко нажал на тормоз. Машина остановилась у двери Сандро. С минуту он ждал, пока залает собака. Но собака так и не залаяла. В доме стояла тишина, ставни были закрыты. А всего несколько месяцев назад дом, верно, дышал счастьем.

Он вошел внутрь. Сандро сидел у изголовья спящей Магды, судя по всему, мысли его витали где-то далеко. В полумраке его худое лицо выделялось белым пятном. Валерио медленно приблизился к постели. Сандро не шевельнулся, только поднял голову. Казалось, его удивило появление доктора, и он со вздохом встал.

В комнате пахло эфиром. Должно быть, приходила сестра милосердия делать укол. Валерио склонился над больной. Закончив осмотр Магды, он вышел в другую комнату, Сандро последовал за ним, лицо его хранило все то же отстраненное и отчасти враждебное выражение.

— Я заходил к Гордзоне. Сторож, который должен сменить тебя, приедет, кажется, сегодня после обеда. Или же завтра. Он поселится здесь. Временно вы будете жить в доме вместе. Большего мне добиться не удалось. Человек этот будто бы хороший. В каком-то смысле я рад, что ты будешь не один.

— Я никого не хочу здесь видеть, — заявил Сандро.

— Другого выбора нет: либо так, либо выселение. Я сделал все, что мог. Тебе следует понять…

— Никого не хочу здесь видеть, — сурово повторил Сандро, глядя на доктора расширившимися, как у наркомана, зрачками.

— Не говори глупостей. Подумай о Магде. И речи быть не может…

— Никого! — отрезал Сандро и, повернувшись к нему спиной, направился в комнату жены. Валерио схватил его за плечо и, заставив остановиться, сказал ему прямо в лицо:

— Обещай мне не делать глупостей, слышишь?

Сандро провел языком по пересохшим губам.

Взгляд его медленно переходил от Валерио к Магде, от Магды к Валерио. Казалось, конца этому не будет. Валерио держал его за руку. Он чувствовал, как под полотном рубашки дрожат от напряжения мускулы «Пустит, чего доброго, себе пулю в лоб!» — подумал вдруг Валерио.

— Ладно, — хмуро выдавил из себя Сандро.

Валерио отпустил его. В это мгновение сирена на консервном заводе возвестила полдень.

— Я еще приду, — сказал Валерио.

Ему хотелось потребовать люгер. Он знал, что необходимо отобрать люгер. Однако ему показалось, что и этой победы на сегодня достаточно.

V

— Вам письмо от госпожи, — объявила Дельфина, стоя на верху лестницы. — Я положила его на стол!

Валерио вошел в столовую, огорченный тем, что в конечном счете так и не написал Анджеле. Взяв письмо, он немного подождал, прежде чем распечатать его, припоминая все, что ему довелось сделать за утро. «Я мог бы черкнуть ей несколько слов перед тем, как идти в приют». Он нервно закусил губы. «Гнусное ремесло, ни минуты не остается для себя…» Однако такого объяснения было явно недостаточно.

Солнце лилось в широко распахнутое окно, и поверх густой листвы он мог видеть дом Клары, вернее, только краешек крыши. Где-то в глубине его сознания звенели слова: «Клара, любовь моя», но он уже разорвал конверт. Анджела жаловалась, что долго не получает от него весточки. Она даже немного беспокоилась: «Я прекрасно знаю, что ты себе не принадлежишь. Ты все время думаешь о других. Подумай немного и обо мне. Скорее напиши мне длинное письмо. Для меня каждая уходящая минута принадлежит тебе…»

— Я могу подавать? — раздался рядом с ним металлический голос Дельфины.

— Да, пожалуйста, — торопливо ответил Валерио.

Он перечитал последние две строчки. «Скорее напиши мне длинное письмо. Для меня каждая уходящая минута принадлежит тебе…»

— Бедная девочка, — подумал он.