Это называется зарей

— Видите эту штуковину, — в бешенстве заявил он. — Тут достаточно пуль, чтобы уложить этого мерзавца!

Люгер. Сандро держал его в руке дулом вверх. Пьетро верно говорил: «Если Магда умрет, Гордзоне крышка. Этот тип на пределе, довольно пустяка, и его револьвер выстрелит сам собой». Валерио рассердился.

— Боже мой, — сказал он, — отдай мне это. Ты ведь уже не ребенок!

Он протянул руку, не сомневаясь, впрочем, что Сандро не отдаст ему оружия.

— Дуралей! Если будешь взвинчивать себя, наверняка наделаешь непоправимых глупостей, а дальше что?

«Я выгляжу довольно жалко», — тотчас подумал он.

Ему хотелось уйти. Не сводя с доктора глаз, в которых светилось что-то вроде вызова, Сандро неторопливо спрятал люгер во внутренний карман своей куртки.

— А что мне терять? — молвил он.

— Да подумай хотя бы о своей жене, осел! Ладно! Хватит глупостей! — проговорил Валерио, совсем потеряв терпение.

Сандро немного распрямился. Губы его побелели или, вернее, стали желтоватого цвета, будто высохшая глина.

— Пускай Гордзоне оставит меня в покое, — сказал он. — Как только Магда поправится, я уеду из этой гнусной халупы. Только пусть оставит меня в покое. Иначе…

Его ненависть была неистребима. Чувствовалось, что она укоренилась в самой глубине его души, бесповоротно отравив этот ее уголок. Еще утром Сандро спрашивал доктора, уверен ли тот, что сумеет вылечить его жену. «Напрасно я ничего ему не ответил». Валерио вспомнился его встревоженный взгляд, от которого становится не по себе.

— Повторяю тебе, — сказал он, — что завтра утром я пойду к Гордзоне и что я уверен: дело это можно уладить.

— Посмотрим, — ответил Сандро, отступая в затемненную часть комнаты.

Валерио надел пальто, взял со стола свой фонарик и сумку.

— Тебе следует отдохнуть, попробуй поспать.

Сандро ничего не ответил.

— И поешь. Пари держу, что ты ничего сегодня не ел.

— Не имеет значения.

— Упрямая голова, — проворчал Валерио.

Он уже собирался переступить порог. И вдруг обернулся.

— Послушай, а у тебя нет каких-нибудь родственников в округе? Или, может, родных твоей жены? Кого-то, кто мог бы помогать тебе ухаживать за ней?

— Мне никого не надо!

Он снова вышел на свет, заложив руки в карманы куртки.

Валерио пожал плечами.

— Ты неправ, — сказал он. — Ну что ж… До завтра!

В голове мелькнула мысль, что ему следовало бы потребовать немедленной выдачи люгера. Но он уже вышел на дорогу. Широким шагом Валерио направился к дому Клары. Ветер хлестал его, не давая передышки. Все небо будто пришло в движение. Казалось, громады гор, подхваченные ураганом, скользили в вышине, предвещая конец света.

Миновав пустырь, он увидел огни Салины, теснившиеся вдоль моря.

«Скверная история!» — подумал Валерио. Он все больше сожалел о том, что ему не удалось отобрать оружие у Сандро. «Это по меньшей мере четвертая бессонная ночь, которую он проводит у постели жены. Он вполне созрел, чтобы попросту расстрелять Гордзоне, если этот болван явится завтра насмехаться над ним».

II

— Наконец-то ты пришел! — воскликнула Клара, бросаясь в его объятия.

— Я задержался…

— О, я уже начала беспокоиться!

— За мной пришли как раз в тот момент, когда я спускался по лестнице, собираясь идти сюда. Но скажи мне…

Слегка отстранившись, он взял ее за подбородок и поднял ей голову.

Она неловко попыталась спрятать от него глаза.

— Ты плакала?

— Пустяки. Этот ветер делает меня больной, — сказала она. — Сегодня после обеда у меня страшно разболелась голова. Теперь все прошло.

Однако такое объяснение, казалось, вовсе не убедило его, и тогда она, поцеловав его в губы, увлекла за собой в соседнюю комнату.

Большой светящийся аквариум, вделанный в стену, переливался золотистыми бликами.

— Пойду на кухню. Я сама приготовила ужин. Сейчас сядем за стол.

— Хорошо, — молвил Валерио, опускаясь на диван.

Сначала он рассеянно листал иллюстрированный журнал, но встреча с Сандро оставила какой-то неприятный осадок, и ему не удавалось избавиться от этого ощущения. Он встал и прошелся по маленькой гостиной, где царил свойственный Кларе очаровательный беспорядок. Всюду были разбросаны подушки, куски материи, книги. На столе, на креслах валялись журналы вроде «Оджи», «Эуропео», «Соньо». На одной из полок маленького книжного шкафа, украшенного сардинскими куклами, разноцветными стеклянными зверушками и крашеными ракушками, стояли на видном месте все романы Альберто Моравиа. В освещенном аквариуме медленно скользили красные рыбы или, сверкая чешуей, проносились стрелой сквозь сказочный пейзаж.

Валерио застыл, завороженно наблюдая за его переливами. Длинные зеленые и розовые водоросли раскачивались под струей поступавшего в аквариум воздуха. Всю толщу воды пронизывали пузырьки, и ему чудилось, будто это Сандро смотрит на него из глубины загадочного зеркала. Сандро с люгером в руке. На мгновение он замер в задумчивости перед этим призраком, недвижно застывшим в подрагивающей пелене, потом, вздохнув, направился к дивану. В ту же минуту появилась Клара.

Он тотчас обнял ее. И пока он покрывал поцелуями ее затылок, лицо, губы, рука его ласкала под пеньюаром круглую, твердую грудь, словно птица, излучавшую чудесное тепло.

— Каждый вечер мне кажется, что ты в первый раз будешь моей, — молвил он. — Это всегда в первый раз.

— Луиджи, — прошептала она.

У нее было красивое треугольное лицо с карими, горячими глазами, слегка вытянутыми к вискам, ее тяжелые, черные волосы были собраны на затылке. От нее так хорошо пахло, будто веяло ароматом весенних лугов. Он знал, что ради него она ревностно следит за своим телом и дважды в неделю посещает институт красоты в Кальяри. Порой он подшучивал над ней: «Но тебе ведь только тридцать! Предоставь это пожилым дамам!» Она со смехом трясла головой: «Я хочу нравиться тебе всегда».

В семнадцать лет, сразу после окончания коллежа святой Анны, ее выдали замуж за богача Карло Дамьяни, хозяина огромного поместья. Первая жена Дамьяни умерла, не оставив ему детей. Убедившись, что и от Клары ему тоже нечего ждать, он от нее отвернулся, даже не пытаясь скрыть своей враждебности. Дело кончилось тем, что он подолгу отсутствовал, предпочитая общество своих крестьян и лошадей обществу этой дурочки, которая никуда не годилась в постели и все время плакала, глядя на него глазами затравленного зверя, он охотно побил бы ее, если бы не опасался трех здоровенных парней, братьев своей жены.

И вот, наконец, он умер. Как раз в день своего пятидесятилетия.

Не теряя ни минуты — и без того столько пришлось ждать! — семейство Клары набросилось на поместье Дамьяни, соседствующее с их собственными владениями в тридцати километрах от Салины. Клара могла оставаться у себя, в своем великолепном городском доме, и ничего не делать. Теперь у нее появилась возможность пожить спокойно, покой свой она заслужила. Впрочем, остальной части «племени» вполне хватало, дабы способствовать процветанию обоих владений, в том числе и поместья Дамьяни, на которое все семейство так долго зарилось. Правда, оставалась одна опасность: рано или поздно Клара может надумать снова выйти замуж, на этот раз за какого-нибудь парня по своему выбору. И отец уже собрался было заставить свою дочь подписать акт об уступке имущества по всей форме, но тут появился Валерио. Ниспосланный самим провидением Валерио! Он устраивал всех. Не такой он был человек, чтобы развестись и жениться на Кларе. А Клара после стольких лет, принесенных в жертву этому старому медведю Дамьяни, полностью заслужила право вести такую жизнь, какая ей нравится.

Когда умерла мать, связь между фермой и Салиной стал осуществлять старший брат, Витторио. Он довольно часто навещал Клару, как правило, по утрам — из деликатности, — он привозил ей яйца, овощи, птицу и цветы, букет обычно подбирала одна из золовок: Джина, Эрминиа или Элена. Клара, со своей стороны, посещала родных только по большим праздникам, в общей сложности раза четыре или пять в год, да и то гостила там недолго. В Салине же она жила в обществе старой служанки Торелли, Марии Торелли, на лице которой застыло горестное выражение аристократки, потерявшей после кровавой революции свое имущество и вынужденной трудиться в изгнании, выполняя работу ниже своего достоинства. Мария Торелли любила Клару, как собственную дочь, истово шпионила за ней в интересах «племени», знала часы, когда приходил Валерио, и, как только он появлялся, становилась призраком. В этот вечер, например, она уже успела скрыться у себя в комнате, на другом конце дома, и слушала Миланское радио, передававшее «Риголетто».

Покончив с едой, Клара и Валерио вернулись в маленькую гостиную.

— Много было сегодня работы, дорогой?

Она часто задавала этот вопрос и всегда с неизменным оттенком сожаления в голосе, словно сокрушалась о том, что приходится тратить такую уйму времени и сил на второстепенные вещи, в то время как всю жизнь должна была бы заполнять одна любовь.

— Да. Работы было много, — ответил он.

На диване она крепко прижалась к нему. Он чувствовал, что теперь она довольна и счастлива. Быть может, она плакала, потому что знала: скоро вернется Анджела!

— Ничто не сможет нас разлучить, Клара, — сказал он. — Ничто и никто. Никогда…

Она что-то пробормотала. И закрыла глаза. На лице ее появилось хорошо знакомое ему выражение, которое означало сладость наслаждения и горечь страдания. Он тихонько опрокинул ее на подушки, ощущая себя могучим, всесильным богачом, его охватила бурная радость, в порыве которой он ласкал плечи и грудь Клары. Под пеньюаром на ней ничего не было, она казалась такой горячей и невесомой, и он лег на нее, а она продолжала шептать несвязные слова, сжимая его в своих объятиях.

Они долго лежали, прижавшись друг к другу, оторванные от мира, словно потерпевшие кораблекрушение. Буря внутри стихала, море отступало, оставив их совсем без сил, но шум его все еще раздавался у них в ушах.

Время, казалось, остановилось чудесным образом, окаменев, словно цветок, омытый известковой водой. Этот час был прозрачно чист, без всяких воспоминаний и связей с землей. Этот час никуда не спешил. Он не бежал, подобно реке, а как бы кружил вокруг себя, впитывая пьянящий запах разгоряченной, трепещущей плоти.

Валерио медленно провел губами по груди и животу Клары. Рука его блуждала по всему ее телу, жившему таинственной неиссякаемой жизнью.

— Луиджи, — вздохнула она.

Не открывая глаз, она протянула ему губы, и он поцеловал ее с отчаянным пылом, словно этот поцелуй должен был уберечь их обоих от смерти, спасти от той пучины, куда увлекало теперь их время, которое снова стремительно побежало вперед…

— Почему ты сегодня плакала?

— Все прошло, не будем больше говорить об этом! — с улыбкой сказала она и добавила: — Я счастлива.

При этом ее алые пухлые губы выглядели так соблазнительно.

— Я хочу иметь ребенка, — помолчав, негромко сказала она. — Я хочу ребенка от тебя…

— Да, — молвил Валерио, прижимая ее к себе.

Умиротворенный, он испытывал глубочайшую признательность. Без всякой обиды вспоминал он тяжелое время своей молодости, войну и все эти годы одиночества. В какой-то мере он даже испытывал благодарную любовь к той бескрайней пустыне, которая оставалась позади, ибо она привела его к Кларе, и теперь прошлое представлялось ему лишь долгим и неуклонным путем к Кларе.

Она повернулась к нему:

— Иногда мне становится страшно. После твоего ухода я начинаю говорить себе, что ты уже не вернешься, что я тебя больше не увижу, и мне хочется кричать, как безумной.

— Какая же ты дурочка, — с нежностью сказал он.

— Ты понятия не имеешь, что значит для меня день ожидания…

Словно выдохнувшаяся лошадь, ветер начал ослабевать, но временами вместе с его порывом доносилась далекая мелодия Миланского радио, странная, пламенная песнь, в которой порою слышались волнующие, скорбные стоны.

— Твоя жена скоро вернется, правда?

— Да.

— Она тебе об этом написала?

— Да.

Выпрямившись, он обнял ее, и они умолкли. Однако Валерио чувствовал, что она уже не та: что-то в глубине ее души восставало, хотя по виду ничего как будто не было заметно, лицо ее оставалось спокойным, с него не сходило привычное ласковое выражение.

— Клара, я ведь уже сказал: ничто и никогда не сможет нас разлучить. Верь мне.

— Я тебя знаю. Ты очень добрый и не захочешь причинять ей страданий.

— Она ничего не узнает. Откуда, ты думаешь, она может…

— Она все узнает, и очень скоро.

— Но если мы будем соблюдать осторожность…

— Да. По ночам ты будешь пробираться сюда, дрожа при мысли, что тебя увидят. Будешь искать объяснений по поводу своих отлучек, опозданий. Будешь лгать. И конечно же, неумело. Заранее могу себе это представить. Твоя жена будет несчастна, и постепенно наше счастье начнет угасать.

Помрачнев, он встал, а она с огорченным видом, но все же улыбаясь, следила за ним глазами.

«Зачем говорить об Анджеле?» — думал Валерио. Все, что могла сказать Клара, он уже сам себе много раз повторял. Зачем оставлять эти с трудом отвоеванные часы, если все доводы натыкались на одну простую мысль, рассыпаясь в прах от соприкосновения с этой мыслью: Клара ему необходима. Без Клары его жизнь потеряет свою притягательную силу, целостность, тепло и надежду. Без Клары для него начнется одинокое блуждание средь человеческих существ, словно среди деревьев в лесу без конца и края, жутком, враждебном, бесприютном лесу.

С Анджелой он познакомился в октябре 1945 года в Неаполе. Ей было восемнадцать лет. Она казалась такой хрупкой и робкой и в то же время такой жизнерадостной, на ее свежем личике блестели ласковые глаза.

Однажды во время экскурсии в Помпеи в конце прогулки Анджела почувствовала усталость, они сели рядом на ступенях Форума, и вдруг она положила голову на плечо Валерио с таким чарующим доверием, что он был потрясен. Чудо случилось спустя некоторое время, когда он, наконец, обнял ее, увидел совсем близко это худенькое, еще детское личико, и овладел этим едва оформившимся телом, таким крепким и нежным. В феврале следующего года они поженились, и он увез Анджелу на Сардинию.

Разлуку с ней родители восприняли как нечто временное. И для Анджелы, никогда не расстававшейся с ними, жизнь в изгнании на этой бесплодной земле день ото дня становилась все тягостней, несмотря на нежную заботу, которой окружал ее муж.

Да и Валерио тоже очень скоро распростился со своими иллюзиями. Маленькая девочка. Он женился на красивой маленькой девочке, сожалевшей об утраченном рае и богатых апартаментах своей семьи, о подругах и театрах в Неаполе, о вилле в Сорренто.

Рядом с ним томился избалованный ребенок, не утративший своей приветливости, прилежной приветливости, и робости, потерявшей, увы, в его глазах свое очарование. Она утверждала, что довольна и счастлива, однако ее покорный, смиренный вид говорил о другом.

Мало-помалу Валерио отдалился от нее. Он ощущал, как ширится в его душе огромная пустота, но силился скрывать свои чувства, неизменно проявляя предупредительность и внимание и продолжая играть комедию любви. Хотя ему уже не доставляло удовольствия это худенькое тельце, которое так трудно было разбудить, — оно оставалось безучастным, несмотря на трогательное послушание. Во всяком случае она ни о чем не догадывалась, ничего не подозревала и жила в этом большом доме в Салине, словно в пансионе, терпеливо дожидаясь каникул. Она пользовалась малейшей возможностью, чтобы съездить в Неаполь, где проводила дней пять или шесть, не больше. Валерио поощрял эти короткие отлучки, ибо после возвращения она выглядела такой счастливой, что это всякий раз трогало его. Он знал, насколько она хрупка и уязвима, и испытывал по отношению к ней что-то похожее на жалость.

Встречаясь иногда со своим тестем, Латансой, он охотно соглашался, что Салина далеко не идеальное место для молодой женщины, привыкшей к преимуществам жизни в большом городе и его развлечениям. Но несмотря ни на что, Валерио любил Салину, привязавшись к этому малопривлекательному селению, во всяком случае у него не было ни малейшего желания перебираться в Неаполь. А между тем нельзя было не признать, что Анджела чахнет в здешнем климате. Пришлось спешно отправить ее в Альпы…

— Луиджи! — тихонько позвала Клара, забившаяся в уголок дивана в своей излюбленной позе — подобрав под себя ноги. Она снова запахнула пеньюар. Валерио подошел и сел рядом с ней. Клара тотчас с живостью схватила его за плечи:

— Послушай, что бы ни случилось, я никогда ни в чем тебя не упрекну. Я навсегда останусь твоей. У меня такое ощущение, будто я ворую свое счастье, но свою долю я получила. Никто не сможет отнять того, что принадлежало мне.