Продавщица

Шесть пятнадцать, и по дороге домой на бульваре Голливуд — тьма-тьмущая. Моросит дождь и транспорт ползет, как грязь по желобу. На Мирабель дорожные очки, она обеими руками впивается в руль. Ведет машину она так, как ходит, — со слишком прямой спиной. По очкам она вылитая библиотекарша — тех времен, когда библиотеки еще не перенесли на CD-ROMы, — а «тойота»-пикап 89-го года, которой она правит, указывает, кстати, и на библиотекарскую зарплату. Дождик шлепает по крыше, и Гаррисон Кейллор[2] что-то интонирует по радио, создавая теплое у-камельковое чувство в самых неподходящих для этого обстоятельствах. И от этого уюта ей делается больно, и она дает себе слово, что найдет сегодня вечером такого человека, который бы ее обнял. Последний раз она была хотя бы отчасти фривольна в колледже, где это было уместно и подкрепляло ее верность богеме. Она решает, что, приехав домой, возьмет телефон и позвонит Джереми.

В постели с Джереми

Звоня Джереми, Мирабель понимает, что заключает сделку с дьяволом. Она предлагает ему себя, уповая на ничтожный шанс, что он ее потом обнимет. В связи с этим она ощущает себя девушкой сугубо практичной и клянется себе, что не станет расстраиваться, если дело не выгорит. В конце концов, твердит она, ее с ним не связывает ничего — ни эмоционально, никак.

Для Мирабель существует четыре уровня объятий. Первый — наивысший — это полное окружение: он обвивает ее руками, они принимают позу ложки, он шепчет ей на ушко, что она красавица и открыла ему в жизни новые горизонты. Вероятность развития данного конкретного сценария в случае с юным Джереми мала — в общем-то, настолько мала, что ее можно просунуть в щель между дверью и порогом. Существуют, однако, и другие уровни объятий, которые вполне устроили бы сегодня Мирабель. Он мог бы лежать на спине, а она бы прильнула головой к его груди, а он бы одной рукой обнимал ее крепко. Третий по предпочтительности сценарий: Мирабель лежит на спине, он лежит рядом, положив одну руку ей на живот, а другой играя с ее волосами. Чтобы полностью удовлетворить ее, эта поза должна сопровождаться произнесением милых чепуховинок. Она отдает себе отчет в том, что он едва ли произнес хоть фразу за все время их знакомства, которая бы не заканчивалась «ну ты в курсе», переходящим затем в невнятное мычание, так что милые чепуховинки маловероятны. Но это даже плюс, потому что невнятное мычание она может истолковать, как ей вздумается, — хоть как безупречно верифицированные любовные сонеты, если на то пошло. В четвертой позе они с Джереми лежат бок о бок, и одна его рука лениво покоится на ее руке. Это минимально приемлемый исход, и тут с его стороны подразумевается дополнительная продолжительность, как компенсация за недостаток усилий.

Закончив свои размышления, настолько подробные, что ей бы впору быть юристом, составляющим контракт, она снимает трубку и набирает номер. Несколько гудков — и по ней пробегает дрожь облегчения при мысли, что его, возможно, нет дома. Но когда она уже готова повесить трубку, слышится клацанье на том конце провода, только вместо ответа доносится, как она определяет, телевизор Джереми, профильтрованный через телефон. Она все ждет, что раздастся «алло» или «да», но там только телевизор. Спустя некоторое время слышно, как Джереми проходит через комнату, открывает холодильник, возвращается в гостиную и снова плюхается на диван. Из телевизора несется консервированный смех, а через несколько мгновений Джереми громоподобно сморкается. Мирабель стоит и не знает, что делать. Она думает: ну ведь заметит же он, что трубка снята. Ну слышал же он, как телефон звонил. Увлекшись, она теперь боится, что если повесит трубку — будет «занято» всю ночь, ибо уже ясно, что телефон расположен не по пути к холодильнику, а только этот маршрут и будет задействован сегодня вечером. Она нажимает кнопку громкой связи и кладет трубку — ее комнату заполняет телевизор Джереми, но хоть руки теперь свободны.

В маленькой квартирке телефон везде рядом, и Мирабель может скинуть туфли, снимает блузку и юбку, напяливает безразмерную сорочку и разгуливает в белье. Она заканчивает несколько домашних дел, оставшихся с прошлых выходных. Пару раз кричит «Джереми» в микрофон громкой связи, но безрезультатно. Она обрывает себя на полуслове, представив, как это может выглядеть со стороны, и дает зарок больше так не унижаться, ни под каким видом, никогда в жизни. Потом все под то же кваканье телевизора из телефона, она садится на свой футон и разражается хохотом. От смеха в уголках ее глаз появляется несколько слезинок, и начинается приступ рыданий. Потом — икота, и она снова начинает смеяться и валится боком на футон, и в какой-то момент буквально смеется и плачет одновременно. В конце концов, она перегорает и, отдохнув несколько минут, идет к телефону, чтобы убить надежду — повесить трубку. Она уже готова нажать кнопку громкой связи, когда слышатся шаги Джереми по твердым половицам, все громче и громче — он явно идет к телефону. Ее рука медлит. Затем раздается курлыканье тона — Джереми набирает номер. Она ждет. Внезапно его голос говорит:

— Алло?

Мирабель снимает трубку и говорит «алло» в ответ.

— Это Джереми.

Она говорит:

— Ты знаешь, кто это?

— Да. Мирабель.

— Ты как раз мне позвонил?

— Да.

Тут она убеждается, что Джереми понятия не имеет, что творилось последние двадцать минут. Он думает, что просто подошел к телефону, набрал номер и позвонил Мирабель. Мирабель решает не расспрашивать, что к чему, боясь, что так они угодят в бесконечную петлю объяснений. Случилось так, что он хочет повидать ее сегодня вечером, и она его приглашает, и все становится на свои места.

Джереми прибывает тридцать минут спустя и приваливается к стенке, ссутулившись настолько, что кажется, будто он забыл дома свой скелет. При нем пакет какого-то отвратительно пахнущего фаст-фуда — по жирным оттискам, делающим пакет прозрачным, она тотчас распознает картошку фри. Но хоть хватило галантности принести какое-никакое подношение за то, что собирается получить. Мирабель в спешке составляет пятый вариант — они просто пообжимаются немного, чтобы ей не было так досадно. Но и от этого варианта приходится спешно отказаться, ибо ей больше всего хочется как раз отсвета страсти, поэтому она начинает процесс соблазнения, побуждаемая румянцем своей кожи и томлением своих ног и своей готовностью, которую — она это знает — мужчины чувствуют. Если бы еще Джереми был мужчиной.

В результате ей приходится чуть ли не сказать все по слогам. Мирабель так хочется, чтобы у нее была запись фильма «Грозовой перевал»[3], чтобы включить ее, показать на нее и сказать: «Понял?». На уровне низменного инстинкта с Джереми оказалось все в порядке — стоило только написать для него основную мысль крупными буквами, при помощи масел, и свечей, и благовоний, и какого-то дрянного скотча, который ни один из них до этого в жизни не пил. Но поскольку сам Джереми не распалил Мирабель, ее возбуждение не достигает пика, потому и она, в свою очередь, не может вполне распалить Джереми — в итоге происходит пресловутое сражение с презервативом, и оно протекает так: Мирабель вызывает у Джереми вполне симпатичную небольшую эрекцию, но к тому времени, как они надевают презерватив с его притупляющей изоляцией, происходит потеря статуса. Мирабель тоже была не то чтобы расслаблена и увлажнена, в связи с чем пенис Джереми гнется и складывается, когда он пытается в нее войти. Потом им приходится все начать заново. Она снимает презерватив стимулирует Джереми, целуя его в губы и лаская рукой. Время от времени кошка вспрыгивает на постель и шлепает Джереми по яйцам, как будто это висящие шарики кошачьей мяты, вызывая катастрофические откат на исходную. Потом они опять бьются с презервативом и цикл начинается заново. Так происходит несколько раз — Мирабель энергично растирает его, шлепается на кровать и мгновенно раздвигает ноги, пока неотвратимое не происходит снова. В комнате в эту ночь присутствуют три сущности — Мирабель, Джереми и мультипликационный пенис, который вздувается и опадает, как кислородный шарик анестезиолога. В конце концов, молодость побеждает, и Джереми успешно вселяется на несколько мгновений в рай. «Предполагаемый срок жизни радиальной покрышки», — вот какая мысль проносится в голове у Джереми, когда он пытается оттянуть свою нетерпеливую эякуляцию.

Постепенно дело сделано и фрикции позади. Двое лежат, не касаясь друг друга, в трепещущем сумраке, и стоит полная тишина. Дистанция между ним ужасает, но тут Джереми обвивает ее плечо рукой, просунув руку как раз под шеей и запустив пальцы ей в волосы, нежно подтягивает ее поближе к себе. Он сам подвигается поближе. Мирабель чувствуется, как смешивается их пот, и ей это нравится. Затем ее чувства начинают воспринимать комнату, и она ощущает ванильный запах свечей. Она видит себя в зеркале и замечает, что ее грудь налилась от его, пусть и неуклюжих, прикосновений, и ей нравится, как это выглядит. Джереми поблескивает в брезжущем свете. Мирабель всматривается в свои глаза. И чувствует себя как следует.

Потом происходит ужасное: Джереми отстраняется от Мирабель, надев трусы, встает в ногах кровати и начинает говорить. Не просто говорить. Ораторствовать. И хуже того — он говорит таким образом, что Мирабель приходится время от времени поддакивать. Темы, которые он затрагивает, можно поместить под рубрикой «Джереми». Он говорит о надеждах и мечтах Джереми, о его пристрастиях и нелюбовях, и, к несчастью, много говорит об усилителях. Что включает: взгляд Джереми на усилители, ценовой анализ рынка и контраст между взглядами Джереми и взглядами босса. Эта тема требует наибольшего количества «ага» и только глядя на него в упор и, чуть расширив глаза, Мирабель может изобразить хоть какой-то интерес. В отличие от его пениса поток его речей не знает подъемов и спадов. Он хлещет под равномерным напором, и Мирабель начинает сомневаться, что Уильям Дженнингс Брайен[4] заслуживает славы самого грандиозного публичного оратора Америки. Мнения и наблюдения Джереми гудят и ревут битых полчаса, все удостаивается полного освещения. В конце концов он иссякает и возвращается в постель, где обнимает Мирабель в позиции, которую та еще не успела классифицировать, что приносит ей некоторое удовлетворение. Невзирая на ранее отмеченную предательскую нестойкость, она чувствует, что желанна, и знает, что он счел ее красавицей, а она его осчастливила и вдохнула в него доблесть, а расход энергии на нее вверг его в глубокий-глубокий сон.

Выходные

Девять ноль-ноль, Мирабель просыпается второй раз за утро. Первый раз это случилось два часа назад, когда убегал Джереми, столь формально поцеловав ее на прощание, что впору подумать, что на нем смокинг. Она не расстроилась, потому что ну просто не могла себе этого позволить. К тому же она рада, что он ушел — неловкая задача знакомиться с мужчиной, с которым успела переспать, ее не прельщала. Маленький солнечный зайчик, упавший на ее постель, медленно пробирается по одеялу. Она встает, смешивает свой «серзон» со стаканом апельсинового сока и выпивает залпом, как водку-тоник, укрепляя себя перед выходными.

Для таких хрупких существ, как Мирабель, выходные могут быть опасны. Малейшая оплошность в расписании и перед ней — восемнадцать часов телевизора. Потому-то она и вступила в добровольческую организацию, которая занимается постройкой и ремонтом жилья для малоимущих, своего рода операциями по зачистке микрорайона; называется это «Гуманный Хабитат». День, таким образом, пристроен. На субботние вечера обычно приходятся стихийные посиделки с другими добровольцами «Хабитата» в ближайшем баре. Если этого не случается, а сегодня этого не случается, Мирабель без страха отправляется в местный бар, что она сегодня и делает, где можно наткнуться на знакомых или, поцеживая коктейль, сидеть и слушать местную группу. Сидя в кабинке и разглядывая колонки в поисках фирменного трафарета Джереми, она и не думает взглянуть на себя со стороны, так что избавлена от образа девушки, сидящей в одиночку в баре субботним вечером. Девушки, которая готова отдать себя до последней унции, которая никогда не изменит своему любимому, девушки, которая ни в ком не подозревает коварства, чья сексуальность спит и ждет, чтобы ее разбудили. Она никогда не жалеет себя, разве что в те моменты, когда неодолимая химия депрессии затопляет ее и делает беспомощной. Она переехала из Вермонта в надежде начать собственную жизнь, и вот — затеряна в бескрайних просторах Лос-Анджелеса. Она пытается обзавестись знакомствами, но количество недолетов начинает ее подавлять. Мирабель нужен всеведущий голос, чтобы просветил и осветил ее, чтобы довел до общего сведения, что эта девушка кое-чего стоит, вон та вон, та самая, что сидит одна в баре, а потом нашел бы ей суженого и свел их вместе.

Но в тот вечер голос не раздается, и она потихоньку собирается и уходит из бара.

Голос раздастся во вторник.

Понедельник

Мирабель пробуждается навстречу ясному лос-анджелесскому дню, в воздухе которого разлита льдисто-голубая прохлада. От ее квартиры открывается вид на море и на горы, но для того, чтобы это увидеть, приходится выглянуть за дверь. Она кормит кошек, пьет свое зелье, надевает свое лучшее белье, хотя вряд ли кому-то удастся его сегодня увидеть, разве что в раздевалке. Воскресенье прошло мило, потому что ее подруги Локи и Дель Рей наконец-то перезвонили и пригласили ее перекусить в одном из уличных кафе на Вестерн. Они сплетничали и болтали о мужчинах в своей жизни, о том, кто голубой и кто нет, о том, кто торчок и кто бабник, и Мирабель попотчевала их историей с Джереми. Локи и Дель Рей — судя по именам, их родители явно не думали, что девочки когда-то подрастут, — рассказали похожие истории, и все трое хохотали до слез. Это взбодрило Мирабель, потому что она почувствовала себя нормальной девушкой, как все. Но возвращаясь домой в тот вечер, она думала, не предала ли она, пускай и чуть-чуть, Джереми, ибо в глубине души она верила — он не стал бы рассказывать об их злоключениях парням за обедом. Эта маленькая мысль стала маленьким основанием для маленького раскаяния перед Джереми, благодаря чему он стал ей немного нравиться, хоть и совсем чуть-чуть.

День в «Нимане» из-за того, что предстоит интересный вечер в компании подружек, тянется особенно медленно. На вечер приходится арт-прогулка — все галереи Лос-Анджелеса открыты и предлагают «вино» в пластмассовых стаканчиках. Большинство местных художников засветятся сегодня не в одной, так в другой галерее. Собственный талант Мирабель к рисованию придает ей уверенности и раскованности в этом обществе, а то, что она недавно вывесила несколько работ в местной галерее, ставит ее вровень со всеми.

Наконец-то — шесть часов. Сегодняшнее дефиле мимо косметики-парфюмерии представляет особый интерес для Мирабель. По случаю понедельника покупателей нет, и все продавщицы стоят без дела. Мирабель замечает, что в движении парфюмерные нимфы выглядят резвыми и оживленными, но когда они неподвижны, их лица становятся пустыми и застылыми — это Барби-истуканы острова Пасхи. Затем она вызволяет свой пикап из темницы подземного гаража, врубает четвертую скорость, проносится по бульвару Беверли и прибывает домой через семнадцать минут.

В восемь минут восьмого она появляется в галерее «Бентли» на Робертсон-авеню, где должна встретиться с Локи и Дель Рей. Местечко не набито битком, но по крайней мере, народа хватает, чтобы всем приходилось повышать голос — и оттого кажется, что происходит какое-то событие. На Мирабель — узкая темно-синяя юбка до колена, туфли на низком каблуке и нарядный белый свитер, который выгодно контрастирует с каштаново-русыми, просто постриженными волосами. Локи и Дель Рей еще нет, закрадывается тревожная мысль, что и не будет. Они уже не раз бросали ее одну. Поскольку Мирабель никогда не показывает вида, предполагается, что она не огорчена, и Локи с Дель Рей не приходит в голову, что они ею подло пренебрегли. Взяв пластиковый стаканчик с вином, она принимается за то, что обычно делает на вернисажах, и это престранное занятие выделяет ее из прочей публики. Начинает смотреть картины. Превосходная маскировка. Стаканчик в руках диктует позу, и не приходится думать, куда девать руки, а картины на стенах дают повод на чем-то сосредоточиться в ожидании Локи и Дель Рей.

Двадцать минут спустя, девушки появляются, умыкают Мирабель и отправляются за два квартала в «Огонь», галерею авангардную — по крайней мере все ее таковой считают. На этом вернисаже сильнее праздничная атмосфера, чего всем и хочется, и некоторые празднующие даже вылились на улицу. Для Локи и Дель Рей это разминочная вечеринка перед их конечной целью — галерей «Рейнальдо». «Рейнальдо» представляет художников дорогих, она расположена в сердце Беверли-Хиллз и для заполнения ее вернисажей требуются самые миловидные девушки и самые авторитетные люди. Подкрепившись алкоголем в «Огне» — они знают, что бар в «Рейнальдо» недосягаем, — девушки едут в Беверли-Хиллз, паркуют и запирают машины и через бульвар Голливуд переходят к галерее. Протолкавшись и пролавировав через толпу, они оказываются у центра событий. На этой вечеринке нужен ограничитель громкости, но таковой отсутствует, и всем приходится напрягаться, чтобы расслышать друг друга, если, конечно, они не говорят одновременно. Локи и Дель Рей решаются все же на штурм осажденного бара, и сперва Мирабель держится неподалеку, но постепенно сутолока разделяет их, и она оказывается в свободной узкой колее, которая отделяет толпу от картин. Но на этот раз она не столько сосредоточена на картинах, сколько на людях и на том, что происходит в зале. В море черных платьев она единственная одета во что-то цветное, она же едва ли не единственная, на ком почти нет макияжа, не исключая и мужчин. Ее глаза обшаривают комнату и натыкаются на нескольких знаменитостей, одетых по последней моде а-ля странник-кочевник, и на нескольких чрезвычайно привлекательных мужчин, которые выучились производить очень соблазнительное впечатление, что из них выйдут преданные отцы.

Один из них в особенности занимает ее внимание — тот, что как будто не подозревает о своей привлекательности, этакий слегка растерянный и по-настоящему ищущий художник, про себя она так его и называет: Художник/Герой. Увидев, что он заметил, как она его разглядывает, Мирабель искусно переводит взгляд в сторону, и там видит абсолютную противоположность этому благолепному сиянию. Лиза. Лиза — одна из косметических девушек «Нимана», и Мирабель невольно вскидывается. Что Лиза делает здесь? Этой девушке не место на вернисаже. Здесь территория Мирабель, здесь мало иметь бросовый аттестат средней школы. Но Лиза на своей территории и вот почему. Лизе тридцать два, она из тех, кого именуют красавицами. У нее бледные рыжие волосы, которые ниспадают свободными локонами, и бледная кожа, не знающая солнца. Она стройна, у нес овальное лицо, у нее отличной формы ноги, обольстительно вправленные в туфли на высоком каблуке. Ее груди, пусть и преувеличенные, вздымаются над вырезом платья и манят к себе, успешно скрывая секрет своей искусственности. У нее сияющий вид — качество, которым Мирабель может похвастаться лишь в особых случаях.

Лиза носит высокий каблук даже в обеденный перерыв. Она вообще наряжается по поводу и без повода, поскольку убеждена, что без фурора, который производит ее гардероб, ей не удастся понравиться ни одному мужчине. Она обманывает себя, считая, что некоторым образом делает карьеру, не без секса устанавливая важные контакты с преуспевающими мужчинами. Мужчины ей подыгрывают. Они думают, что нравятся ей, что ее сладкие умелые руки — нечто не покупное. Эти мужчины позволяют ей чувствовать себя интересной. В конце концов, разве они не ловят каждое ее слово? Она считает, что лишь в совершенстве тела своего может быть любима, и ее диета сосредоточена на пяти воображаемых фунтах, которые отделяют ее от совершенства. Этот пунктик не подлежит обсуждению. Никакие убеждения, даже со стороны самых искренних любовников ее не поколеблют. Веселье, с точки зрения Лизы, — это пойти в бар и дразнить образованных мужчин своей мнимой доступностью. Развлечение — это распущенность, чем больше человек набьется в «мерседес» едущий на вечеринку на холмы, тем неоспоримее доказательство того, что она оттягивается. В свои тридцать два Лиза не ведает, что настанет сорок, и она не готова к тому времени, когда нужно будет действительно что-то знать, чтобы заставить людей себя выслушать. Ее крест в том, что мужчины, которых она манит своим внешним оснащением, воспринимают ее только примитивной областью мозга, той, что в детстве заставляла их тянуться к блестящим погремушкам. Немолодые мужчины, ищущие игрушку, и зеленые юнцы, движимые гормонами, забираются в эти области гораздо легче, чем трезво мыслящие мужчины под тридцать и чуть за тридцать, которые ищут себе жену.

Есть и третья категория мужчин, которым нравится Лиза. Это маниакальные собственники, и в жизни ей не раз придется пасть жертвой этого отвратительного явления. Для Мирабель идея стать предметом чьей-то одержимости заманчива и воплощает силу любви. Она, однако, упускает из виду, что мужчина впадает в одержимость красивой женщиной просто потому, что не хочет уступить право владения другому, а в женщин, подобных Мирабель, мужчины влюбляются потому, что им нужно что-то конкретное.

Мирабель отворачивается, чтобы ее не смущала эта алая Мэрилин. Разглядывая поверхность картины, она вдруг слышит разговор за спиной. Двое мужчин пытаются вспомнить имя художника, который использует слона в своих полотнах. Она мгновенно отбрасывает нью-йоркского художника Роя Лихтенштейна[5], поскольку разговор происходит на противоположном побережье.

— Вы имеете в виду Эда Руску[6]? — говорит Мирабель.

Оба мужчины прищелкивают пальцами и вступают в разговор с ней. После двух фраз она осознает, что один из них — неподражаемый и совершенный рассеянного вида Художник/Герой, которого она высмотрела за несколько минут назад. Это провоцирует в Мирабель некоторый всплеск красноречия, по крайней мере — в вопросах лос-анджелесского искусства, за которым она следит, посещая галереи и читая рецензии. В глазах Художника/Героя она предстает основательной, достойной внимания и неглупой. Потому Мирабель не шарахается, когда подходит Лиза, и принимает ее в группу, великодушно полагая, что, может быть, в ней ошиблась. Она не подозревает, что Лиза уже перехватила разговор своими блестящими глазами и направленным смехом, уже запала в мозговые щели Художника/Героя подпороговым посланием, что он ей нравится, и нравится сильно-сильно. Апеллируя к его наихудшей стороне, Лиза его постепенно подчиняет, и позже можно увидеть, как Художник/Герой берет ее телефонный номер. Мирабель не обескуражена тем, что мужчина не стал за ней ухаживать, поскольку ее собственный самоуничижительный настрой никак не допускает мысли, что такое вообще бывает.

Мирабель невдомек, что маневры Лизы направлены не на Художника/Героя, а против нее. Она не воспринимает, что была побеждена противником, которому желанно посрамить перчаточницу. Лиза же убеждена, что лишний раз утвердила превосходство отдела косметики над перчаточным отделом и тем самым над кутюрным отделом вообще.

На протяжении вечера Мирабель участвует еще в нескольких приятных беседах. Вдумчивая природа разговоров дает ей чувство, что именно этим-то ей и следовало заниматься, потому что это удается ей как нельзя лучше. После того как Локи и Дель Рей подбрасывают ее до галереи номер один, где припаркована ее машина. Мирабель едет домой, прокручивая в голове все наиболее изящные дискуссии вечера и взвешивая, чье мнение ей наиболее по душе.

Она ныряет под одеяло ровно в полночь, развлекшись напоследок тем, что кормит кошек из миски с надписью «Молодец, Песик!». Она закрывает глаза и шлепает пальцем по выключателю лампы. Через несколько мгновений уже в полусне, она чувствует, как что-то неприятное вторгается в ее мозг, задерживается там на долю секунды и пропадает. Она не знает, что это, но ей это не нравится.

Вторник

Стоит середина ноября, в воздухе пахнет Днем благодарения, а это означает, что и Рождество уже подрумянивается в духовке. Возрастает количество любопытствующих, и Мирабель больше не приходится стоять, облокотившись о прилавок, поскольку излюбленная поза может сойти с рук, только если нет ни единого покупателя на горизонте.

Пропустив обед, она идет к доктору Трейси — возобновлять рецепт на «серзон». Доктор задает Мирабель несколько вопросов — она отвечает правильно. Уже легче, а то запасы подходили к опасно низкой отметке, девушка рада, что прописанного хватит не на четыре дня, а на несколько недель. Ее страшат неожиданности: вдруг, например, доктору понадобится съездить за город, и она останется без таблеток. Заодно Мирабель берет и новый рецепт на оральные контрацептивы, которые принимает не то чтобы для контроля над рождаемостью, но больше в связи с тем, что в прошлом бывали неудобства с нецикличностью ее циклов.

Остаток дня у «Нимана» кажется чистилищем, поскольку вечером не намечается «арт-прогулки», и предвкушать нечего, и вообще ждать нечего. Она собирается почитать, может быть, порисовать или найти старый фильм по каналу классического кино. Может, удастся сообразить телефонный разговор с Локи. Под конец дня у Мирабель разламывается поясница и горят ноги. Она подготавливает кассу за добрых полчаса до закрытия — больше покупателей не будет, это ясно. Одно нажатие кнопки и — касса закрыта. С удовлетворением выйдя на несколько минут раньше, она садится в машину.

Улицы Лос-Анджелеса в преддверии праздников постоянно запружены. Даже объезды забиты, и Мирабель убивает время, строя планы на грядущие месяцы. С Рождества до Нового Года — в Вермонт, гостить у родителей и брата. Билет на самолет уже куплен за несколько месяцев вперед по феноменально низкой цене. На День благодарения пока не намечается ничего, и она понимает, что это нужно исправить. День благодарения в одиночестве — все равно что смертный приговор. В прошлом году приговор был изменен: в последнюю минуту ее пригласил на какой-то банкет гостивший в городе дядя, который там же в ресторане на нее и запал. Вечер был на редкость мрачный, поскольку общество подобралось то еще. Кучка зануд сидела над бифштексами, пыхтела сигарами, и объединяло этих людей редкое в эти дни качество — неблагодарность. Затем редко видимый родственник по материнской линии повез ее домой, будучи совершенно на рогах, и — якобы чтоб потрогать ее миленькое ожерелье — положил руку тыльной стороной ей на блузку и спросил нельзя ли к ней зайти. Мирабель посмотрела ему в лоб и сказала:

— Все маме расскажу.

Дядюшка прикинулся невинной овечкой, пьяно проводил ее до дверей, вернулся к машине и дал деру, почему-то — задним ходом.

Мирабель вдруг обнаруживает, что она уже дома, в памяти — ни единой подробности о том, как добиралась от «Нимана». Она загоняет машину в дощатый пенальчик гаража. И, подхватив пакет со снедью, сумочку и пустую картонную коробку, преодолевает два коротких лестничных пролета до квартирки, островком висящей в воздухе над городом Лос-Анджелесом. На лестничной площадке она принимается нашаривать ключ и, когда опускает на пол пакет с покупками, чтобы достать ключ из сумочки, то видит сверток, прислоненный к ее двери. Он обернут коричневой бумагой, прислан по почте и запечатан широкой упаковочной лентой. Размером сверток с коробку из-под туфель.

Плечом Мирабель распахивает дверь, слегка разбухшую после недели дождей. Кладет сверток на кухонный стол, насыпает в корытце две порции кошачьей еды и проверяет автоответчик. Никаких сообщений. Она садится за кухонный стол и ножницами разрезает невзрачную внешнюю оболочку свертка. Внутри бледно-красная подарочная коробка, обвязанная дорогим белым бантом. Она разрезает ленту, открывает коробку и видит слой папиросной бумаги. Поверх его в запечатанном конвертике — карточка с запиской. Она берет конвертик осматривает с лицевой стороны, потом переворачивает, разглядывает сзади. Ни отличительных особенностей, ни фирменных эмблем.

Она разворачивает папиросную бумагу, а внутри — пара атласных перчаток от «Диора»; те самые, что она же и продала в прошлую пятницу. Мирабель раскрывает записку и читает: «Я бы хотел с вами поужинать». Внизу подпись — м-р Рэй Портер.

Коробка остается лежать на кухонном столе в ворохе папиросной бумаги. Мирабель выходит из кухни и принимается нервно бродить кругами, время от времени возвращаясь к месторасположению коробки. Остаток вечера она к коробке не прикасается, боится ее пошевелить, потому что эта коробка ей непонятна.

Однообразие

Честолюбия в Мирабель примерно одна десятая процента от принятой нормы. Проработав у «Нимана» почти два года, она не поднялась по служебной лестнице ни на дюйм. Она считает себя прежде всего художником, поэтому выбор места службы не принципиален. Ей не важно, продает ли она перчатки, красит ли квартиры, ибо подлинная работа делается вечером при помощи художественных карандашей. Честолюбие к поденщине не применимо вовсе, и Мирабель обычно полагается на удачу, когда дело доходит до того, чтобы поменять нанимателя. Ей не приходит в голову, что некоторые люди дерутся за выгодное место, как уличные коты. Сама она представляет резюме, заполняет заявление и в конце концов звонит узнать, принята ли на работу. Обычно смущенный голос секретарши отвечает, что вакансия заполнена несколько недель назад. Такое неумение себя подать лишний раз убеждает ее, что она плывет по течению.

Вот посещает галереи и представляет свои картины дилерам она с воодушевлением. Она установила отношения с галерей на Мелроуз — там берут ее рисунки, и раз в полгода что-то продается. Но этого побочного дохода мало, и она остается продавщицей, а вдохновение, необходимое, чтобы рисовать, так выматывает. Да к тому же она действительно наслаждается «неймановским» однообразием. В каком-то смысле, когда она стоит за перчаточным прилавком, скрестив ноги в щиколотках, она — идеал, и ее радует умиротворение, которая приносит ей эта монотонная работа.

Поэтому, наткнувшись на Лизу в кафе «Часики», она обнаруживает в ней своего антипода. Как будто все до одной ее мысли, ее особенности, все ее убеждения вывернуты наизнанку и увенчаны рыжим париком. Лиза испытывает к Мирабель праздное любопытство, которое кошки испытывают к комкам пыли, и приглашает ее присесть рядом. Но и у праздно-любопытной Лизы есть коготки, она принимает самый что ни на есть благожелательный вид, чтобы исподволь выудить из перчаточницы максимум информации. Если бы Иммануил Кант[7], возвращаясь от своего психоаналитика, увидел эту трапезу, то сразу определил бы, что Лиза — чистый феномен без ноумена, а Мирабель — чистый ноумен и никакого феномена.

У Мирабель есть свойство вдаваться в пространные обсуждения повседневной рутины. В этом отношении они с Джереми — кровные родственники. О выкладке перчаток она может говорить без умолку. И что ее идеи по выкладке гораздо удачнее, чем принятая ныне у «Нимана» система, и что начальник раскипятился, когда она пересортировала их по размеру, а не по цвету. Сегодня она говорит с Лизой о сложностях работы у «Нимана», в том числе — и о личных недостатках своих многочисленных боссов. Что занимает немало времени, поскольку практически каждый у «Нимана» приходится ей боссом. Комментарии эти в устах Мирабель звучат не как критика, но как вежливые наблюдения, и, не сойти Лизе с места, если она понимает, что за этим стоит. Том, который регулярно таращится на Мирабель за обедом, заметил их обеих и, поедая сэндвич, пытается прочитать по губам, о чем они говорят. Он так же углядел, что ноги Мирабель слегка расставлены и образовалась узенькая щелка, через которую можно заглянуть к ней подальше под юбку. Из-за этого ему приходится просидеть за столиком чуть дольше, чем обычно, заказав десерт, напичканный калориями, которых он себе не может позволить. Однако периодическое шевеление ног девушки так распаляет Тома, что выделяется сжирающий калории адреналин. Внезапно инициативу перехватывает Лиза — она выгибает спину так, что груди рвутся на волю. Сгорание калорий благодаря всему этому приводит Тома к ничейному результату.

Мирабель рассказывает ей о таинственной присылке перчаток, по ошибке допуская Лизу в свой внутренний круг (состоящий из одного человека). Маска заинтересованности не спадает с Лизы, но на душе делается муторно, поскольку эта история произошла не с ней. Лиза в состоянии думать лишь о том, что тропка этого мужчины пролегла в стороне от ее орбиты. И потому она оделяет Мирабель настолько потусторонними советами, что та просто не силах их воспринять. Советы варьируют от игры в неприступность до проверки его кредитной истории и возвращения пакета невскрытым. Тема так возбуждает Лизу, что она забывает обо всех своих осторожных позах и выбалтывает свое тайное тайных и темное темных:

— Когда мужчина начинает за мной ухаживать — я точно знаю, чего он хочет. Он хочет меня выебать.

Спина Мирабель напрягается, а ее ноги рефлекторно сжимаются, заставляя Тома попросить счет.

— И если он мне нравится, я с ним ебусь напропалую, пока он не пристрастится. Потом я его обламываю. И тут он мой.

Это предел Лизиной жизненной философии во всей ее глубине и ширине. У Мирабель кофе застревает в горле, она впивается в Лизу таким взглядом, словно рассматривает впервые полученные снимки внеземной формы жизни. Потом уводит разговор в сторону — следует несколько реплик на другие темы, обеспечивающие Лизе мягкую посадку на планету Земля, и они, наконец, пополам платят за обед.

Призвав на помощь весь свой ум и интуицию, которыми не обижена, Лиза сосредоточила свой циклопий взор на мыльной опере площадью в четыре квартала — на Беверли-Хиллз — и отгородилась от собственной жизни. Устремленный вовне ум Мирабель собирает информацию — эта информация до сих пор отрывочна, и, чтобы отстояться, ей, наверное, потребуется несколько лет. Но Мирабель всегда чувствовала, что ее лучшее десятилетие наступит после тридцати, а поскольку ей пока все еще за двадцать — торопиться некуда.

~~~

Остаток дня и два следующих дня проходят в летаргических синкопах. Время течет слишком медленно, чтобы измерять его щелчками метронома, и ритм задают обеденные перерывы, часы закрытия магазина и клиенты, а ломается ритм лишь редкими всплесками любопытства по поводу интригующей бандероли и воспоминаниями о мужчине, который ее послал. По утрам иногда приходится заниматься делом, даже кое-что продавать, в промежутках между любопытствующими, которые в массе своей таращатся на перчаточный отдел как на допотопный снимок в стереоскопе. Уровень мозговой активности Мирабель, будь она отражена электроэнцефалограммой, большинство ученых определило бы как сон. Утром в четверг ее пробуждает к жизни восторженная японская туристка — вне себя от того, что ей посчастливилось наткнуться на перчаточный отдел, она покупает двенадцать пар перчаток и посылает их домой в Токио. Для этого требуется взять адреса, подсчитать расходы по пересылке, упаковке и заполнению подарочных карточек. Клиентка желает, чтобы название «Ниман» красовалось повсюду, в том числе и на карточках, и Мирабель звонит по всем отделам, чтобы отыскать карточки старого образца с тисненой эмблемой. Во вселенной Мирабель это равносильно тому, чтобы пробежать милю за три минуты — она совершенно измотана, киснет и настраивается лечь спать пораньше. Наконец, завершив последнюю деталь глобальной трансакции, она благодарит покупательницу единственным иностранным словом, которое обязаны знать «нимановские» служащие:

— Аригато.

Женщина берет свой чек, кладет его в сумку, которая уже ломится от ранее сделанных покупок, радостно благодарит Мирабель полновесным поклоном, пятясь делает двенадцать шагов к выходу, потом поворачивается и устремляется на запад к отделу модной одежды. Тут только Мирабель замечает, что рядом стоит мужчина — он говорит ей:

— Так вы согласитесь со мной поужинать? — А затем, поскольку она не отвечает, добавляет: — Я — мистер Рэй Портер.

— О, — говорит она.

— Извините за то, что вот так напрямик, — говорит он. — Но я пробую новый подход к жизни и в числе прочего — стараюсь быть прямее.

Пока м-р Рэй Портер объясняет, почему дерзнул послать перчатки, Мирабель его обмеряет. Ее интуиция, какой бы ржавой ни была, впитывает все одним махом и не издает тревожных звонков. Он одет в превосходный деловой темно-синий костюм, хоть и без галстука. Рост, размер, вес — нормальные во всех отношениях. Она снова проверяет его туфли, и — они хороши. И вот тут-то в эту долю секунды она впервые замечает, что ему, наверное, лет пятьдесят.

Мирабель напрочь забывает о запутанных наставлениях Лизы и просто спрашивает Рэя Портера, кто он. Он рассказывает, что живет в Сиэтле, но у него есть жилье и в Лос-Анджелесе, поскольку тут он занимается бизнесом. Она спрашивает, женат ли он, он говорит, что уже четыре года как разведен. Она спрашивает, есть ли у него дети, и он отвечает «нет». Вопрос, который она не задает, но который так и вертится у нее на языке: «Почему я?» В ходе этих тонких переговоров они определяют, что встретятся в итальянском ресторане в Беверли-Хиллз в восемь вечера в воскресенье. Она не разрешает забрать себя от дома, и м-р Рэй Портер не настаивает. Это освобождает ее от всяких беспокойств, которые могли бы препятствовать ужину с совершенно незнакомым мужчиной. Он держится располагающе, благодаря чему она раскрепощается, и они произносят ровно по одной полу-юмористической фразе каждый. Оба оглядываются по сторонам — не смотрит ли кто, и он похоже осведомлен о том, что продавцам не стоит у всех на виду болтать с клиентами, хотя и обратное распространено. Он удаляется, заметив как бы про себя, что, мол, вторично перчаточный отдел он отыщет только с помощью карты, добавляет что-то насчет того, как он рад, что она будет с ним ужинать, потом слегка краснеет и скрывается за углом.

Мистер Рэй Портер

Ничего особенно таинственного в м-ре Рэе Портере нет, по крайней мере — в обычном смысле слова. Он холостяк, он добр, он пытается поступать по совести, и — он ничего не понимает ни в себе, ни в своих отношениях с женщинами. Впрочем, истина о мужчине, который приглашает женщину на ужин, не перекинувшись с ней ни единым задушевным словом, напрашивается: м-р Рэй Портер ищет добычи. Он не знает Мирабель — он ее всего лишь видел. Он откликнулся на какой-то внутренний зов, но этот зов существует только внутри него. Пока. Он только воображает себе личность, в которой объединяется одежда Мирабель, кожа Мирабель, тело Мирабель. Он представляет себе удовольствие прикоснуться к ней и представляет себе удовольствие ее прикосновения. Она женщина — предмет, распаляющий в нем лучшие качества самца.

При помощи экстраполяции запястья он постигает рельеф ее шеи и представляет себе ложбинку между ее грудей и понимает, что может там сгинуть. Он не знает своих дальнейших намерений по отношению к ней, но не собирается добиваться желаемого любой ценой. Если бы он подумал, что навредит Мирабель, отстал бы. Но он еще не усвоил, когда и от чего людям бывает больно. Тонкости ускользают от него — до него не доходит, что не большие события сильнее всего ранят, но скорее — изменение в тоне, еле уловимый нюанс окончания произнесенного слова может перепахать сердце. Ему кажется, что в мире взаимоотношений человеческих нет доказанных общих истин, причинно-следственная логика не действует и его поиски единой системы бесплодны.

Влечение к Мирабель для него — не блажь. Он не из тех, кто рассылает перчатки кому попало. Его поступок — очень спонтанная и специфическая реакция на нечто в ней. Может, на ее позу, манеру, осанку — с расстояния в двадцать ярдов она выглядит искушенной и манящей. А может, она выглядит невинной и ранимой, потому что глаз не разглядеть. Что бы там ни было, все началось с малости, которую Рэй Портер не смог бы назвать и под пыткой.

Его небольшой дом на Голливуд-Хиллз со всей своей меблировкой рассказывает одну бесхитростную историю: у м-ра Рэя Портера водятся деньги. И их достаточно, чтобы не было никаких проблем, никогда и нигде. Тайну выдает освещение. Встроенные огоньки подсветки, смешиваясь с теплым светом ламп, образуют мягкое желтое сияние, которое подразумевает «декоратора». Дом, будучи резиденцией номер два, используемой только ради бизнеса, не наполнен личными предметами. Когда вы в отпуске, сходная безликость дорогих гостиничных номеров вызывает желание скинуть одежду и предаться ебле. В спальне имеется камин, напротив — старинная кровать с балдахином, по обеим сторонам которой стопки книг (все нехудожественные и в каждой по три-четыре закладки). Фасад дома глядит на тот самый вид Лос-Анджелеса, в котором Мирабель так запросто отказано.

Опрятность, которую дом являет каждым кофейным столиком, каждой гранью тумбочки в ванной — это не характеристика Рэя Портера. Однако опрятность — качество, которое он обожает и, следовательно, покупает, нанимая истовую горничную.

В гараже две машины. Одна — серый «мерседес», другая — серый «мерседес». Второй «мерседес» служит для складирования спортинвентаря. Чтобы не пришлось загружаться-разгружаться всякий раз, когда ему вздумается выехать. Рама велосипеда громоздится сзади, а в багажнике лежат роликовые коньки и теннисная ракетка. Когда м-р Рэй Портер искушает судьбу, выезжая поразмяться в потоке машин, то надевает доспехи XXI века — надежные, как встарь, но лишенные романтики: пластиковый велосипедный шлем с козырьком, наколенники и налокотники. Такие вылазки происходят независимо от времени года, иначе говоря, три месяца из двенадцати на м-ре Портере большие черные наколенники с шортами. Когда, оседлав велосипед, обряженный в свою сбрую, он катит по главной улице Сиэтла, единственное видимое различие между ним и насекомым — размер.

Кухня — самая никчемная часть дома. Со времени развода кухня — подобно гостиной в среднем американском жилище — существует только для блезиру. Ест он обычно в городе один или занимает вечер встречей с друзьями или с дамой. Ужины в дамском обществе, функция которых главным образом в том, чтобы скрасить ему одиночество с восьми до одиннадцати вечера, приносят больше тоски, чем год одиночного заключения. Ибо при том, что на вид это свидания, и на слух это свидания, да и результаты порой осязаемы — для него это не вполне свидания. Это дружеские вечера, которые иногда оканчиваются в постели. Он пребывает в заблуждении, что дамы непременно разделяют его взгляд на природу таких вечеров, и страшно удивляется, когда какая-нибудь из дам, с которой он встречался последние несколько месяцев и имел несколько сексуальных контактов, всерьез полагает, что между ними что-то есть.

Эти опыты заставили его крепко задуматься, чего он хочет и куда идет. В итоге раздумий он понял, что знать не знает ни что делает, ни куда идет. Его профессиональная жизнь в порядке, но в романтическом отношении он — юнец, и свои штудии в этом предмете начал с опозданием на тридцать лет.

Интерес к Мирабель исходит от той его половины, которая до сих пор считает, что можно обладать девушкой без всяких обязательств. Он верит, что может существовать с ней с восьми до одиннадцати, а по неурочным часам и неурочным дням интимный мир, который они создадут, будет прекращать свое существование. Он верит, что этот мир будет независим от других миров, которые ему вздумается создавать в другие ночи в других местах. И все это никак не должно влиять на поиск истинной подруги жизни. Он верит, что в этом романе отданное одной и другой стороной будет одинаково, что они оба увидят блага, которые получают. Но выбрав Мирабель только по внешности, он не осознает, что хрупкость, которую он учуял, ощутил, которая его приманила, пролегает глубоко через ее сердце, является слагаемым ее природы, которое невозможно отделить, чтобы он его трахнул.

~~~

Во взглядах на гардероб Рэй и Мирабель сходятся. Он любит одеться стильно, хоть и с поправкой на свой возраст. У него много костюмов из потрясающих тканей, и средства позволяют ему, допустив промашку, ее устранить. В шкафу висит его лос-анджелесская одежда, иными словами — он может кататься в Сиэтл и обратно налегке. Минус такого обзаведения в том, что когда он, приехав через три месяца, видит давно ненадеванную рубашку, ему кажется, что она освежит его облик. Его же друзья в Лос-Анджелесе смотрят на это совершенно иначе. Им представляется, что он опять напялил то же самое.

Нелюбовь к перевозке багажа, мало-помалу приведшая к покупке лос-анджелесского дома-шифоньера, проистекает у него из среднеманиакальной веры в эффективное использование времени. Пихаться с пассажирами у багажной карусели, высматривать свой номерок на одном из сотни одинаковых чемоданов, нашаривая как всегда запропавшую квитанцию — где логика? Нет времени изнывать — купи дом. Та же потребность поднять КПД властвует и в быту. Если Рэй Портер готовит завтрак, то сперва решает все вопросы на одном конце кухни, а потом берется за те, что накопились на другом. Метаться: к холодильнику за апельсиновым соком, потом к буфету за хлопьями, потом к холодильнику за молоком — никогда. Корень этого поведения — в логике, кротовой логике робота, нацеленного на эффективность.

Эта программа, к счастью, не вбита в него намертво. Она довлеет в рабочие часы, но дает слабину по вечерам и в выходные. Тем не менее, она способна принимать формы, за которыми неразличим первоначальный импульс. Влечение к Мирабель, к ее чистоте и простоте — производная этой программы: другие женщины не так экономичны.

~~~

Рэй Портер ставит машину и входит в дом наиболее рациональным способом. Он еще в машине и собирает свои бумаги, а гаражная дверь по сигналу с дистанционки уже закрывается. Это устраняет заминку на входе — можно не нажимать встроенную кнопку в кухне. Такие маленькие аббревиатуры жизни — его вторая натура. Бумаги он бросает в кухне, хотя место им в кабинете. Он захватит их на обратном пути. Сейчас в кабинет идти ни к чему, ибо надо заглянуть в гостиную — забронировать столик на воскресенье.

Он усаживается на диван включает телевизор, принимается за газету и в то же время набирает номер ресторана. Бронирует столик в небольшом, но приятном заведении на Беверли-Хиллз. Телефон знает этот номер наизусть. «Ля Ронд», итальянский ресторан под французским именем (кулинарный привет французским шато на Родео-драйв с их итальянскими портиками) обеспечит покой и уединение немолодому мужчине и его двадцативосьмилетней спутнице, которой на вид двадцать четыре. Насидевшись у телевизора и налиставшись газет до абсолютной одури, он берется за то, что умеет лучше всего. Поднимает взгляд к окну, где пейзаж обратился уже в черный бархат, усеянный блестками огней, и принимается думать. В голове проносятся логические цепочки, компьютерный код, рассуждения «если — то», сложные математические конструкции, слова, алогизмы. Обычно все эти цепочки повисают в пространстве или приводят к пустопорожним выводам; изредка — складываются в то, что можно продать. Как раз способность к абсолютному сосредоточению принесла Рэю миллионы долларов, а как это вышло, нормальному человеку и не объяснишь. Ну разве что: источник Рэевых доходов таится глубоко в сердце той незаменимой компьютерной программы, на которой нынче зиждется мир. Богатства Рэя не запредельны, ведь его лептой была всего лишь короткая строчка первичного кода — он ее запатентовал, а им она пригодилась.

Сегодняшний мозговой промысел поживы не принес, и Рэй в итоге звонит в Сиэтл своей любовнице, то есть, на самом деле, он думает: приятельнице из Сиэтла, с которой у него бывает секс, но которая не питает иллюзий.

— Приветик.

— Приветик, — отзывается она. — Что поделываешь?

— Таращусь на свои коленки. А так — ничего. Ты как?

Она отвечает:

— Вполне. — Расстроена чем-то, он это чувствует. И пытается копнуть поглубже. В ответ на него изливаются песни, относительно работы главным образом, он весь внимание, ни дать, ни взять Джон Грей[8] у разбитого семейного очага. В конце концов разговор глохнет — кончилось топливо.

— Ну, вот и славно, славно пообщались. Увидимся, когда вернусь. Кстати, я тут подумал: надо тебе сказать — у меня свидание в воскресенье. Просто подумал: чтобы ты знала.

— Да-да-да, — срывается она. — Только не надо мне все рассказывать, не надо, держи при себе.

— А что, не стоило говорить? — удивляется он. — Не стоило, да?

Она пытается объяснить, но у нее не получается. Он пытается понять, но у него не получается. Логика здесь не применима, это ему ясно, и он просто мотает на ус.

Эти данные, эти упражнения в познании женской души на практике, по книгам и по советам знатоков, и чаще всего — под градом адресованных ему обид, никак не подверстываются к его жизненному опыту, и он завел для них отдельный банк памяти. В банке памяти царит неразбериха. Иногда его рациональное «я» берется за наведение порядка, как мальчишка за уборку своей комнаты. И вот все разложено по полочкам, но не проходит и двух дней, (метафора продолжается) как комната опять вверх дном.

На шестом десятке лет контакты с женщинами для Рэя Портера стали, пожалуй, основой нравственного развития. В общении с балеринами и библиотекаршами, суховатыми приличными особами и заполошными дурами он коллекционирует боли и радости. Он, как ребенок, учится узнавать кипяток на ощупь, надеясь вывести стройную жизненную философию — или хотя бы философию взаимоотношений, — которая затем преобразуется в инстинкт. Эти исследования, замаскированные под распутство, необходимы, поскольку в юности он не сумел как следует понаблюдать за женщинами. Не разбил их на подвиды, не систематизировал их неврозы, чтобы потом узнавать с полувздоха. Сейчас он проходит коррективный курс «Основы ебли», учится реагировать на гневные обличения, внезапные закидоны, оскорбления и недоразумения — на все то, что, как ему кажется, составляет неизбежный вывод из сексуального силлогизма. Однако ему невдомек, какую серьезную задачу он решает: он считает себя кайфующим холостяком.

Сегодня вечером он звонит в ресторан и заказывает на дом ужин, сообразный его пятидесяти с хвостиком. В Лос-Анджелесе с этим легче, чем в Сиэттле, ведь по всей стране обеды на дом доставляют с нагрузкой из жира и холестерина. Тогда как в Л. А. стоит только заказать вегебургер или суси — их мигом привезут к вашим дверям, каким бы запутанным ни был маршрут. В Лос-Анджелесе живите вы хоть в самой захудалой квартирке, в самом захолустном тупичке, в доме дробь четыре — спустя двадцать минут после вашего звонка в дверь постучит уроженец дальних стран и протянет вам жареный во фритюре ямс с морковной отбивной. И если бы одинокую трапезу Рэя транслировали через спутник, весь мир узнал бы, что миллионеры тоже кушают из бумажных пакетиков, стоя на кухне. Даже Мирабель себе такого не позволяет, ведь собственноручное приготовление ужина — великолепный способ убить время, и одинокому человеку лучше стряпать как можно неторопливее.